Порок и совершенство

Для любого воина, который столетиями скрывался, пока его враги свободно разгуливали, шанс вступить в битву — совершенно особенная возможность. Мельчайшие детали приобретают большое значение. Эктелион колебался, выбирая оружие, и переводил взгляд с копья на булаву, а потом на свой старый меч. Наконец он решил, что предупреждение Арэдэль насчет орков вызывает у него ностальгические чувства, и выбрал испытанный в битве клинок. Затем Эктелион присоединился к остальным на опушке леса: наполовину скрывшись за деревьями, они следили, как пересекают долину сгорбленные силуэты. — Четыре дюжины, — сказал Эгалмот. — Бегут в нашу сторону. Хорошо. — Арэдэль радостно обхватила себя руками, точно девочка, готовящаяся развернуть подарок. — Сюда, этот большой дуб с виду прочный. Займем выгодные позиции наверху и натянем луки. Не будем стрелять, пока не сумеем сосчитать их зубы: так мы сможем положить всех, даже если они побегут. Мечники будут охранять наше дерево у корней. Эктелион должен был неохотно признать, что план был не хуже любого другого. Арэдэль очевидно, искусно умела наносить урон, касалось ли это игр, орков или чувств Глорфиндела; хотя Эктелион был рад заметить, что Глорфиндел, по крайней мере, несколько приободрился, когда они заняли предписанные позиции под деревом. — Знаешь, Эктелион, вот о чем я говорил только что. Ничего ведь нет отвратительного или непристойного в том, чтобы стоять рядом с достойным товарищем и сражаться с исчадиями зла? Желание тут едва ли вообще что-то значит. На последней фразе Эктелион заметил в голосе Глорфиндела напряженность. Глорфиндел никогда толком не умел лгать, но если ложь помогала преодолеть боль, кем был Эктелион, чтобы возражать? — Верно, — сказал он. — Давай вовсе забудем о противоестественных желаниях и сосредоточимся на мечах. Глорфиндел моргнул и опустил выставленное перед собой оружие, и тут же Арэдэль наверху просвистела охотничий сигнал. Вдали первые орки начали падать под быстрыми стрелами. Остальные твари направились прямо в лес. Когда орки добрались до дуба, Эктелион выяснил, что противники они слабые, и разочаровался. Прежде всего их, тактика была ужасна. Вместо того, чтобы держаться подальше, пока не появится возможность нанести сосредоточенный удар, они прибывали малыми группами, так что Эктелиону и Глорфинделу ни разу не пришлось иметь дело больше чем с двумя противниками сразу. Кроме того, их умение сражаться никак не впечатляло: Эктелиону не представилось ни единой возможности извлечь выгоду из строевой подготовки и заблокировать удар, предназначенный Глорфинделу. Единственные серьезные затруднения возникали с маневрированием: оно становилось все сложнее по мере того, как груда тел у ног Эктелиона росла и превращалась, если говорить точнее, в груду тел у его колен. Когда все орки были мертвы, Эктелион посмотрел направо: там Глорфиндел предавал смерти последнего нападающего, сражаясь с изяществом и самодовольной улыбкой. Наблюдая за ним, Эктелион чувствовал победное ликование, несмотря на разочарование в самой битве. Но Глорфиндел, похоже, не разделял его радости. Когда противник пал, Глорфиндел перестал улыбаться и неловко стоял на месте; с нехарактерным упорством он не желал обмениваться традиционным поздравительным жестом воинов-победителей — грубым объятием, за которым следовал шлепок по нижней части спины. Вместо этого он сказал: — Ты хорошо сражался. Эктелион должен был признать, что нарушение традиции принесло ему облегчение, поскольку ликование заставило кровь петь. Объятия казались довольно рискованным делом. — Ты тоже, — сказал Эктелион. — Ты ранен? — Не уверен. А ты? — Я тоже не уверен. Они стали осматривать себя, по обыкновению уделяя внимание слабым