Лишь в небе с драконом нежнейший вальс

      — Сестра-а-а-а-а, вставай! Я приготовила завтрак!       По двери забарабанили кулаками. Я накрыла голову подушкой — жест безысходности от того, что снова нужно вставать и идти в школу. Тамако не переставала бить в дверь: это занятие явно доставляло ей удовольствие. Я всё же медленно встала и крикнула:       — Всё-всё, цербер, я поднялась.       — Ну и соня ты, сестрица! Родители уже ушли.       — И слава богу, — проворчала я, открывая дверь. Тамако стояла, опершись на стену, уже одетая в тщательно отглаженную форму средней школы. Все знакомые семьи упорно утверждали, что мы очень похожи, чем, вероятно, обижали мою младшую сестрицу. Она носила свою внешность, как сокровище, и ухаживала за собой соответственным образом. Что уж там, было о чем заботиться. В свои четырнадцать она выглядела старше, чем я, но в то же время милее… и более по-девчачьи, что ли. Её каре чёрных волос никогда не отрастало длиннее, чем на пять сантиметров ниже мочек ушей; идеальная кожа лица буквально светилась здоровьем и кричала о её правильном питании; тёмные глаза никогда не смотрели угрюмо, как часто делали мои, а пухлые губы всегда изгибались в приветливой улыбке. Даже когда перед ней стояла заспанная, взъерошенная, злая старшая сестра.       — Мне бы спать, как ты, Тихиро, — сказала она, — но ты же знаешь, я просыпаюсь в пять тридцать и всё, как рукой сон снимает. Я тебе даже завидую.       Ничего не ответив, я пошла в ванную. Приняла душ, умылась, на ощупь собрала волосы, отросшие до лопаток, в привычный высокий хвост; после быстро поела и взяла обед, который, как всегда, приготовила Тамако. Меня на кухню не заманишь и метлой, да и мама с сестрой давно на это плюнули. На мне была уборка всего нашего дома, и вот с этим никто не справлялся лучше, чем я.       Душ, хвост, завтрак, снова комната и сборы в школу. Мой замкнутый круг рутины, ненадолго прерванный каникулами, бесспорно, вселял уверенность в завтрашнем дне, но и отнимал все силы. Как это Тамако удаётся всегда быть такой весёлой? Но я знала ответ на этот вопрос и, завязывая галстук, сказала, глядя в глаза своему отражению:       — В её жизни не было купален Абурая.       Те, кто давно не видел меня и случайно встречал, например, на рынке, неизменно говорили мне одно и то же: «Ты совсем не изменилась, Огино-сан». Я, кажется, действительно мало поменялась. Об этом мне говорили не только старые знакомые, но и детские фотографии. Разве что выросла и осунулась: к счастью, ушли мои детские щёки, но я стала до того нескладной, что каждую новую школьную юбку приходилось подшивать. Изменились и мои глаза, в которых будто выключили свет. Мама всё вздыхала, глядя на меня, но давно перестала спрашивать, что со мной не так. Папа тоже махнул рукой. Ну, грустит и грустит. Кто в моём возрасте не подвержен печали без видимой причины?..       Я открыла полупустую шкатулку с украшениями и посмотрела на свое главное сокровище. Тонкая розовая веревочка, которой я долгие годы подвязывала волосы, как всегда, приветливо мигнула мне, переливаясь на ненадолго вышедшем из-за туч солнце. Только она и поддерживала меня, напоминая, что всё происходило наяву, что образы из снов, которые я переносила на бумагу, не были порождением моей фантазии.       Но всё же я больше не носила эту резинку. Не хотела привлекать внимание, да и отчаялась встретить того, кто смог бы узнать предмет из мира духов.       Тамако снова позвала меня. Я закрыла шкатулку, взяла сумку и вышла из комнаты. Первый день первого триместра предпоследней ступени старшей школы. Не хотелось опаздывать.

