Порок и совершенство

Ночной воздух был полон шуршания. Частично оно исходило сверху – шумели листья, тогда как другие звуки доносились со стороны долины, где возле самой опушки леса собирались сейчас пауки. Эктелион удивился, насколько похожи все эти звуки: он почему-то ждал, что листья будут звучать менее зловеще, чем пауки. Он подозрительно осмотрел деревья. Позади, за спиной Эктелиона, Эгалмот предпринимал еще одну попытку побудить Арэдэль к действию. – Нельзя отрицать, что гигантские пауки лучше схватывают тактику, чем перепуганные орки. – Эгалмот говорил, словно ученый, обращающийся к трудному ученику. – Тем не менее, я искренне хотел бы знать, каково место эльфов в их иерархии. Хочу верить, что мы несколько мудрее пауков, но наше нынешнее поведение заставляет подозревать, что мы тупее орков. По крайней мере, орки отступили, когда у них была возможность. – Это пауки глупы, раз собираются напасть на тех, кто их превосходит, – в голосе Арэдэль не было убежденности. Закончив говорить, она в тот же миг исчезла в лесу. – Ну вот, она снова пошла навестить лошадей, – сказал Эгалмот. – Когда кто-то ходит туда-сюда, это явный признак стресса. Полагаю, что доблесть внучки Финвэ наконец поколеблена. – Возможно, она просто встревожена нашим мятежным поведением, – сказал Глорфиндел. – Почему бы? – спросил Эктелион. – Непохоже, что мы собираемся одолеть ее силой и отвезти в Гондолин в мешке. – Может быть, она этого не знает, – сказал Эгалмот. – В обратной ситуации она бы именно так и поступила. Эктелиону пришлось согласиться. – Если бы у нее нашелся достаточно большой мешок. – Ладно, если принять во внимание, что мы не можем применить физическую силу, как бы заманчиво эта идея ни звучала, – сказал Глорфиндел, – возможно, нам стоит еще раз испробовать вежливость. Вежливость и хитрость. Мы могли бы сказать Арэдэль, что хотим вернуться в город только ради новых сборов: чтобы взять с собой побольше лошадей, стрел, может быть, даже еще воинов. И если она скажет, что Владыка Тургон, услышав об опасности, едва ли поддержит повторную экспедицию – тогда, я думаю, мы могли бы ответить, что охотно скроем опасность от Владыки Тургона. Конечно… – Он обернулся в сторону долины. – Конечно, солгать ей – меньшее из зол. – Стоит попытаться, – сказал Эгалмот. – Эктелион, похоже, сейчас ты ей нравишься больше всех. Станешь нашим переговорщиком? Эктелион полагал, что с неприятными заданиями надо справляться быстро. Быстрым шагом он приблизился к лужайке, служившей укрытием для лошадей. Или, точнее, для одной лошади. Жеребцу Эгалмота, похоже, было довольно одиноко; он подошел к Эктелиону и ткнулся ему в плечо. Лошадиная шея была обвязана полосой черно-белого шелка: один из шарфов Арэдэль, покрытый странными значками. Эктелион развязал шарф, и значки обернулись изысканными, аристократичными тенгвар, едва читаемыми в лунном свете. Эктелион бегом бросился назад к остальным. – Арэдэль уехала, – сказал он. – Она забрала свою лошадь. Но оставила нам вот эту прощальную записку. Он встряхнул шарф и начал читать вслух. «Дорогой Брат». Эктелион сделал паузу. Конечно, читать предназначенное другому письмо неправильно, но он слишком разозлился, чтобы из-за этого переживать. – Что ж, она звала нас братьями по оружию, – сказал он. – Я продолжу. «Долина Ужасной Смерти оказывается опасной. Я не имею никакого желания дальше рисковать жизнями твоих подданных; кроме того, путешествовать в одиночестве, возможно, быстрее и безопаснее, чем вчетвером. Поэтому я решила отпустить Стражей…» – Что? – Эгалмот вцепился в ткань. – Она правда ждет, что мы повернем назад и доставим этот… модный аксессуар… нашему владыке? Отпустим ее одну? Эктелион позволил ему забрать записку; ее содержание в остальном не имело большой важности, а всем троим следовало действовать быстро. – Один из нас должен взять лошадь, скакать за Арэдэль и предложить ей посильную