местам доспехов и пробегая ладонями вдоль конечностей, покрытых легкой броней. Едва бессознательное Эктелиона успело одарить его предсказуемыми мыслями насчет того, что по-настоящему им стоило бы осмотреть друг друга, и что одежда только мешает, как Глорфиндел издал болезненное шипение. Эктелион ощутил укол беспокойства, которое лишь немного улеглось, когда он понял, что причина проста: здоровенный сгусток запекшейся крови запутался у Глорфиндела в волосах. Орочье происхождение месива Эктелиона не смутило, но зато перед глазами встали другие способы, которыми можно привести волосы в беспорядок. Да, кровь определенно пела, и в некоторых частях тела сильнее, чем в остальных. Он не мог отвести от Глорфиндела взгляд, даже когда Арэдэль и Эгалмот спустились с дерева. — О, не смотри на меня так неодобрительно, Эктелион, — сказал Глорфиндел. — Я не собираюсь «начинать заплетать волосы, как нормальный воин». А теперь, если кто меня захочет, я буду мыться в реке. Арэдэль рассмеялась. — Да, соблазнительное приглашение, определенно! Интересно, кому оно было адресовано? Эктелион хотел дать ей пощечину за жестокость подобной игры с тем, кого она только что отвергла. Он попытался послать Глорфинделу сочувственный взгляд, но Глорфиндел отвел глаза. — Я хотел сказать, «если кто захочет, чтобы я убил еще каких-нибудь орков», — с достоинством произнес он, а затем удалился. Эктелиону надо было вымыться, но недавняя победа, видения, имеющие отношение к волосам, и намек Арэдэль привели к тому, что даже мысль о купании менее чем в лиге от Глорфиндела стала слишком опасной. Эктелион остановился на очистке меча и помог лучникам собрать истраченные стрелы. Возникло что-то вроде пари, кто убил больше врагов, но Эктелион отправился спать до того, как этот вопрос разрешился полностью. Эктелиону приснилось, что он стоит напротив Глорфиндела посреди пейзажа с мягкими перекатами холмов, поросших серебряными кустарниками. Он знал, что видит сон, потому что присутствие Глорфиндела было источником простого удовольствия, не смешанного со стыдом. Подозрения Эктелиона лишь подтверждал тот факт, что холмы были на самом деле кучами тел убитых орков, а кусты — грудами сломанного орочьего оружия. То, что все убитые орки пели Песенку про убийства орков, стало совершенно излишней подсказкой. Наконец, Глорфиндел, и Эктелион были нагишом, что прекрасно поддавалось объяснению: предположительно, следовало проверить, нет ли на них ран. Эктелион обошел Глорфиндела, но не увидел повреждений на безупречном теле. — Знаешь, те орки убегали от чего-то в долине, — сказал Глорфиндел. — Они практически бежали на наши мечи. При упоминании о мечах Эктелион потрясенно осознал, что безоружен. От этого он почувствовал себя в два раза обнаженнее. Он опустил глаза и посмотрел на себя. — Да, — сказал Глорфиндел. — Я знаю, что у тебя длинный и острый меч. Не знаю, однако, может ли он сравниться с нежными изгибами лука Белой Леди. — Он очертил ладонью в воздухе кривую и отвернулся к холму из орков. — Мы должны сосчитать всех этих орков и посмотреть, сколько среди них убито стрелами. Только тогда я узнаю, кто из вас способен на более доблестные деяния. Эктелиону, привыкшему петь песни самых утонченных поэтов, этот неуклюжий символизм причинял боль. Но ведь он всегда знал, что Глорфиндел из снов куда хуже реального, несмотря на частую уступчивость и еще более частую наготу. Но у Эктелиона ничего другого не было, и потому Эктелион принялся считать стрелы. Процесс счета продолжался всю ночь. В итоге недовольный Эктелион вынес из сна только одно: убеждение, что орки и в самом деле от чего-то убегали. Когда он поделился своим озарением с остальным отрядом, Арэдэль предсказуемо настояла, чтобы они последовали