Чародейка

— Менталистика — это наука, работающая с сознанием живых существ и осуществляющая управление им посредством магии. Не бывает такого, чтобы менталист вывернул недругу руку, бывает так, чтобы менталист внушил объекту, что ему срочно нужно свою же руку сломать.       Но я уже где-то это слышала. — …менталистика бывает разной. К сознанию существа можно подключиться, используя его пять чувств, чтобы следить за миром также, как и он, а можно менять его восприятие реальности. Можно читать чужие мысли, передавать свои другим… И совсем другое дело — управлять ими. Всегда есть возможность сделать так, чтобы человек думал о чем-то конкретном, или взгляд следил только за одной точкой, или слух ловил только нужные менталисту слова… Вам кажется, что это сложно? Да, это страшно сложно. Учатся этому годами, а результаты появляются не всегда. Обычно на менталистов идут те, у кого в этом есть врожденный талант, а для остальных это будет лишь тратой времени.       Я закрыла лицо руками, опираясь локтями на стол, и мне вдруг стало невыносимо досадно. — Но бог бы с ним. Даже если вдруг случилось так, что вы освоили все вышеперечисленное, то, сталкиваясь с таким направлением менталистики, как псионика, в вашей голове может случиться внезапный коллапс. Объясню, почему. Менталистику условно можно поделить на две стороны. Одна — это пассивная менталистика, а вторая — активная. Так вот последняя называется псионикой, и это самый огромнейший раздел данной науки, работать с которым без таланта просто бесполезно. Я говорю уже не просто про гены, а именно что талант. Если вы не потомственная фея или ведьма, практикующая работу с чужим сознанием, то псионику вам не освоить никогда. Псионика — это то, что можно описать одним словом внушение. Можно внушить, к примеру, человеку любое желание, любую мысль. Но не эмоции. Этого, ребята, менталисты не умеют. Есть такая хитрость: можно внушить мысль о том, что человеку тревожно, и он, под влиянием силы этой мысли, естественно, будет считать, что он в тревоге, и начнет волноваться по-настоящему.       Мой мозг, казалось, начал раскалываться на части. Я уже не слушала Александра, потому что это было бесполезно, и мне внезапно сделалось очень обидно. — Еще можно внушить какой-либо образ…       А в моей голове одновременно с голосом Александра прозвучал мягкий тембр Палладии, заканчивающий предложение: «…какую-либо форму, звук, идею…»       «Сильных менталистов-людей можно посчитать на пальцах одной руки. Дано не каждому. Обидно? Да. А эльфам еще обиднее. Ген менталистики по чистой крови очень часто не передается, а на планете с одной единственной расой и вовсе вырождается с каждым годом», — говорила Палладия мне.       И то же самое только что повторил Александр.       Почти слово в слово. Те же жесты, та же мимика. То же выражение шутливой досады.       «Знаешь, а я ведь так и не смогла доучиться на ауролога. Не потому, что способностей не было, а потому что курс был очень сложным и очень непопулярным… Мое студенческое поколение было тем, на ком все это кончилось». — Когда мое поколение только-только бралось за магию, этот курс в Бете был уже закрыт, и, к слову сказать, только в Бете и преподавался. Сложный он до жути, еще хуже, чем вся псионика, потому что грани человеческой души — еще большая загадка, чем количество звезд во вселенной.       «Эта преподавательница, которая была единственным профессиональным аурологом на всю систему Магикс, решила, что учить в многопрофильной школе всего лишь двух заинтересованных студенток — это ниже ее достоинства, и она спокойно ушла, заявив, что теперь настала счастливая пенсия. Это случилось внезапно, прямо среди второго курса, и после этого на каникулах я летала на Андрос, узнавшая, что там она дает частные уроки, но уговорить ее позаниматься со мной я так и не смогла. Она лишь отнекивалась, говорив, что все ее время занимает внучатый племянник, и что брать больше она никого не намерена. Я тогда