помощь, – сказал Эктелион. – Остальные двое отправятся следом как можно быстрее. – Нет, – Глорфиндел ответил нехарактерно резким тоном. Он наблюдал за долиной. – Смотрите, пауки направляются на восток. Должно быть, они ее заметили. Возможно, она даже намеренно уводит их, чтобы мы оказались в лучшем положении, и надеется от них оторваться. Мы должны ее защитить, отвлечь пауков. Мы должны напасть. Так они немедля и поступили. Пока Эгалмот взбирался на дерево, Глорфиндел и Эктелион побежали в долину, выкрикивая боевой клич. В темноте трудно было сказать, сколько пауков приняли вызов, но некоторые точно приняли, ибо вскоре Глорфиндел и Эктелион оказались перед зловонной массой темных силуэтов. Поначалу они сражались вместе так же успешно, как и ранее, и переживания всё ещё опьяняли. Эктелион обнаружил, что научился протыкать тварей помельче и быстро выдергивать копье, так что оно меньше пачкалось в крови. Но крупные пауки всё ещё вызывали затруднения: протыкать их более толстые шкуры было труднее, а предсмертные корчи тварей оказались опасными. Эктелион получил удар по голове дергающейся паучьей лапой и упал на землю. Пока он лежал, что-то мелкое вцепилось в его левый локоть. Ему пришлось ударить тварь несколько раз, чтобы высвободиться. Остаток битвы прошел в тумане. Эктелион бродил с мечом в руке и бил по теням, когда те подбирались ближе, становились лучше различимыми, и, следовательно, более отвратительными. Наступил рассвет, желанный, как возможность увидеть мельком Глорфиндела (ещё сражается, ещё жив). При новом освещении стало ясно, что оставшимся паукам по большей части приходилось куда хуже. У Эктелиона мелькнула мысль, не случалось ли кому-то из них испытывать противоестественные чувства к другому пауку, или, может быть, орку; но колоть пауков копьем Эктелион все равно продолжал. Когда все пауки перестали дергаться, Эктелион подошел к Глорфинделу; тот осматривал рану на бедре. Вытекающая кровь странно пенилась. Значит, яд. Эктелион очень бы встревожился, но, к счастью, именно к этой ситуации сны его подготовили. Возможно, Лориен всё-таки знал, что делал. – Надо вытянуть яд, – сказал Эктелион. – Высосать его. Глорфиндел опустил взгляд на пузырящуюся массу: – Я не могу… О, ты о себе. – Он посмотрел вокруг, на землю, на трупы пауков. – Мне надо сесть. – Большой труп, выбранный в качестве сиденья, издал хлюпающий звук, когда Глорфиндел на него опустился. Глорфиндел слегка подался вперед и сложил руки поперек колен. – Ладно, и как мы это сделаем? – спросил он. Эктелион, согнувшись, устроился рядом. Сама рана не выглядела опасной: она напоминала очень поверхностную рану от стрелы; но края начинали приобретать нездоровую желтизну. Как можно осторожнее Эктелион прижал плоть вокруг раны, надеясь остановить распространение яда. Потом он приник к ране губами и набрал полный рот крови. Губы и язык защипало, и Эктелион сплюнул на землю, испытывая неясную ностальгию по дориатским синдар. В целом, хотя под пальцами приятно ощущались мышцы, ситуация была куда менее эротичной, чем предполагалось в снах. Весь процесс пришлось повторить дюжину раз, а потом Эктелион осознал: Глорфиндел что-то бормочет себе под нос. – Королевская площадь. Площадь Богов. Площадь Фонтана. Неужели от яда у него уже начался бред? Эктелион опорожнил рот. – Глорфиндел, ты хорошо себя чувствуешь? Кажется, ты перечисляешь главные площади Гондолина. – Да, так и есть, – ответил Глорфиндел. – Понимаешь, так я могу отвлечься. Эктелион почувствовал укол тревоги. – Я причиняю тебе боль? – Нет. Просто чувствую себя немного… странно, – сказал Глорфиндел. – Должно быть, от яда. Если подумать, Эктелион и сам чувствовал себя несколько необычно. Тело словно онемело слегка, а во рту ощущался зуд. Эктелион незаметно для себя потер губы, прежде чем вернуться к своему занятию. – Ради Арды, чем вы двое занимаетесь? – Голос Эгалмота донесся откуда-то