Порок и совершенство

Глава 6. Атрабет Глорфиндел ах Эктелион Услышав голоса, Эктелион сначала не мог решить, спит он или проснулся. Воспоминания о прошедшем дне предполагали третью возможность: он умер во сне. Эктелион стал размышлять на эту тему. С одной стороны, он лежал на земле, усыпанной какими-то царапающими предметами наподобие веток; не так Эктелион представлял себе залы Мандоса. С другой стороны, до последнего времени он считал, что Лориен может быть надежным источником сведений по оказанию первой помощи, – лишь для того, чтобы на деле убедиться в ошибке. Кто знает, Мандос мог и оказаться неряхой. Но способна ли умершая личность на столь непочтительные мысли? Эктелиону требовалось больше информации. Он открыл глаза, потянулся – и задохнулся от боли. Он забыл о ноге. Ну, по крайней мере, боль доказывала, что он жив и не спит. – Дай мне взглянуть, – рядом с ним опустился на колени Эгалмот. Эктелион, сбитый с толку появлением Эгалмота, пристально того разглядывал, пока не заметил усталость на лице и пыль, что приглушала цвета его наряда – теперь он почти мог сойти за подобранную со вкусом одежду. Да, Эгалмот выглядел именно так, словно провел ночь в скачке по Долине. Эктелион собирался расспросить о его приключениях, но заметил Глорфиндела. Эмоции опять понеслись в ошеломляющем водовороте: радость от откровений прошлой ночи, чувство вины за Происшествие, и, наконец, сомнения в том, случились ли откровения и Происшествие наяву, ибо Глорфиндел выглядел в точности как обычно (по крайней мере, пока не заметил пристальный взгляд Эктелиона и не улыбнулся в ответ). За улыбкой Глорфиндела крылась осязаемая нежность, она распространялась от него, как тепло от пламени. Эктелион почувствовал, что вина и сомнение испаряются, хотя продолжал бороться с собой и пытался подавить чрезмерную до нелепости реакцию. К счастью, ощупывание ноги сопровождалось надавливанием на каждый раздраженный нерв и помогло Эктелиону вернуться к реальности. Не обращая внимания на ускорившееся сердцебиение, Эктелион обернулся к Эгалмоту. – Есть новости об Арэдэль? – Я какое-то время ехал по ее следу, – Эгалмот мрачно оглядел ногу Эктелиона, словно плохо оперенную стрелу. – Даже когда стемнело, она продолжала ехать вперед, нисколько не думая о лошади. Я удостоверился, что ни один паук ее не преследует, и повернул назад. Думаю, с ней все будет прекрасно, но если нет… Я знаю, она сестра моего лорда, но не хочу умирать за нее. И потом, вы оба мои друзья и бесконечно мне дороже. Эктелион испытывал благодарность к Эгалмоту, но в то же время тревожился за него. – Лорд Тургон тебя не похвалит. – Ах, он переживет, – Глорфиндел присоединился к ним на земле и предложил Эктелиону в утешение свою здоровую руку, чтобы тот мог что-нибудь сжать: обыкновенная доброта к раненому товарищу. Их пальцы соприкоснулись, и Эктелион тут же почувствовал, что боль в ноге отступила. – Похоже, вам обоим весело, – Эгалмот приподнял бровь. От этого намека на подозрение Эктелион немедленно протрезвел. Глорфиндел тем временем обратился к Эгалмоту с ясной улыбкой: – Ну, мы все живы и собрались вместе, это уж точно хорошо. Кроме того, у нас есть лошадь, что еще лучше. И разве не чудесно, что у одного, и только у одного из нас серьезно повреждена нога? Мы избавлены от всех этих смехотворно благородных споров о том, кому придется ехать верхом. Глорфиндел продолжал радоваться, не скрываясь, когда помогал Эктелиону влезть на лошадь – это оказалась сложная процедура с вовлечением ближайшего дерева. Эктелион очень хотел сказать Глорфинделу, чтобы тот вел себя сдержаннее, но не