не стала ее уговаривать и упрямиться, да и дела были поважнее, и потому на аурологию, хотя она была мне очень интересна, я забила болт». — Огорчу я вас еще и тем, что менталистика — предмет настолько неодносложный, что существуют отдельные лекции по теории, и отдельные уроки по практике. Сначала тренируются на лягушках, — улыбнулся Александр, — а потом и на дичи покрупнее. К слову сказать, в менталистике аурология раньше считалась одним из разделов, но совсем недавно ее вынесли, как отдельную дисциплину, и с тех пор она канула в лету. Про недавно я имею ввиду лет десять-пятнадцать. Почему? По-настоящему талантливых и заинтересованных мало, профессия непопулярная и сложная… В перспективе, конечно, заманчивая, но проще развивать реальные навыки, чем призрачные надежды.       «Почему-то я считала, что, как менталистке, замечательно освоившей даже псионику, аурология будет мне посильна… Но я была такой дурой. Аурология — это про душу, а не про разум. Там много эмоций, чувств, аффектов, переплетений, энергии, силы… и все это вперемешку… Я улыбаюсь, думая об этом. Вот ты бы, возможно, хорошо освоила аурологию, если бы хотела, но менталисткой при этом могла бы стать быть ужасной. Нет, не смотри на меня так, я просто шучу…»       Нет, ты не дура, Палладия. Это я дура.       Истина была перед глазами. Мир так тесен… так невыносимо тесен. И ответы были совсем под рукой. Просто Александр — талантливый ауролог, закрывший свою душу от чужих глаз, закопавший свои глубинные эмоции, оставив их только себе…       Александр с Андроса? С Андроса. Лет пятнадцать назад сколько ему было? Десять? Одиннадцать? Он молод, а значит это может быть. Похож ли он на талантливого и перспективного юношу, которого бабушка захотела обучить своему искусству? Похож. Если Митиас каждый урок на моей памяти появлялся телепортацией, что не каждому дано, то разве я могла о нем судить, как о слабом и неспособном маге? Не могла.       Горькое разочарование прилипло к душе пополам с кислым сомнением. Да, он с Андроса. Да, у них с Палладией, возможно, нет, даже не так, точно был один и тот же очень авторитетный преподаватель. Но это же не дает ответ на вопрос, почему он закрылся от мира! Обычные люди никогда не стесняются обнажать ауру, она у них всегда на виду, открытая и ощутимая. Разве имеет он на это право? Разве он имеет слишком большие и страшные секреты, чтобы скрывать от иных людей свое естество? — Естественно, имеет, — говорила моя благоразумная сторона. — Ты тоже имеешь тайну, которая, будучи разглашенной, перевернет с ног на голову всю твою судьбу. Ты этого хочешь? Лоура! В тебе сейчас говорят не лучшие чувства. Они чуждые, новые, да, но точно не полезные, и до добра такие размышления не доведут никогда. — Какие такие новые чувства? Что за вздор! У меня появилась возможность разгадать загадку, которая по силу только мне одной, и разве я что-то теряю, удовлетворив свое любопытство? — злоба сочилась из какого-то уголка сердца, заставляя меня метаться из крайности в крайность, сомневаться и страдать из-за этих сомнений, а голоса в голове все никак не затихали. — Это не любопытство, Лоура. Это эгоизм! Ты третий день в Магиксе. Третий, понимаешь? Это всего лишь отголоски чужих эмоций. Ты и раньше страдала от этого, еще на корабле, помнишь? Там ведь твое окружение не было завистливым, эгоистическим и злым. Тебе всего лишь нужно научиться управлять… — Не было злым? — перебил один другого. — М-ха-х, ты, видимо, плохо знаешь Марфу. Но что я перед тобой распинываюсь? Ты и сама осознаешь, что мое расследование не сделает ему ни холодно, ни жарко. Я не болтунья и не сплетница. Я лишь узнаю, что он скрывает, почувствую его, загляну внутрь души… И интерес сразу же спадет, и я буду удовлетворена, но при этом никто ничего не узнает. — Ты слепа и глуха на очевидные вещи! Люди не для того закрывают себя от общества, чтобы кто-то считал, что залезть в это дело — его долг! — Ему ничего не будет, — прорычал голос, полный презрения. — А что при этом будет тебе? Остановись, пока не потеряла остатки здравого смысла! — отвечал другой, обеспокоенный и тихий.       