по следам орков к источнику опасности. Они поскакали через равнину, пересекли вброд реку и вошли в Долину Ужасной Смерти. Долина оказалась пустынной, каменистой; лишь изредка ее прорезали темные потоки, которые извивались среди камней, словно под пыткой. Даже их журчание звучало измученно. Эктелион никогда не слышал такого диссонирующего звука льющейся воды и не видел воды такой черной. Но ведь всё здесь лежало в тени, и тени казались длиннее, чем должны бы быть. А еще был запах. — Какой странный аромат, — сказала Арэдэль. Эктелиону он столь странным не показался: — Немного похоже на сточные трубы под нашим городом. — Откуда ты…– ах да, — сказал Эгалмот. — Я всё забываю, что «лорд Фонтанов» — тайный шифр для «лорда Водопровода». Полагаю, кое-какое семантическое сходство имеется, но никогда не понимал, почему ты выбрал надзор за таким неприятным аспектом городского планирования вместо того, чтобы помогать с возведением концертных залов или чего-нибудь еще. — Некоторые просто делают то, что необходимо сделать, — сказал Глорфиндел. — Да, Эктелион очень благороден, разве нет? — голос Арэдэль звучал игриво, а выглядела она, возможно, еще хуже, но Эктелион упорно смотрел в землю. — Дерево! — сказал Эгалмот. — Я вижу вдали дерево, а на нем странные белые плоды. Эктелион мог различить только туманные грибовидные очертания, но по мере того, как они подъезжали ближе, силуэт и вправду понемногу становился похож на дерево с плодами. Они подъехали еще ближе, и плоды стали напоминать коконы, которые Эктелиону как-то приходилось видеть в мастерской, где изготавливали шелк; только эти коконы были грязны и достаточно велики, чтобы в них мог поместиться воин. Паучья работа, это точно. Эктелион решил проверить, что спрятано внутри: сами пауки или их мертвые жертвы. Он поднял копье и выехал вперед, надеясь, что остальным хватит здравого смысла держаться позади. Когда один из коконов оказался в пределах досягаемости, он несильно ткнул в него своим дальнобойным оружием. Ответное движение было вызвано не только ударом, и сквозь нити Эктелион мог различить знакомые очертания. — Здесь внутри орк, — сказал он через плечо. — Живой орк. Оглядевшись, он понял, что в других коконах похожие пленники. В некоторых случаях он мог даже различить под нитями лица, искаженные гневом и страхом. — Думаю, во всех коконах орки. Спутники присоединились к Эктелиону, и все четверо бродили под гигантским деревом, среди связанных орков. — Кладовка паука, — сказал Эгалмот. — Очень интересно. Думаю, нашим оркам удалось сбежать — или, скорее, их выгнали. Выглядели они немного костлявыми. — Для таких тварей конец подходящий, — сказала Арэдэль. — Зло питается злом… почти поэтично. Сказал бы ты так, Эктелион? Вопрос оказался неожиданным, и Эктелион ответил то, что думал: — Да, если думать таким образом. И всё же, какая ужасная смерть. — Ты жалеешь орков? — спросил Глорфиндел. — Ты не чувствуешь их зла? Я точно чувствую. Эктелион мог бы принять близко к сердцу это заявление, если бы не знал, что Глорфиндел не способен распознать зло, даже когда упомянутое зло сидит на его постели. — Уверен, у них у всех было ужасное детство, — сказал Эктелион. — Что ты хотел бы, чтобы мы сделали? Освободить их? — Думаю, я бы хотел их убить. Дать им милосердную… — Убить их. Да, — сказала Арэдэль. — Эктелион, такой воин, как ты, мне по душе. — Конечно, — продолжил Эктелион, — если убить орков, можно потревожить пауков. Они поспорили на эту тему. Эгалмот нашел несколько свежих паучьих следов и был против того, чтобы тревожить пауков. Эктелион склонялся к «против» тоже, поскольку должен был защищать сестру своего господина; он успокоил совесть, сказав ей, что его действия прямо не причинят никакого вреда