знал, каким образом это произнести и не возбудить новых подозрений. Он решил удвоить свою бесстрастность и надеялся, что Глорфиндел поймет намек. Вскоре они выступили на запад и двинулись по собственному следу, вдоль опушки леса, настолько быстро, насколько позволяли раны: они надеялись выбраться из Долины до нового нападения. Каждый знал, что любое сражение почти наверное станет последним. Эктелион чувствовал особенную беспомощность, поскольку искусному бойцу необходимо держать равновесие. Весь день продолжалась напряженная гонка с нарастающей тучей пауков, которые собирались справа, в отдалении. По мере того, как солнце впереди опускалось, твари стали подбираться ближе; они стремительно перемещались среди мерзких луж, которые в меркнущем красноватом свете казались лужами крови, – или пролитого вина, решил Эктелион, принуждая себя к непривычному оптимизму. Раз он не мог сражаться с самими тварями, то станет бороться хотя бы с наведенной их присутствием подавленностью. – Посмотри, Эгалмот, – сказал Эктелион как можно веселее. – Долина совсем как пол твоего дома во время прощальной вечеринки. Это уж точно хорошее предзнаменование. – Ты бы так не говорил, если бы тебе пришлось отчищать этот пол, когда с похмелья голова раскалывается. – Эгалмот притворялся, будто ворчит, но в его походке появилась новая легкость. Глорфиндел, напротив, теперь слегка хромал и довольно улыбался. – Знаешь, что сделало бы ситуацию еще более похожей на маленькое собрание у Эгалмота? Пусть Глорфинделу в последнее время недоставало сдержанности, но Эктелион всё-таки решил, что ответ едва ли имеет какое-то отношение к событиям после вечеринки. Поэтому Эктелион выговорил: «Не имею не малейшего представления», а не «Пьяное обжимание». – Твое пение, – сказал Глорфиндел. – Я заметил, что пауки от него теряются, а сегодня ночью нам надо, чтобы они растерялись как можно сильнее. Глорфиндел, бесспорно, был прав, и потому Эктелион запел. Он начал со своих любимых эпических песен, сказаний о знаменитых битвах и деяниях отчаянной храбрости, но они были неуместны: ведь их маленький отряд как раз и пытался избежать отчаянной битвы. Так или иначе, героические песни по большей части напоминали Эктелиону о возможности Противоестественного Желания между воинами (нельзя сказать, что Эктелион в таком напоминании нуждался: память о том, как он провожал Глорфиндела домой, нисколько не померкла). Эктелион перешел на гимны к Валар; но им трудно было отдавать должное и одновременно сражаться с низменными помыслами о том, что могло произойти той ночью, если бы Эктелион задержался у постели Глорфиндела чуть подольше. Да, пение Эктелиона оставляло желать лучшего. Даже спутники заметили. – Попробуй спеть песню о любви, – предложил Эгалмот. – Мы бы прекрасно отвлеклись от наших трудностей. – Нет, – Эктелион быстро кое-что сообразил. – Любовные песни только напомнят мне об Арэдель: в конце концов, мы здесь только потому, что она решила отправиться искать любви в странных местах. – Ах, но любовь поднимает дух, – сказал Эгалмот. – Впрочем, я думаю, что вы оба закоренелые холостяки, и никто из вас этого не поймет, верно? Эктелион проигнорировал вопросительный взгляд Эгалмота и огляделся в поисках вдохновения. Слева был лес: место, хорошее по своей сути, окутанное синдарской магией. Лес напомнил Эктелиону о песнях, слышанных в Валиноре: ничего слишком благочестивого, всего лишь простые телерийские напевы, восхваляющие красоту и мощь природы. Он начал петь одну из этих песен и немедленно понял, что сделал правильный выбор: казалось, деревья слегка изменились, пытаясь соответствовать