издалека. Глорфиндел слегка передвинул ногу. – Меня укусил паук, – сказал он. – Эктелион пытается удалить яд. – Отправив его себе в рот? Но яд, он же того, ядовитый. Эктелион что, головой ударился? А, забудь, я отсюда вижу вмятину на его шлеме. Фразы проплывали мимо ушей Эктелиона, словно клочья бессветия по каменистой долине. Потом, кажется, темные облака просочились прямо в сознание и сгустились в плотный туман, какой случается вокруг бессветия. Вскоре всё погрузилось во тьму. Эктелиону снилось, что его обнимают сильные руки, крепкие, как мифриловые обручи, но гораздо теплее. Он знал, что видит сон, поскольку не почувствовал никакого раздражения и стыда даже когда понял, что руки принадлежат Глорфинделу. Во сне они снова были в охотничьем укрытии, только не ночью: солнечный свет проникал сквозь лиственные стены. Несмотря на свет, Эктелион чувствовал, что замерз, и был очень благодарен за тепло тела, к которому прижимался спиной. Груди, однако, было холодно. Он развернулся. – Ты проснулся, – Глорфиндел улыбался той чуть грустной улыбкой, которую Эктелион привык связывать с Арэдэль. Во сне улыбка, разумеется, предназначалась Эктелиону, и только Эктелиону. Но Глорфиндел теперь отстранялся, хотя Эктелион и ответил на его объятия. – Ты должен выпить что-нибудь, – сказал Глорфиндел. Сводящий с ума Глорфиндел из сновидений и его нелепые игры. Это какая-то отсылка к поглощенному Эктелионом яду? Бедро Глорфиндела, плотно перевязанное как раз на месте настоящей раны, уже служило напоминанием. Или это был один из тех неуклюжих намеков, что встречаются в снах? Эктелион посмотрел на область повыше повязки с предвкушением: он ожидал, что Глорфиндел разденется. Надежды оказались преждевременными: Эктелиону лишь протянули флягу. Он сделал глоток. Холодная жидкость вызвала дрожь, хотя Эктелион был тепло одет и, как он теперь понял, закутан в два плаща. – Тебе всё ещё холодно? – Глорфиндел коснулся его руки. – Ты почти замерз, когда мы принесли тебя сюда; мы подозревали, что это эффект парализующего яда, но всё равно было тревожно. Вот почему я… почему я здесь с тобой. Мы так делали во время Перехода, делились теплом тел. – Да, я помню, как мы обнимались ради тепла, – Эктелион отложил в сторону пустую флягу. – Впрочем, не с тобой; я тогда едва знал тебя. Но теперь мы знакомы друг с другом. Он подвинулся к Глорфинделу и снова обнял его. Глорфиндел на мгновение напрягся, а потом ответил тем же. Эктелиону сразу стало теплее. – Помню, как приходил в ваш лагерь, чтобы послушать твое пение, – проговорил Глорфиндел в волосы Эктелиона. – Знаю, по твоим нынешним стандартам голос звучал ужасно, но твое пение придавало мне сил. Просто знать, что среди нас кто-то еще хочет направить энергию на что-то, кроме выживания – это вдохновляло… Помню, я размышлял о том, каким холодным ты выглядишь…и… Конечно, нам всем тогда было холодно. Настоящий Глорфиндел никогда так не лепетал. В любом случае, речи о тех несчастливых днях на Льду было очень странно слышать от него, такого теплого, так очевидно здорового, так… хорошо сложенного. Эктелион провел ладонью по спине Глорфиндела. Мускулы под его пальцами были слишком тугими для настоящих. Глорфиндел был словно отлит из согретого солнцем металла, твердого и неподвижного. – Сейчас ты холодным не кажешься, – сказал Эктелион. Его рот оказался у шеи Глорфиндела, губы двигались, касаясь горячей кожи. Он придвинулся ближе. Эктелион почувствовал, как твердое тело прижимается к нему, и голова закружилась от возбуждения, хотя он и подозревал, что на самом деле просто опять заснул на твердой земле. По крайней мере, на этот раз он особенно удачно выбрал участок земли с крупными булыжниками во всех анатомически оправданных местах. – Эктелион, – Глорфиндел отстранился. – Если тебе всё ещё холодно, нам стоило бы выбраться наружу, где ты сможешь посидеть у костра. Эктелион не особенно хотел оказаться