оркам. Глорфиндел оставался в нерешительности. — Ладно, я за, — сказала Арэдэль. — Я не боюсь пауков. И мы не хотим, чтобы эти орки сбежали и убили кого-нибудь невинного, верно? Не обращая внимания на остальных, она натянула лук и начала стрелять. Эктелион присоединился к ней с мечом в руке: стоять в стороне было бы лицемерием. Закончив свое мрачное дело, путешественники повернули на восток и отправились в путь через каменистую равнину. Пока они ехали, облака сгустились и тяжело повисли, точно орки в коконах, и темный туман стал наплывать с гор. Они проезжали странные стоячие водоемы, где тьма играла на поверхности воды, как мог бы играть свет на поверхности чистого озера. Впереди туман становился плотнее, с прожилками сплошной черноты. — Бессветие, — сказал Эктелион. — Мой дед погиб в бессветии, — сказала Арэдэль. — Должно быть, пауки близко. Она посмотрела на облако, словно на презренного врага; потом, рассудив, по-видимому, что оно достаточно устрашено, Арэдэль начала понукать упирающуюся лошадь, желая подъехать ближе. — Нам, возможно, стоило бы вести лошадей в поводу через туман. — Глорфиндел поравнялся с Арэдэль и спешился. Он положил ладони на шеи животных, и они стояли на месте, спокойные, но настороженные. — Собственно, я думаю, что нам следует вести лошадей в обход тумана, – сказал Эгалмот. — Предпочтительно в сторону леса. Зовите меня трусом, но у меня нет никакого желания практиковаться в стрельбе из лука внутри облака бессветия. Не могу целиться в паука, которого не вижу, и неважно, насколько он гигантский. — Думаю, я их вижу, — сказала Арэдэль. — Внутри облака. Эктелион присмотрелся к бессветию. Поначалу он мог различить лишь неясные очертания, вызывающие воспоминания о детских кошмарах, но потом силуэты стали яснее, и Эктелион смог разглядеть ноги, словно перекрученные стволы деревьев, и ячеистые глаза, как у насекомых — но не было видно паучьих тел. Он напрягал зрение, пытаясь понять, в действительности ли существуют эти видения, или они всего лишь миражи бессветия; но потом край облака надулся и натянулся, словно переполненный мех с водой. Эктелион сжал пальцы на копье, когда тьма взорвалась, высвобождая темную фигуру куда отвратительнее паучьей: вместо округлого, правильной формы брюха у чудовища была бесформенная масса, местами темная, как бессветие, местами отвратительно бледная. Глорфиндел шлепнул лошадь Арэдэль, заставив отступить назад. — Держитесь позади нас! — крикнул он, а потом ухватился за собственное седло. Эктелион попытался выехать вперед, чтобы прикрыть Глорфиндела, но обе их лошади теперь впали в панику. Эктелион боролся, пытаясь вернуть контроль. Темная тень выросла над Глорфинделом, и тот встретил ее пешим, с высоко поднятым мечом. Эктелион закричал и швырнул меч в голову чудовища. Он не увидел, что получилось: его лошадь попятилась и закружилась на месте. Разворачиваясь, Эктелион заметил, что приближаются другие пауки, поменьше. Один из них пошатнулся, пронзенный стрелой с белым оперением. Эктелион снова увидел Глорфиндела — тот все еще держался на ногах — и ощутил нарастающую беспомощность. Пока лошадь в ужасе вертелась на месте, он ничего не мог сделать, только сдерживал животное, не давая брыкаться. Эктелион не сумел бы даже помешать паукам убить под ним коня. Эктелион не мог этого допустить; он метнул копье в сторону и наполовину спрыгнул, наполовину свалился с седла и перекувырнулся через плечо. Каменистая почва врезалась в спину. Он посмотрел на небо, слишком оглушенный, чтобы вдохнуть, а потом над ним угрожающе навис паук: еще более огромный и отвратительный, он бил по воздуху когтистыми конечностями. Не было времени думать о том, как тяжко двигаться со сбитым дыханием; Эктелион бросился к своему