словам; их ветви протянулись дальше в сторону Долины. Навязчивые мысли Эктелиона отступили; он был почти уверен, что и пауки тоже: их темные тени потихоньку отдалились. Эктелион пел всю ночь с короткими перерывами. Когда наступил рассвет, выяснилось, что пауки и правда держатся на расстоянии, и что паучья армия велика, как никогда; конца Долины нигде видно не было. Эктелион потер горло – оно болело так, что можно было подумывать о вступлении в охрипший патруль Салганта. Настроение ухудшалось, и Эктелион пытался не падать духом. – Дай голосу отдых, Эктелион, – Эгалмот протянул фляжку с водой. – Я только что написал новую песню о нашем нынешнем положении и хотел бы услышать твое мнение. Он напустил на себя торжественный вид, а потом затянул знакомый мотив. Отродья паучьи Смердят и наглеют! Клинками проучим – Они околеют! О! Трил-лил-лилли! В корчах дохнут пауки! Ха!Ха! – Бодрит, верно? – спросил он. Песенка была ужасающая, но Эктелион находил, что она действительно странным образом успокаивает, как и пробужденные ею воспоминания. – Конечно, – сказал он. – Теперь неминуемая гибель кажется наиболее благоприятной перспективой, ведь мы можем с нетерпением ждать момента, когда заберем эту песню с собой в могилу. – Кроме того, она может пригодиться в загробной жизни, – сказал Глорфиндел. – Когда меня призовут к Мандосу, я намерен петь ее снова и снова: этого будет достаточно, чтобы обеспечить мне исключительно быстрое освобождение из Чертогов. – Возможно, тебе придется немного подождать, прежде чем пытаться воплотить свой план в жизнь, – Эгалмот вглядывался куда-то вдаль. – Посмотри вперед: я вижу реку. У нас получилось! И это не всё. Эктелион, думаю, мы нашли твою потерявшуюся лошадь. Эктелион напрягал зрение, пока тоже не разглядел блик утреннего света на чем-то блестящем: это могла быть только вода. Когда они ускорили шаг и подошли ближе, Эктелион даже приметил знакомое создание, бродившее неподалеку от воды. Вскоре они вброд перешли реку, и быстрые, холодные воды смыли вонь Долины; пауки же остались позади, очевидно, не желая подвергнуться такой же участи. Оказавшись по другую сторону реки, путники на скорую руку устроили лагерь и повалились на землю. Они смогли выбраться из Долины, но сил осталось мало. На следующий день Эктелион с радостью оседлал собственную лошадь, несмотря на связанные с этим неудобства. Он закрыл глаза, пережидая, пока боль в ноге стихнет; поэтому, лишь когда его обняли за талию, Эктелион догадался, что лошадью придется делиться. С Глорфинделом. – Мы уверены, что это хорошая мысль? – спросил Эктелион, как только Эгалмот отъехал подальше и уже не мог его слышать. – Вторая лошадь до того устала, что имеет смысл только такое сочетание, – голос Глорфиндела звучал невероятно близко, хотя его тело соприкасалось с телом Эктелиона только в области талии. – Как бы там ни было, конечно, это вполне безопасно. Какие противоестественные действия мы могли бы совершить, сидя на лошади? Ну, одна очевидная возможность имелась. Кисть руки, что сейчас касалась живота Эктелиона, легко могла скользнуть ниже. Расстояние, которое ей предстояло покрыть, уменьшилось даже за то время, пока Эктелион обдумывал саму идею. Он, однако, не мог заставить себя упомянуть о таком и разрушить невинность Глорфиндела. Первым заговорил Глорфиндел. – Неважно, – слабо произнес он и переместил руку с талии на плечо Эктелиона. Может, не так уж он был наивен, как казался. Пока они ехали, Эктелион выяснил: очень тяжело избавиться от странно захватывающей мысли, что они оба одновременно вообразили одно и то же противоестественное