перед грудами поющих паучьих трупов, а в мире сна они вполне могли оказаться снаружи. – Мне здесь нравится, – ответил он. – Ладно, мне в любом случае надо выйти, – Глорфиндел сел. Очевидно, Глорфиндел из этого сна был темпераментнее обычного. Но он и сложен был более впечатляюще, чем обычно: на эту мысль наводили анатомические булыжники; теперь же, изучая штаны Глорфиндела, Эктелион нашел и визуальное подтверждение – и почувствовал, что, в свою очередь, делается почти столь же впечатляющим. Затем он понял, что если позволит Глорфинделу уйти, то болезненное недовольство от сна будет еще сильнее, чем от предыдущего. Что ж, он не даст этому произойти, не станет больше играть в глупые счетные игры. Это был его собственный сон, и он мог действовать прямо, как ему и хотелось. Эктелион посмотрел Глорфинделу прямо в глаза и приподнял брови. – Ты не можешь разбираться с этим снаружи, – он быстро опустил взгляд. – Позволь мне помочь тебе здесь. Абсолютно изумительно, как некто, способный не задумываясь сносить головы оркам, всё-таки может покраснеть без всякой серьезной причины. Глорфиндел молча покачал головой, и его волосы колыхнулись возле раскрасневшихся щек. Он отодвинулся назад и съежился у стены шалаша. – Ты же хочешь, – Эктелион приподнялся на локте, не обращая внимания на странный укол боли. – Значит, ты знаешь, – Глорфиндел смотрел в сторону. Прядь волос упала на его полуоткрытые губы и чуть дрогнула, когда Глорфиндел пожал плечами. – Признаю, что хочу этого, но… Эктелион заставил его умолкнуть, прикоснувшись к повязке, а потом скользнув ладонью выше. – Ложись, – сказал он. Их взгляды снова встретились. У Глорфиндела глаза казались почти зелеными в свете, проходящем сквозь листву. Зрачки были огромные, несфокусированные. Он опустился на землю без дальнейших возражений. До чего же Эктелион жаждал увидеть настоящего Глорфиндела в таком состоянии: затаившего дыхание, послушного, лишенного своей самодовольной безмятежности. По крайней мере, в этом сне можно было лишить его чего-нибудь еще. Эктелион потянул за одежду Глорфиндела, обнажив его от середины бедра до середины груди. Да, Глорфиндел из этого сна определенно производил впечатление. Эктелион протянул руку, чтобы погладить самую выдающуюся часть, которая в ответ дернулась самым благодарным образом. Эктелион сомкнул ладонь. Ощущая ладонью тепло от прикосновения к Глорфинделу, Эктелион осознал, что ему больше не холодно. Но как он мог чувствовать что-то, кроме перегрева, глядя на всю эту обнаженную кожу, на то, как мускулы под ней напрягаются от усилий, удерживая неподвижность? Рука Эктелиона двигалась с легкостью, приобретенной одинокими ночами, когда он не мог сдержаться, хотя и знал, что его действия (и, что хуже, воображение) – неправедны. Но теперь настала очередь мучителя бороться с желанием и проигрывать. На бедрах Глорфиндела обозначилось движение длинных мышц, когда слегка раздвинул ноги и позволил напряженному телу выгнуться вверх. Контраст очевидной силы и уязвимости этой позы тронул Эктелиона, как тайная ласка. Ему стало неудобно из-за собственного возбуждения и сдавливающей одежды, которая так неправильно ощущалась на коже. Но когда он приостановился, чтобы высвободиться, Глорфиндел отчаянно застонал. Эта единственная печальная мольба тронула сердце Эктелиона. Он не мог отказать. – Эктелион, если ты… я… – Глорфиндел смотрел вниз, на свое тело, на быстрое движение руки Эктелиона, с чем-то вроде ужаса и восторга: так могли выглядеть эльфы давних дней, впервые узревшие море. Глорфиндел приоткрыл рот. Эктелион испытывал искушение поцеловать его в губы или куда-нибудь еще, но тогда он бы утратил возможность созерцать свою сонную грезу, так чудесно детализированную, такую вдохновляющую, что Эктелион едва не терял голову от простого взгляда. А потом стало слишком поздно, ибо Глорфиндел отвернулся лицом к стенке, вздрогнул и излился