***

      По пути в школу Тамако перехватили её болтливые подружки. Они вскользь поздоровались со мной и окружили сестру, явно надеясь разделить нас. Тамако неловко улыбнулась, я пожала плечами и помахала ей, замедляя шаг. Не приклеить же девчонку к себе. Дальше я шла одна, морщась от холодного ветра и моросящего мелкой водной пылью дождика. Я любила такую погоду за то, что она не была похожа на самые яркие летние дни в моей жизни, но в тот день мне было совсем не радостно. Сердце сжималось без видимой причины, а между ребер будто положили тяжелую металлическую пластину и приказали нагревать её своим теплом. Я подумала, что это последствия бессонной ночи и внезапной борьбы со словами. Развить мысль мне помешал тонкий голос, раздавшийся за моей спиной:       — Тихиро-тян!       Я обернулась и улыбнулась. Меня окликнула Хироко Кодзима, моя единственная подруга. В детстве она чем-то серьезно переболела, из-за чего врачи не разрешали родителям отдать дочь в школу ни в шесть, ни даже в семь лет. Так, Хироко недавно исполнилось восемнадцать. Почему-то из-за этой небольшой разницы в возрасте одноклассники всегда относились к ней настороженно, несмотря на то, что девушка была симпатичной, доброй, всегда готовой помочь и талантливой: голос Хироко, пожалуй, самый чистый из тех, что я когда-либо слышала. Мне было всё равно, сколько ей лет, когда в средней школе мы оказались в одном классе. Я тоже была белой вороной в нашем школьном обществе. Наверное, это и сдружило нас. Мы проводили вместе не так много времени — у Хироко было много дополнительных занятий, помимо школьных уроков, — но в школе были практически неразлучны. Хотя, что и говорить, о своем путешествии в мир духов я ей никогда не рассказывала. Я вообще никогда ни с кем об этом не разговаривала, как и Хироко о своей болезни. У всех есть свои тайны.       — Хироко-сэмпай, — как всегда, со смехом откликнулась я, — привет! Я даже не опаздываю, надо же.       — Я хотела сказать тебе то же самое, — Хироко натянула длинный шарф повыше, оставив открытыми только глаза в серых линзах, — погода просто кошмар!       — Не говори… — я зевнула. Подруга тихо хмыкнула:       — Опять без меня развлекалась?       — Ага, именно. Просто плохо спала.       — Нервничала из-за начала года?       — Наверное, — не моргнув и глазом, солгала я, — не верится, что скоро всё это кончится. Целая эпоха.       — И куда деваться после этой эпохи…       — Ты уж куда-нибудь денешься, Хироко-сэмпай. Можно петь в кабаре, например…       — Ну и шуточки у тебя, Тихиро, — покачала головой Хироко, но все-таки рассмеялась.       Мы зашли в школу, переобулись и сняли верхнюю одежду. Линейка, возвещающая о начале нового учебного года, прошла, как всегда, очень скучно. Директор бодрым голосом провозглашал прописные истины: учиться старательно, не пятнать честь школы, помогать товарищам. После линейки по дороге в класс мы с Хироко обсуждали прошедшие каникулы: у меня они прошли чрезвычайно скучно, а подруга ездила в Осаку к кузине и была очень довольна своим путешествием. До звонка оставалось немного времени, но мы зашли последними и поздоровались с одноклассниками, услышав в ответ несколько приветствий.       Длинноволосая Акира Араи, всеми признанная главная красавица старшей школы, вскинула голову и повела ровно очерченными тонкими бровями:       — Наконец-то прилетели наши пташечки.       Вроде бы, в её словах не было ничего обидного. Но её ленивый тон, её сверкающие глаза, идеально сидящая на ней форма, трое парней вокруг… всё это выводило меня из себя. Я не знала, почему я так не любила Акиру Араи. Моя Тамако со вздохом провожала её взглядом, когда та гордо проходила рядом, и говорила, что ей уже не быть такой же высокой. Будто бы в росте заключено величайшее счастье.       Прозвенел звонок, мы сели на свои места, а я пыталась успокоиться и смотрела в окно. Дождь усилился и оставлял на стеклах косые следы. Я любила свое место и вид из этого окна: за территорией школы был небольшой парк, а вдалеке виднелись наш дом и лес, сквозь который папа однажды попытался срезать дорогу на нашей тогда еще совсем новой машине… Через пару лет я набралась смелости и одна дошла до места, где всё началось. Я почти хотела, чтобы меня вновь заставили работать у Юбабы, чтобы вновь пришлось оттирать вонючие ванны и сносить грубости работавших там духов. Но ворота были завалены камнями. Проплакавшись и вернувшись домой, я спросила у родителей об этом. Папа сказал, что эту землю почему-то никто не покупает, поэтому местные власти решили законсервировать состояние этого памятника архитектуры. Малоубедительное объяснение, подумала я тогда. Скорее Юбабе больше не нужны девчонки, уводящие у нее из-под носа её лучших учеников…       Я заплутала в своих мыслях и не заметила одну странную вещь: наш молодой учитель литературы, Исигуро-сан, никогда не опаздывающий, до сих пор не пришел в класс. Потом Хироко говорила, что несколько раз пыталась меня окликнуть, но я никак не реагировала, даже когда она ткнула меня в спину линейкой. Такая уж я: если задумаюсь, никто не достучится до меня, пока я не вынырну из своего омута. Входная дверь хлопнула, и по классу прошелся тихий удивленный шелест, но я даже не обернулась, потому что до сих пор мысленно гуляла по высокому деревянному мосту: свесившись с него вниз, можно увидеть идущий по воде поезд… Я будто издалека услышала низкий, приятный голос Исигуро-сана:       — Рад всех вас вновь видеть. Мне выпала честь представить вам вашего нового одноклассника. Он хорошо сдал вступительные экзамены, поэтому некоторым из вас, балбесов, будет с кого брать пример. Представьтесь, пожалуйста.       — Моё имя Нигихаями Кохакунуси. Учиться с вами — большая честь для меня. Я…       Имя. Это имя. Твоё имя.       Пластина, будто лежащая у меня между ребрами, наконец-то нагрелась до того, что расплавилась и стекла до солнечного сплетения. Я медленно повернула голову и, вдохнув, не смогла выдохнуть.       Конечно, он тоже вырос, хотя я почему-то была этому удивлена. Он был достаточно широк в плечах при оставшейся гибкости и тонкости тела. Его темные волосы стали короче. Лицо — взрослее, и острые черты заострились еще сильнее. Но я тут же узнала глаза. Слишком часто они мне снились, слишком много я о них думала. Эти зеленые глаза.       Все повернулись ко мне. Исигуро-сан смотрел на меня с недоумением, я увидела это краем глаза. Хироко что-то приглушенно шептала, но я не понимала ни слова. Я даже не понимала того, что вскочила с места и до побелевших костяшек пальцев вцепилась в край парты. Мы встретились с ним взглядом. Он неуверенно улыбнулся.       Эти зеленые глаза смотрят прямо в мои.       И не узнают меня.