действие. Поскольку Эгалмот всё ещё ехал довольно далеко впереди, Эктелион решил отвлечься и нарушил молчание. – Полагаю, случай и вправду удобный. Я уже некоторое время собирался поговорить с тобой наедине. Послушай, Глорфиндел, не мог бы ты вести себя как-то более сдержанно? Все эти улыбки… из-за них может возникнуть подозрение. – Ты правда так думаешь? Я не знаю, что изменилось в моем поведении за последнее время. Я всегда тепло к тебе относился, а ты всегда был ко мне несколько холоден. – Глорфиндел на мгновение умолк. – Значит, ты тогда сдерживался? Должен признать, мне все еще трудно примириться с мыслью о том, что я узнал о тебе из-за недавних событий. Я всегда думал, что ты выше… низменных страстей. – Верно, я помню, ты назвал меня «прирожденным аскетом». – Эктелион не хотел отвлекаться от темы, но возможность исправить ужасающе неправильное мнение была слишком хороша, чтобы ее упустить. – Но ведь я говорил тебе, что ты довольно сильно ошибаешься. Очевидно, что мне снятся сны. А когда я бодрствую, чувства у меня такие же, как и у любого другого. Может быть, даже сильнее. Глорфиндел чуть усмехнулся. – Очень сомневаюсь. Думаю, ты даже представить себе не можешь, до чего плохо приходится этим «другим». Я хочу сказать, что уверен: во время учебной борьбы тебе не случалось вдруг заметить, что тело противника тебя отвлекает. И тебя никогда не посещают внезапные фантазии, в которых дело происходит в каком-нибудь совершенно неподобающем месте: например, перед троном Тургона, или в общественном фонтане, или в твоем кабинете на рабочем столе. Эта последняя фраза, те образы, которые она пробудила… Эктелион не мог дальше думать прямо. Он обратился к своей исходной безопасной эмоции – к раздражению. Ибо Глорфиндел целиком и полностью недооценивал внутренние борения Эктелиона, и это действительно невероятно раздражало. – Собственно, ты опять ошибаешься, и довольно сильно. За исключением, разве что, трона Тургона. Но точно ошибаешься насчет борьбы, фонтана и особенно рабочего стола. У меня бывают самые разные неподобающие фантазии. – Правда? Не мог бы ты привести какой-нибудь пример? – Глорфиндел говорил очень тихо; Эктелион прилагал усилия, чтобы расслышать его голос сквозь цоканье конских копыт и возбужденное биение собственного сердца. Мягкие слова гипнотически накладывались на ритмы, как первая фраза соблазнительной новой песни, и казалось, что ответить было бы естественно. К счастью, Эктелион поймал себя как раз вовремя. Он решил полностью проигнорировать вопрос. – Послушай, Глорфиндел, мы не можем продолжать так разговаривать. Это против всех правил приличия. – Как же нам тогда разговаривать? – Как и до путешествия – разве что с моей стороны чуть повежливее. Я думал о том, что ты сказал раньше, когда мы обсуждали Фингона и Маэдроса; и я согласен, что мы можем научиться извлекать какое-то… вдохновение из наших противоестественных чувств. Но, конечно, даже ты понимаешь, что мы не должны обращать внимание на их наименее естественные проявления? Давай останемся братьями по оружию и станем заботиться друг о друге, как свойственно братьям. – Это очень важно для тебя. – Глорфиндел сжал руку на плече Эктелиона. – Очень хорошо. Давай попытаемся. И они попытались. По ночам возникала некоторая неловкость, поскольку у Эктелиона развилась тревожная склонность в полусне придвигаться под бок к Глорфинделу. Эктелион решил проблему, положив между собой и Глорфинделом свое оружие. Мелкие повреждения, полученные в сонных попытках обнять копьё, были незначительной платой за поддержание целомудрия. Днем, в присутствии Эгалмота, приходилось