себе на живот. Эктелион ожидал громкого крика и так удивился, что убрал руку. Мгновение он просто смотрел на порозовевшую грудь Глорфиндела, залитую бледной жидкостью, и на его спутанные волосы. Потом Эктелион подвинулся ближе, чтобы целовать, ласкать и добиться облегчения для себя – но Глорфиндел тут же набрал горсть листьев и отвернулся. Эктелион был поражен быстротой и умением, с которым Глорфиндел очистил тело и привел в порядок одежду. Эктелион почувствовал, что его отвергли и обманули, но не знал, как именно возразить. Когда Глорфиндел снова повернулся к нему лицом, смущение Эктелиона усугубилось, потому что у Глорфиндела было очень странное выражение. Эктелион подумал о молодых командирах, впервые потерпевших поражение на поле битвы. – Скажи, почему ты это сделал, – сказал Глорфиндел. Самый простой ответ («потому что ты хотел» и «потому что я хотел») – казался слишком очевидным и потому бесполезным. – Это вопрос с подвохом? – спросил Эктелион. – Это был не вопрос. Да, это был приказ. Первое впечатление подвело Эктелиона. Это был не новичок, но опытный командир, внезапно оказавшийся в невыигрышной позиции, удивленный, но не поверженный, уверенный в оставшихся резервах. – Ладно, я это сделал, потому что ты хотел, – сказал Эктелион. – Но тебя желают многие, и у меня серьезные сомнения в том, что ты всегда так… любезен. Подобные вещи не следует делать с легкостью. Эктелиона затопил стыд: перед ним оказался серьезный, исполненный достоинства Глорфиндел, очень похожий на настоящего. Всё было неправильно, в снах он никогда не чувствовал себя так. К стыду примешивался темный ужас. Во сне или наяву находился Эктелион? Он совершил неописуемый акт или просто вообразил? Эктелион ущипнул себя за руку. Почувствовав довольно сильную боль, он попробовал другой способ: подполз к выходу и выглянул наружу. Лес выглядел как обычно. Шалаш Арэдэль находился на положенном месте; к нему были прислонены копье и меч Эктелиона. Поющие пауки нигде не попадались. Нет, сны Эктелиона никогда не достигали такой реалистичности. Эктелион снова сел и уставился на свои руки. Он не мог смотреть на Глорфиндела. Эктелион был парализован отвращением к себе. – Что я натворил? – прошептал он. – Да, я думал, что ты можешь почувствовать нечто подобное. Как я и говорил, такие вещи не следует делать легкомысленно, особенно кому-то вроде тебя. Сожалею, что не могу предложить тебе утешение. Сомневаюсь, что ты захотел бы получить его от меня, в любом случае. – Глорфиндел говорил совсем не как обычно. – А теперь извини, мне надо идти. Он проскользнул мимо Эктелиона и ушел в лес. Когда оцепенение позволило двинуться с места, Эктелион последовал за Глорфинделом. Он нашел Эгалмота и Глорфиндела на краю долины, возле пылающей груды паучьих трупов. – Я как раз говорил Глорфинделу, – сказал Эгалмот, – что нашел следы Арэдэль. Когда мы атаковали пауков, она направлялась прямо на восток. Мы можем последовать за ней, как только у вас будет достаточно сил для ходьбы; пока вы оба как-то не особенно устойчиво держитесь на ногах. Эктелион попробовал сосредоточиться на деталях. – Глорфинделу следует взять лошадь, – сказал он. – У него рана на ноге. – Думаешь, мне следует выехать вперед? – спросил Глорфиндел. – Я бы с радостью, но мы уже решили, что должны держаться вместе, ведь теперь известно кое-что о яде. Для одинокого всадника выше риск получить укус и оказаться в сетях. – По крайней мере, мы на это надеемся, – улыбнулся Эгалмот. – Только представь, какая радость найти Арэдэль в паучьем коконе. Нам и мешок тогда не понадобится. Эктелион был так несчастен, что не смог насладиться этой мыслью. Вскоре они собрались выступать, следуя по отпечаткам копыт лошади Арэдэль, вниз по дороге, которая отделяла лес от долины. Едва войдя в ритм, они заметили первых пауков, быстро бегавших в отдалении. Зрелище нервировало – или нервировало бы, если бы Эктелиона