копью и уставил его почти вертикально вверх, когда чудовище напало. Вскоре Эктелион скорчился под мерзкой бьющейся тварью; каждая судорога угрожала вырвать копье у него из рук. Эктелион, залитый кровью чудища, крепко держал копье, пока тварь не содрогнулась и не затихла. Потом он отполз, вытащил за собой копье, и встал на ноги. Он покачнулся, проткнул что-то мелкое и гадкое, ударил снова, и увидел Глорфиндела. От этого зрелища ему захотелось петь. Глорфиндел, сияющий золотой силуэт во мраке, быстро танцевал возле нескольких пауков (некоторые из них уже начинали напоминать мишени стрелков из лука), на грани предела досягаемости. Сияние Глорфиндела было маяком надежды; оно, кажется, пронизывало пауков, совсем как его острый меч. Но тварей было так много! То была архетипическая битва света и тьмы; битва, к которой сам Эктелион жаждал присоединиться. Тогда он запел песню о первом восходе солнца и прыгнул вперед, чтобы занять место рядом с Глорфинделом. Они вместе заняли позицию, не бок о бок или спиной к спине, но поворачиваясь на месте; Эктелион мог дотянуться дальше и бил более крупных пауков, а Глофиндел рубил тех, что помельче. Они никогда не отрабатывали такой прием, но хорошо действовали вместе: один доверял мастерству другого, и оба знали друг друга, как подобает хорошим воинам; было захватывающе двигаться в такой гармонии. Миг, когда все их противники наконец оказались лежащими без движения, наступил внезапно и стал потрясением. Они оглядели долину, исчезающие клочья темного тумана, и, усмехаясь, повернулись друг к другу. На этот раз они обнялись от души и с искренним счастьем. И даже вроде бы невинно, по крайней мере поначалу: через несколько секунд Эктелион обратил внимание, на то, как в его тело упирается тазовая косточка Глорфиндела, на сильную спину под ладонями. Он никогда не мог понять, почему, хотя торс любого воина имел одни и те же очертания, сужающиеся книзу, Глорфиндел выглядел — и, как оказалось, ощущался — особенно хорошо. Надо будет спросить, делает ли Глорфиндел какие-то специальные упражнения для спины. — Ох. — Глорфиндел замер. Эктелион в панике отстранился, испугавшись, что чем-то себя выдал; но увидел, что Глорфиндел смотрит куда-то дальше; Эктелион обернулся и увидел лошадь, лежащую на земле неподвижно, располосованную когтями пауков. — Думаю, твоя лошадь сбежала, — сказал Глорфиндел. Эктелион вспомнил свое падение и заметил, что спина болит. И правда, его лошади нигде не было видно. Оставалась надежда, что она не попала в паутину и ее не утащили прочь. Но для Глорфиндела такой надежды не было. Эктелион обнял Глорфиндела и слегка сжал его плечо. Они стояли вдвоем и молчали, пока остальные к ним не присоединились. — Тридцать пауков, считая тех двух огромных чудовищ, — сказала Арэдэль, когда они собрали стрелы и прочее разбросанное снаряжение. — Неплохо, если учесть, что на нас нет ни одной серьезной раны. Жаль лошадей. На пути назад в лес придется ехать по двое. Лес! Неожиданное проявление здравого смысла удивило Эктелиона. — Да, мы можем отдохнуть в лесу, найти чистую воду… — вид у Арэдэль был весьма задумчивый. — Может быть, поймаем диких лошадей. Или даже лося. — Она снова села верхом. — Давай же, Эктелион. Эктелиону потребовалась секунда, чтобы понять: Арэдэль предлагала ему ехать позади нее. Он протянул ей копье, взобрался на лошадь и неловко положил руку на талию Арэдэль, тогда как Глорфиндел присоединился к Эгалмоту. Эктелиону показалось, что Глорфиндел посмотрел на Арэдэль с вожделением, точно сам желал бы оказаться на месте Эктелиона. — Скажи мне, Эктелион, — сказала Арэдэль через несколько минут езды. –Ждет ли тебя в Гондолине кто-нибудь… кто тебе небезразличен? — Нет, — сказал Эктелион, сожалея о