Когда я успела стать такой? В какой момент мои противоречия и сомнения вылились в раздвоение личности?       А я все никак не могла успокоиться, хотя вскоре тревожные вопросы Сири вывели меня из транса. Лекция давно закончилась. На преподавателя сыпались вопросы по теме, на которые он отвечал, а Анданте легонько обняла меня одной рукой за плечи, заглядывая в мои глаза. — Тебе плохо? — Плохо, — ответила я сдавленно. — Есть конкретная причина? — заботливо поинтересовалась соседка.       Я потерла пальцами правой руки брови, переносицу, затем и щеку, но стыдливое смятение краской застыло на моем лице, никак не оттираясь, словно прилипшее. Я попыталась улыбнуться вполне искренне, потому что чувства, направленные от Сири ко мне, согревали и успокаивали, но получилось все равно как-то вяло. — Я запуталась, Сири. Кажется, в борьбе за сердце Митиаса я тебе, все-таки, не конкурентка. — Еще бы… — удивленно округлила глаза блондинка, ожидавшая не этого ответа. — Его же за совращение несовершеннолетних посадят. К чему тебе такой геморрой — любовника из тюрьмы вытаскивать?       Я неловко засмеялась, стыдясь своей глупой реакции, а Сири выдохнула, поняв, что раз я еще могу шутить и отвечать на шутки, то все хорошо. По крайней мере, состояние мое стабилизировалось, а каша в голове перестала быть кипящей.       Александр объявил, что столовая сегодня будет подавать и обед с ужином, даже несмотря на выходной, а сам телепортировался из зала, попрощавшись и объяснившись тем, что ему еще нужно предупредить об этом остальную часть учениц. Сири высказала желание пойти и плотно поесть, но я отказалась, потому что чувствовала себя неважно, и мне казалось, что от любого кусочка пищи меня стошнит.       Когда я дошла до комнаты, силы остались только лежать. Стоило привести себя в порядок и понять, как я вообще докатилась до всего этого, но моральное опустошение гулко билось со словами «ты сейчас недееспособна, смирись».       Если это будет продолжаться и дальше, то из Беты я уйду раньше, чем меня исключат за неуспеваемость. Потому что в таком состоянии невозможно делать ничего. Ты лежишь, думая, что все скоро станет в порядке и пройдет, а становится лишь хуже, ведь ты занимаешься самокопанием, анализируя корень проблемы, а самокопание еще никогда не приводило ни к чему хорошему.       Когда я научилась испытывать въедливую эгоистичную любопытность? Откуда во мне злоба? Откуда желание потрогать и подуть на чужие раны?       Вспышкой света в мою темную комнату ворвался Тиф, не вызвав своим появлением ни восторг, ни ужас. Все эмоции выгорели, осталась только скупая мимика, и я прошептала своему любимому существу тихое «привет», пытаясь разглядеть его с неудобного лежачего ракурса.       Он подбежал ко мне на своих мягких розовых лапках. Сам он, казалось, подрос, и шерсть его стала еще гуще. Серая, мягкая, теплая… Морда Тифа вытянулась, и взрослый пес был похож на молодого волка.       Большие и черные умные глаза смотрели на меня с немой грустью. Он был таким радостным, махал хвостом, когда телепортировался, а сейчас… это все из-за меня? Неужели он все это чувствует? — Тиф, иди сюда, — попросила я его, и пес откликнулся на мою просьбу, забравшись на кровать и прижавшись к моему боку. — Я так запуталась… я не знаю, как мне жить с моей силой. Она вредит мне. Она пугает меня.       С ощутимым, совсем неживотным беспокойством он тихо гавкнул, как бы говоря: «мне жаль». — И мне жаль, Тиф. Мне жаль, что я себя не понимаю.       