не занимали более нервирующие мысли. Поначалу он мог думать только о позоре и низости своего падения. Его самоуважение ранее зависело от убеждения, что существует реальная разница между словом и делом; и теперь, когда Происшествие в шалаше доказало, что эта разница иллюзорна, Эктелион ощущал себя большим злом, нежели пауки, которые теперь преследовали их, хотя и держались поодаль. Солнце поднималось выше, а мысли Эктелиона становились более практичными. Он понял, что отношения с Глорфинделом надо будет наладить, – но как? Он не мог придумать никакого разумного оправдания своим действиям. Его первая мысль («я думал об Идриль всё это время»), не годилась по нескольким причинам. Прежде всего, она была оскорбительна для Глорфиндела. Затем, она была оскорбительна для Идриль, которая приходилась Глорфинделу кузиной. И, наконец, очевидно, что это была величайшая ложь со времен речей Мелькора в Валиноре. Эктелион совсем не разбирался в том, что касалось дев, но даже он знал, что Происшествие к ним неприменимо. Лишь когда солнечный свет смягчился, а на землю легли длинные тени, Эктелион сообразил, что поведение Глорфиндела было не менее греховным, чем его собственное, и столь же трудно поддавалось оправданию. Ибо кого он мог видеть на месте Эктелиона? Он сказал Арэдэль, что в городе никем не интересуется, и уж точно Арэдэль его не интересовала. Подтекст вызывал беспокойство. Он попробовал посмотреть на случившееся под другим углом. Недавние заявления Глорфиндела вполне ясно давали понять, что ему знакомы страстные желания. И что объектом его чувств был воин, некто великодушный и благородный. Или, по крайней мере, воин, который казался великодушным и благородным. Мысли Эктелиона роились вокруг странного вывода и вызывали некоторое головокружение. Он заново пересмотрел все доказательства: теплое внимание Глорфиндела, недавнюю растерянность и напряженность, и имя «Эктелион», вполне ясно произнесенное во время Происшествия. Казалось, будто в самом деле… Но нет, это не могло быть правдой – не просто потому, что Эктелион был совершенно недостойным мужем, но потому, что если его заключение правильно, то он бы оказался еще менее достойным, чем предполагал. Ведь это значило бы, что на кону стояла не только его душа, и что он стал причиной горя того, кто заслуживал только счастья. Эктелион вспомнил, каким напряженным голосом говорил Глорфиндел в шалаше, его рубленые фразы, – и стало трудно дышать. – Эктелион? – Эгалмот стоял рядом. – Почему ты остановился? Тебя беспокоит укус паука? – Укус паука? – Проследив за взглядом Эгалмота, Эктелион посмотрел на свое левое предплечье и увидел тугую повязку. – Нет. Я не заметил. Я… кажется, вообще нынче с трудом что-то замечаю. Глорфиндел нагнал их. – Возможно, Эктелион контужен, – сказал он Эгалмоту. – Он сам не свой. Глорфиндел отвернулся и занялся лошадью. Эктелион хотел заговорить с ним, извиниться, объяснить – но не знал, что сказать, или как это сказать тому, кто на него даже не смотрит. Поэтому он просто сказал, что с ним все в порядке, и все трое двинулись вперед, не обращая внимания на растущую массу пауков в долине. На закате пауки подобрались ближе, а вместе с ними их защитное бессветие. Вскоре облачка тумана стали пересекать тропу, по которой шли стражи, так что временами приходилось двигаться наполовину вслепую. Казалось, нападение неминуемо. Эгалмот сел верхом на лошадь, и все трое встали рядом. – Эктелион, – Глорфиндел призрачно виднелся поблизости. – Я думаю… надеюсь, что мы сможем сражаться бок о бок, как раньше. – Конечно, – Эктелион пытался найти другие слова – те, что всё исправят. Но прежде, чем он их отыскал, ударили пауки, распространяя вокруг тьму. Эктелион всё выбросил из головы: вину, сомнения, вероятность гибели. К его большому облегчению, Глорфиндел, похоже, поступил так же, ибо они действовали вместе не хуже обычного; один предвосхищал движения