правдивости своего ответа не только по обычным причинам. — Как и Глорфиндела, значит. Вы оба доблестные воины… Осмелюсь заметить, вам с трудом удается поддерживать отношения с большинством женщин, ведь они не разделяют ваших интересов. О! Но я безмерно рада, что вы мои братья по оружию в этом великом приключении… Арэдэль продолжала в том же духе некоторое время; ее голос звучал игриво, что вызывало тревогу. Эктелион отвлекался от ее болтовни и от боли в спине, наблюдая, как темные облака над головой превращаются в обыкновенные дождевые тучи. Когда они достигли северной опушки леса, начинал накрапывать дождь. Они устроили лагерь. Чтобы защититься от дождя на ночь, связали ветки и построили два охотничьих укрытия: одно для Арэдэль и одно для тех из ее свиты, кто будет спать. — Что ж, хорошо, — сказал Эгалмот, когда они закончили. — Я могу нести дозор первым; хочу выпрямить подобранные стрелы. Он сел рядом с Арэдэль, которая уже осматривала свои стрелы под импровизированным навесом из плащей. Эктелион отыскал ручей и смыл паучью кровь; он морщился, касаясь ушибов. Плечо онемело и требовало внимания, если Эктелион хотел завтра хоть как-то им пользоваться; пока он даже не сумел натянуть обратно рубашку. Он забрался в шалаш, чтобы забрать свои лечебные принадлежности, но потом вспомнил, что те лежали в седельной сумке. Он обдумывал варианты действий, когда ветки у входа раздвинулись, а за ними обнаружился Глорфиндел. — А, Глорфиндел, я как раз собирался обработать плечо, — сказал Эктелион. — Нет ли у тебя случайно какого-нибудь бальзама? Мой, возможно, сейчас уже внутри паука. Или, по крайней мере, внутри паучьего кокона. — Минуту. — Глорфиндель проскользнул в шалаш и порылся в своей сумке. — Вот, повернись-ка спиной к свету. — Его прикосновение оказалось нежнее, чем у самого Эктелиона. — Что ж. Любопытно. Должно быть, это от всех этих скал. Ты хочешь, чтобы я… то есть, может быть, тебе стоило бы попросить Эгалмота помочь тебе? Он бы порадовался, увидев на тебе все эти цвета. Шутка была ужасна. Неудивительно, что голос Глорфиндела, когда он ее произносил, звучал почти также неловко, как Эктелиону себя чувствовал от прикосновений Глорфиндела. Эгалмот казался куда более безопасным выбором, пока Эктелион не вспомнил, что тот сидит рядом с Арэдэль. Учитывая ее недавнее поведение, он был почти уверен, что она предложит свою помощь; он не хотел, чтобы Глорфинделу пришлось пройти через ревность, а подобные действия точно к ней приведут. — Эгалмот занят, — сказал Эктелион. — Тебе не трудно? Глорфиндел устроился позади. Эктелион по-настоящему счастлив из-за невозможности зрительного контакта. Довольно было борьбы из-за физического контакта, и из-за неизбежной боли, и из-за столь же неизбежного удовольствия от прикосновений объекта болезненных желаний Эктелиона. Он попытался сосредоточиться на других, менее привлекательных вещах. Ну что ж, была одна тема, которую он хотел обсудить. — Глорфиндел, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты знал: я нахожу недавнее внимание Арэдэль… загадочным. То есть я ничего не делал, чтобы ее поощрить, и я не испытываю к ней интереса. — Я и не думал, что ты испытываешь к ней интерес. — Ладони Глорфиндела двигались по его спине, нажимая так легко, что болью можно было с легкостью пренебречь. — Но почему ты хочешь, чтобы я об этом знал? — Ну, я вполне понимаю твои чувства. — Нажим прекратился; Эктелион был почти уверен, что Глорфиндел замер, оборвав вдох на середине. Он понял, что вытаскивать наружу безответную страсть друга опрометчиво, но останавливаться было поздно. — То есть, я знаю, что леди тебя интересует в какой-то мере, и я просто хотел, чтобы ты знал… Глорфиндел немного странно рассмеялся. — Ты веришь, что