Пес положил свою лапу мне на руку, прочертив ей линию моего плеча, а потом начал тереться о него своей пушистой теплой щекой. — Одиночество — это бич всех народов. Я не убью себя этим, нет. Но страдать еще буду много, если за короткое время не пойму, как мне быть эмпатом себе не во вред. И менталистом я уже не стану. Мысль о том, чтобы рыться в чужой голове, завладевая мыслями и знаниями, предназначенными не мне, страшная. Чувства человека — это его искренность, она всегда открыта. Так мы понимаем других и чувствуем настроения друг друга. На этом строится доверие. Но мысли…       Я остановилась на полуслове, пораженная тем, с каким понимание и сочувствием, казалось бы, смотрел на меня обычный пес в этот момент.       Обычный пес… нет. Да разве ж он обычный? Межгалактический волк во плоти. Бродит, где и когда хочет, путешествует… иногда возвращается к хозяйке, спрашивая, как у нее дела…       А к хозяйке ли? Могу я так назваться ему? Наверное, нет. Он очень умный пес, вряд ли его знакомства в огромной вселенной ограничивается одной лишь мной. Да и взгляд у него очень умный, едва ли не мудрее, чем мой.       И тут меня напрочь заклинило. Я резко встрепетнулась, забыв, как до этого у меня болела голова.       Взгляд, взгляд… события полувековой давности… я сижу на лугу, собирая полевые целебные цветы, а рядом со мной резвится беззаботный и маленький песик, шутливо сверкая белыми глазами.       Белыми!       «На самом деле, — вспомнила я как-то судорожно слова Палладии, воскрешенные из памяти. — Менталисты, даже если умеют, пассивное подчинение, не замечаемое жертвой, использовать не будут, потому что обычно у подчиняемого во время такого заклинания изменяется цвет глаз. Очень часто именно на тот, который имеет непосредственно подчинитель, но иногда просто магической дымкой радужки затягиваются… тут и догадаться нетрудно, взглянув на себя в зеркало, или знакомый сразу же тревогу забьет».       Если ты, конечно, не собака. — Сиди тут! — я даже неожиданно для себя очень громко рявкнула и вскочила с кровати, забыв в момент про всю свою горечь и усталость.       Я, рвано дыша и не шибко быстро соображая, на световых скоростях помчалась в библиотеку, про себя, как молитву, повторяя: лишь бы это была только обычная особенность странствующих по галактике волшебных собак!       Лишь бы только это было не то, о чем я подумала! Лишь бы это все была только одна моя паранойя!       Красота и степенность библиотеки поразили меня. В спешке я не стала вглядываться в детали, но и интерьер, и систематизация книг оставляли хорошее первое впечатление, даже если ты бежишь куда-то, как резаная, в поисках какой-то одной маленькой, но важной истины.       Я быстро нашла нужный мне справочник и, сев на одно из предложенных читательский кресел, начала листать оглавление. Наткнувшись на «серошерстного межгалактического волка»* и статью о нем, я открыла страницы, уже понимая, что могу там увидеть.       Все верно. Глаза у них в ходе эволюции ослепли, потому что слишком частые и яркие телепортации портили их предкам зрение, и радужка в итоге слилась с белком, хотя зрачок все еще мог принимать потоки больших колебаний световых квант. Но сильнее всего у них теперь развито тепловое ощущение и эмпатство, позволяющее отличить живое от неживого, а доброжелательное от настроенного агрессивно. Это значит, что они все-таки видят, а чувствуют очень даже прекрасно, и в теории подчинить их, сделав объектом наблюдения, ничего не стоило опытному магу-псионисту.       Черт. Черт, черт! ЧЕРТ.       Это даже не смешно. Это даже не нормально. Это… это безрассудство. Кому это понадобилось? Зачем?       Тиф… он… он всегда был со мной, когда я только начала выходить в лес… а когда я была одна себе на уме, вообще никуда далеко не убегал… телепортацию его я видела всего пару раз, когда он ночью, видимо, скрывался в нашем доме от даркаровых чудищ. А ведь кто-то мог просто смотреть на мир его глазами, и иногда, совсем изредка, навязывать какую-либо волю, что он находился всегда только со мной и только рядом…       Моя голова поникла сама, и душа скомкалась в комочек. Я захотела заплакать, и я заревела. Тихой и одинокой песней. Слезы меня не успокаивали, а душили…       Потому что, если это не отец, то я не знаю, кто.