другого, оба непринужденно доверяли друг другу. Заново открывать эту гармонию было восхитительно, и Эктелион решил, что умереть бок о бок не так уж плохо; по крайней мере, он думал так до тех пор, пока Глорфиндел не вскрикнул и не пошатнулся: его щит разлетелся на куски. Потом Эктелион забыл обо всех легкомысленных заботах: осталась только мысль о защите всего, чем он дорожил – всего, что было в мире хорошего, и чему Глорфиндел был сияющим воплощением. Мир сузился до водоворота горящих глаз, копья и паучьих когтей. Эктелион продолжал сражаться, не думая. Он снова пришел в себя, когда стоял, опираясь о дерево, и все его противники лежали мертвыми. Глорфиндел стоял на коленях на расстоянии в несколько шагов и прижимал к себе левую руку: более не символ, но, очевидно, существо из плоти, крови и боли. Со всех сторон Глорфиндела окружали пауки, некоторые из них еще дергались. Эктелион подошел, чтобы помочь, но вместо этого сам сел рядом, задохнувшись от боли: на правой ноге оказалась глубокая рваная рана. Они не разговаривали: сил не было. Молча перевязали друг другу раны, как могли, и съели немного лембас, чтобы помочь заживлению. Потом прошли пятьдесят мучительных ярдов вглубь леса и разожгли небольшой костер. – Эгалмот? – спросил Эктелион, как только почувствовал себя немного лучше. – Думаю, его лошадь понесла, – сказал Глорфиндел. – Возможно, он отправился вслед за Арэдэль. – Лучше бы он вернулся сюда. Я мог бы тогда сесть на его лошадь, и мы все отправились бы за Арэдэль. Глорфиндел слабо улыбнулся. – Ты превращаешься во внука Финвэ? Я знаю, твоя боевая ярость впечатляет, но даже ты не можешь сражаться с пауками, стоя на одной ноге. – Я думал, ты оптимист. – Я оптимист. Поэтому верю, что мы сможем здесь отдохнуть. Верю, что завтра ты сможешь идти, опираясь на меня, и никто из нас не будет впадать в полуобморочное состояние на каждом шагу. И что больше никто на нас не нападет, и мы выберемся из этой долины живыми. Надежды и впрямь оптимистичные, Эктелион хорошо это понимал. – У меня еще одна надежда для твоего списка: что лорд Тургон проявит понимание и позволит нам хотя бы проститься с друзьями, прежде чем навечно отправит нас чистить канализацию. – Может быть, воспользуешься своими связями, чтобы подыскать нам сточную трубу поудобнее? Слабый юмор; но его возвращение означало, что они начинали думать не только о выживании. Возвращались и другие сильные побуждения. Глорфиндел неловкой рукой пригладил волосы, и, посмотрев на него, Эктелион почувствовал первые волнения своей измученной совести. – Тебе следует отдохнуть, – сказал он. – Я буду нести первую стражу… Глорфиндел согласился. Он вытянулся на земле и повернулся к огню, но взгляд у него оставался бодрствующим, хотя время шло: его отмечала для Эктелиона дергающая боль в ноге. Думал ли Глорфиндел о Происшествии? Эктелион решил заговорить, посмотреть, может ли предложить хоть какое-то утешение, даже если точно подходящие слова от него всё ещё ускользали. – Глорфиндел, я сожалею, – сказал он. – Насчет сегодняшнего утра, то есть. – Я тоже сожалею, – Глорфиндел повернулся на спину, открыв лицо звездам. – Более, чем могу высказать. Я должен был быть осторожнее, ведь я знал, как ты относишься к таким вещам. Я хочу поблагодарить тебя за понимание и сочувствие, которые ты мне выказал. Но я все же думаю, что тебе не следовало так поступать, не такой ценой для себя. Не такой ценой для… Эктелион пристально вглядывался в его лицо, спокойное и собранное в свете звезд. Лицо, за которым он так часто наблюдал, сейчас совершенно чуждое, произносящее очень странные слова. Одно было ясно: между ними возникла трещина, и за наведение мостов отвечал Эктелион. Не обращая внимания на ногу, он пошел в обход костра. – Эктелион? Тебе не следовало бы двигаться. – Глорфиндел сел и поднял здоровую руку, словно пытаясь остановить Эктелиона. – Нет, мне нужно. Я должен