я питаю к ней интерес? Валар, но это слишком странно. То есть, Внучка Финвэ… Я бы скорее стал ухаживать за балрогом. — Он выдохнул, и его руки возобновили движение. — Нет, постой, это было невежливо. Лучше ли будет сказать, что, по-моему, Арэдэль скорее станет ухаживать за балрогом? Она всегда говорила, что не бывает настоящей страсти без раздражения. У Эктелиона закружилась голова. Ментальный ландшафт смутно менялся, да еще эти ладони на спине. — Но то, как ты действовал: уделял ей так много внимания, говорил с ней о любви… — Ну, я ее достаточно хорошо знаю, и то, что мне известно, пробуждает сочувствие. У нее есть стремления, но нет правил. Она горда, и еще более одинока из-за гордости, поскольку рассматривает вассалов брата как низших; так что любить ей некого, кроме чрезмерно заботливого старшего брата, не позволяющего ей искать желанного азарта, да племянницы, что счастливо живет такой жизнью, от которой Арэдэль скучает. Эктелион почувствовал, как спину защипало: бальзам начинал действовать. Он вздрогнул. — Ты говоришь о ней так, словно она тебе дорога. — Я ее понимаю, но… Эктелион, она рискует нашими жизнями по легкомысленной причине, из-за путешествия в гости к двоюродному брату: она испытывает к нему неясную симпатию и надеется, что со временем ее чувства стали сильнее. Конечно, вполне возможно, что из-за недавних исторических событий Феанорион стал раздражать сильнее, но я не думаю, что любовь действует таким образом. И ты, конечно, видел, как она меня поддевает? — Глорфиндел вздохнул. — Говоря по правде, она научила меня тому, что можно испытывать раздражение без страсти. Боль от ушибов теперь уже почти прошла, память о ней становилась такой же легкой и смехотворной, как память о подозрениях Эктелиона. — В таком случае ты продемонстрировал замечательную сдержанность. А я нет. Полагаю, это объясняет, почему она теперь выказывает интерес ко мне: должно быть, заметила мою досаду. — Может быть. Но, скорее, это из-за твоих боевых навыков. — Глорфиндел подвинулся. — И этот твой отстраненный и чуть грубоватый вид. Многие находят его привлекательным. И твоя внешность, само собой. — Что с моей внешностью? Я напоминаю ей какого-нибудь другого кузена? — Нет, я намекал на другое… ну, ты знаешь, «прекраснейший из нолдор» и всё в таком роде. Эктелион достаточно часто слышал это описание применительно к себе, но оно было абсурдно. — Да ладно, ты не хуже моего знаешь, что Пенголод меня зовет так лишь потому, что я всегда вношу свою долю пивных денег. — Ты правда так думаешь! — Глорфиндел говорил почти сердито. — Ты никогда в зеркало не смотришься? — Конечно, смотрюсь, когда надо поправить волосы и одежду. Так что я хорошо осведомлен о том, что выгляжу вполне обычно. — Обычно? А как насчет линии подбородка, и того, как… А, неважно. Если мне не веришь, спроси еще кого-нибудь. Спроси саму Арэдэль. В любом случае, думаю, я закончил. — Глорфиндел задержал руки на плечах Эктелиона. — Знаешь, я хотел тебя кое о чем спросить: ты делаешь какие-то специальные упражнения для нижней части спины? Они обсуждали тонкости силовых тренировок, пока Эктелион одевался; рука теперь двигалась свободно. Потом они вытянулись на земле и замолчали. Эктелион лежал рядом с Глорфинделом в темноте; их плечи почти соприкасались; и Эктелион понял: пусть Глорфиндел сделал очевидную ошибку в толковании нелепого эпитета «прекраснейший из нолдор», сама природа ошибки подразумевала, что Глорфиндел находил Эктелиона объективно привлекательным. Эктелиону было отвратительно испытывать из-за этого такое счастье. Что было еще хуже, от радости Эктелион начинал бредить и думать, будто заметил в прикосновениях Глорфиндела определенную чувственность. Он проигрывал в голове их