***

— Эй, Алекс, как ты тут без меня? Уже соскучился?       Я, отвлеченный голосом девушки, уже и забыл, какой параграф и в какой книге хотел найти для того, чтобы подготовиться к завтрашней лекции по магфилософии, и обреченно вздохнул этой досаде.       Грациозной и кошачьей походкой от бедра, она, держа за ручку маленький красный чемоданчик, двинулась от проема двери к своему столу, стоящему напротив моего, но около противоположной стены. Я думал, что работа в приемной комиссии поохладит ее пыл и практически ощущаемое кожей кокетство, однако, похоже, на эту бесстыдницу не действовало ничего. Я могу лишь посочувствовать ее будущему мужу, лишь с той поправкой, что это буду не я.       Она и сама была вся в красном. Юбка, как обычно, в клеточку и короткая, монотонный бордовый бюстгальтер, белый топ-сеточка и подведенные белым губы и ресницы. Высокие красные каблуки с белоснежными туфлями-лодочками… и глаза, хитрые, блестящие пытливым ожиданием.       Приземлившись на свое кресло, она с напускной усталостью откинулась на его спинку, поправив черные вьющиеся волосы мимолетным дерганым жестом. — А я так замучалась там сидеть… все думала, думала о тебе, о том, как ты поднимаешь моему предмету рейтинг… — как бы легкомысленно протянула она, завивая на тонкий пальчик локон и поглядывая на меня с нескрываемым озорством. — Чем меньше студенток, тем меньше хлопот. Я запугал их всех, сделав тебе одолжение, — спокойно отозвался я, не обратив внимание на всю эту театральщину.       С каждым годом Химеус бесит меня все больше и больше, но, что примечательно, лишь одна только магия помогает мне сохранять душевное равновесие и не перегибать палку.       Я и раньше думал, что без уделения внимания она отпустит свою дурацкую девичью влюбленность, но эта дрянь продолжается уже который год. Мало ей было быть моей ученицей. Чтобы только видеть меня каждый день и жить рядышком, она пошла еще дальше… и теперь мне стало гадко даже дышать. А она как-то умудрилась выбить себе место у директора в одном со мной кабинете.       Я Алеину просил долго, упорно и убедительно, уволить ее к чертовой матери, но она лишь плечами пожимала, говоря, что учит девушек Химеус хорошо, а не дать молодым и амбициозным магам шанс на реализацию своих глубоких знаний — грех.       Грех — это совращать меня каждое утро, испытывая мое не железное терпение. Я мужчина, а чувствую себя каким-то запретным плодом, который срочно нужно достать и прибрать к рукам.       Я думал, что после работы в Омеге педагогика будет самое что ни на есть замечательное продолжение карьеры, тем более, что возиться и обучать я любил, но девушки-старшеклассницы, теперь-то уж я твержу это всем, не люди.       А изверги. Только вот Химеус их всех превзошла, перепрыгнув на голову.       Теперь она преподаватель менталистики. Я рад за нее. Работа перспективная, зарплата замечательная, навыки никогда не теряются, знания в голове обновляются ежегодно. Это хорошо, что она выбрала этот путь, но почему из-за меня, и почему так настойчиво, мне не понять никогда.       Я, слава богу, был достаточно силен для того, чтобы эта сопля не смогла залезть мне ни в эмоции, ни в голову. На Омеге это было обязательно для всей стражи, потому что многие опасные преступники и чудища умели играть с чужими мозгами и душой. Там мы просто защищали себя и перестраховывали других. Это было частью всеобщей безопасности. Но, милостивые феи, разве я мог предполагать, что сокрытие ауры так сильно мне понадобится в обычной повседневности профессора? — Ха-ха, да не шути так, не шути, милый. Ты, наоборот же, звезда… Жаль, что я потеряла на Ядаствисе столько времени, мы могли бы сходить куда-нибудь… — На Ядаствисе ты потеряла совесть и тактичность, став еще развязнее. Проявляй уважение ко мне и сиди молча. Я работаю. — Ты такой сексуальный, когда злой, — промурлыкала Химеус, сложив ногу на ногу и проведя пальцем по губе. — Ну, хорошо… работай, коль угодно… но имей ввиду, когда рабочий день закончится, я буду ждать у себя.       Она лукаво и изнеженно улыбнулась, и, быстро цокая каблучками, удалилась из комнаты, напоследок вильнув бедрами и вздернув подбородок в превосходстве.       Я неосознанно сжал пальцы в кулаки прямо вместе с важными документами, все еще пялясь на дверь, из которой вышла Химеус. — Когда-нибудь, слышишь, когда-нибудь, но я тебя убью, — тихо прошептал я, понимая, что остаток дня работать уже не смогу.       Или остаток года. Или остаток собственных дней, пока рядом существуют Химеус и ее вездесущий досаждающий взгляд.