кое-что тебе рассказать. – Эктелион знал, что слова бессмысленны. Не было смысла и в том, чтобы отыскивать ладонь Глорфиндела, но он все равно это сделал. От прикосновения все мысли вылетели из головы. Он только и смог произнести: – С таким переживаниями нелегко встретиться лицом к лицу или объяснить. Глорфиндел посмотрел на их соединенные руки. Его лицо оставалось по-прежнему бесстрастным. – Что ж, нам обоим полагается быть храбрыми. – Верно. – Эктелион собрал свое мужество. – Вот что я хочу сказать: сегодня утром я думал, будто вижу сон. Хороший сон. У меня часто бывают такие сны. Я… – он зажмурился. – Я очень хорошо знаю твои достоинства, и у меня есть такие… противоестественные склонности. Я очень сильно на тебя реагирую. Слишком сильно. Ладонь Глорфиндела выскользнула из руки Эктелиона, и долгое мгновение Эктелион знал, знал с абсолютной уверенностью, что неправильно судил о ситуации. Но потом он почувствовал легкое прикосновение к лицу. – Значит, это была не лихорадка от яда и не холодное сочувствие? Эктелион мог только покачать головой: запасы его храбрости истощились. Теперь наступила очередь Глорфиндела быть храбрым. Глорфиндел перенес ладонь на затылок Эктелиона и притянул к себе для поцелуя. Не ответить было бы самой глубокой ложью; Эктелион приник к Глорфинделу и раз в жизни дал себе волю. Он пытался пить тепло Глорфиндела, его доброту, его яркую смелость, даже его боль. Он чувствовал, что Глорфиндел отвечает ему, чувствовал, как тот сжимает руку на его шее, напоминая о силе. В тот момент они, казалось, понимали друг друга в совершенстве, как на поле битвы. Они отстранились друг от друга и какое-то время дышали в унисон, пока дыхание вновь не сделалось медленным и спокойным. – Значит, не сочувствие, – сказал Глорфиндел. – Нет, – сказал Эктелион. – Теперь тебе легче? Сможешь отдохнуть? – Мне легче, да, но я в растерянности. – Но у Глорфиндела лоб разгладился, а на губах играла безмятежная улыбка. Эктелион сознавал, что и сам усмехается, как дурак. Принудив губы расслабиться, он заметил, что челюсть непривычно ноет – от улыбки или от поцелуя, он бы не мог сказать. Поцелуй. Трудно было поверить, что это произошло; еще труднее убедить себя, что это никогда не может повториться. Но, само собой, непрошенные чувства Глорфиндела ничего не меняли; Правильное и Неправильное по-прежнему находились на своих местах. Эктелион почувствовал, что Глорфиндел касается его руки, и вздрогнул. – Ты однажды говорил о доблестных воинах, которые оберегают свою честь вместе, – сказал он. – Думаю, нам придется попробовать. Это неправильно. – Понимаю. О, я понимаю. – У Глорфиндела вновь был вид военного: он выглядел словно искусный стратег, анализирующий новую сложную ситуацию. Потом он снова улыбнулся. – Да, я понимаю твою точку зрения, но слишком устал, чтобы разговаривать прямо сейчас. Обсудим позже. Эктелион отодвинулся назад на свой пост, и наблюдал, как Глорфиндел погружается в дрему. Эктелион боялся: не потому, что их положение было опасно, даже безнадежно, но потому, что знал – война с противоестественными желаниями скоро станет тяжелее продолжающегося сражения с пауками. Примечания автора 0. Я вполне понимаю, что моя версия событий не вполне стыкуется с той, что представлена в Сильмариллионе. Но вы подождите до седьмой главы! 1. Относительно сцены с отсасыванием яда: большинство современных ученых согласны в том, что это Плохая Идея, поскольку во рту полно микробов. Но даже если не брать в расчет микробов, идея, возможно, всё равно плохая. В некоторых источниках говорится, что таким путем нельзя извлечь значительное количество яда, а в других обсуждается вред от попадания яда в рот. 2. Прямо перед Происшествием Глорфиндел говорит о Переходе через Льды. Таким путем в Средиземье попали нолдор, не имевшие отношения к Феанору: они пересекли то, что было бы Северным полюсом, если бы мир тогда был круглым.