беседу, придавая ей неподобающие теплые тона. Фантазия вызывала у него желание потянуться и взять Глорфиндела за руку. И что сделать потом? В этом побуждении Эктелиона беспокоило то, что он даже не собирался приложить руку к какому-то особенному месту на теле. С одной стороны, конечно, не так противоестественно схватить другого мужчину за руку, чем за какое-нибудь еще не менее привлекательное место (просто дружеский жест между братьями по оружию), но Эктелион знал, что вкладывает в этот жест иной смысл. Похоть дурна, однако она — голодная тварь, и ее можно временно накормить и удовлетворить. Более нежные эмоции заманивали в ловушку, свивались в кокон, и легкого выхода оттуда не было. Нет, куда лучше испытывать похоть, пусть она и противоестественна. Эктелион призвал на помощь свое обычное раздражение, зная, что для него, как и для Арэдэль, раздражение близко страсти. Напоминает трение, оно ведь тоже одна из форм раздражения. Он отвернулся к стенке шалаша, прижался к твердой земле, плотной, как тело воина, и припомнил свои самые яркие фантазии. Как часто он жаждал сказать: «Встань на колени передо мной и позволь схватить тебя за волосы», чтобы выбить Глорфиндела из состояния благодушной добродетели. Увидеть его беспомощным перед атакой противоестественного, потрясенным темным наслаждением. Раскрасневшимся, но не от смущения. Или даже от смущения, потому что привести в замешательство того, кто обычно так самоуверен, было бы захватывающе. Фантазии сработали; Эктелион не мог больше вспомнить, что пытался забыть. Он решил ненадолго выйти наружу. Он подобрался к выходу с большой осторожностью, стараясь не беспокоить соседа по шалашу, и выпрямился под дождем. — Я так рад, что ты не спишь! — Эгалмот направлялся к шалашу. — Думаю, я заметил еще пауков, они направляются к нам. Говорил я тебе, нам не следовало трогать то дерево. Слова Эгалмота поумерили возбуждение Эктелиона; одного взгляда на долину было достаточно, чтобы погасить его полностью. Пауки виднелись ясно: масса неприятных теней темнее ночи. — Я наблюдала за ними некоторое время, — сказала Арэдэль. — Они сообразительнее вчерашних орков. Думаю, они собирают силы перед нападением. К ним присоединился Глорфиндел. — Возможно, они просто пытаются держать нас подальше от долины. Мы можем попытаться отойти от опушки леса. Интересно, смогут ли они последовать за нами? Кивок Арэдэль был едва заметен в темноте. — В этом лесу есть старые паучьи следы. — Да, это правда, — сказал Эгалмот. — Теперь, зная, что надо искать, я вижу их следы повсюду. Должно быть, в долине обитают сотни этих тварей. Это путешествие может обернуться серьезной военной кампанией. Эктелион прикинул возможные риски. — Мы не можем рисковать, — он был уверен, что друзья пришли к тому же заключению. — Мы должны повернуть назад, в город. — Что, сдаться? — глаза Арэдэль блестели. — Никогда. ___________________________ Примечания автора 0. На случай, если кому-то важна география, битва с орками состоялась в Димбаре, возле Бритиаха. Так что Глорфиндел мыл голову в Сирионе. Переход через Димбар мог занять некоторое время, но сокращен до одного предложения. История заканчивается в лесу Нэлдорет. 1. История с «прекраснейшим из нолдор» («fairest of Noldor»): так Эктелион описан в «Падении Гондолина». Какое из возможных значений слова «fair»подразумевалось (оно, среди прочего, означает «честный, справедливый, прекрасный» — Прим. перев.), оставлено на усмотрение читателя. Эктелион еще описан как обладатель «прекраснейшего голоса» и «из всех гондотлим наиболее искусный в музыке». Ага, абсолютный Марти Стью. 2. Глорфиндела, с другой стороны, «среди жителей Гондолина любили больше всех, за исключением разве что Эктелиона, но кто стал бы выбирать».