не так трудно: они вели себя по-дружески, как и следовало. Настоящее испытание ждало в городе, где в силу обстоятельств им предстояло временами встречаться наедине, без явных свидетелей. Когда они достигли внешних ворот, Эктелион испытывал одновременно облегчение и тревогу. Оказалось, его беспокойство имело под собой серьезное основание, хотя и по другой причине. Лорд Тургон выехал встретить их у Шестых ворот, в той самой комнате, где Эктелион, будучи на службе, обыкновенно коротал время. Тургон окинул взглядом их раны, и в его глазах не было доброты. – Объяснитесь, – сказал он. Эктелион нарушил давящую тишину и дал отчет о путешествии. Он рассказал о Дориате, Орочьем дереве и пауках. Он говорил простыми словами, использовал мало наречий и прилагательных. Тургон внимательно слушал и попросил Эктелиона продолжать даже после того, как тот подал королю шарф. Лишь когда рассказ был закончен, он прочел записку Арэдэль и перечитал ее. Потом несколько минут Тургон пристально смотрел на записку и оставался в неподвижности, только мускул щеки чуть дрогнул. Наконец он заговорил: – Я понимаю, почему вам пришлось повернуть назад. Но я также понимаю, почему моя сестра захотела вас оставить. Похоже, вы повели ее самой опасной тропой Средиземья и потревожили всевозможных тварей на мили вокруг. Я вновь должен требовать у вас объяснений. Итак, Тургон решил, что виноваты они – но, конечно, не было никаких причин, чтобы пострадали все трое. – Это деяние целиком совершил я, государь, – сказал Эктелион. – Я был тем, кто предложил убить орков. Все остальное стало прямым следствием… – А, ну да, начинается благородное самообвинение, – голос Тургона звучал очень устало. – Кто-нибудь еще хочет прокомментировать рассказ Эктелиона? – Что ж, это правда, он первым высказал желание убить орков, – сказал Глорфиндел. – Но потом он же и отсоветовал. – Кто же высказался в пользу этого поступка? – Тургон не ждал ответа. – Арэдэль. Вы вините мою сестру в постигшей ее судьбе. – Нет, – Глорфиндел выдержал взгляд Тургона. – Я виню Моргота. – Да, конечно, мы всегда должны винить Моргота во всех наших бедах, от смертей во Льдах до кислого вкусах местного вина, – резко сказал Тургон. – Но сейчас-то почему ты его обвиняешь? Из-за того, что он состоял в союзе с пауками? Из-за того, что он исказил Арду? Из-за того, что нам приходится прятаться от него и сидеть здесь, со временем становясь беспокойнее? – Потому что он убил твоего деда, и тем внушил твоей сестре понятное желание мести. – Понятное? – Тургон сделал небольшую паузу и встряхнул головой. – Мне надо подумать над этим. Оставьте меня пока. Отправляйтесь в город, найдите целителей, но не берите на себя прежние обязанности и не обсуждайте ни с кем ваше путешествие. Я позову вас, когда буду готов. Следующие несколько дней были из числа самых странных в жизни Эктелиона. Он не привык к безделью, но оно было ему навязано и целителями, что вздыхали над его раненой ногой, и словами Тургона. У Эктелиона бывали посетители, друзья из Стражи, которые приносили виноград и слухи, но их посещения только напоминали, как сильно он соскучился по службе – и по одному другу, который ни разу так и не заглянул. Эктелион полагал, что Глорфиндел поступает мудро, избегая заходить в его спальню, но от этого переносить отсутствие Глорфиндела было нисколько не легче. По вечерам, когда последние лучи солнца покидали его комнаты, краски выцветали, и всё становилось скучным и серым, он заново переживал недавние события, связанные с Глорфинделом, и испытывал благодарность к Эру за то, что тот решил сделать память настолько живой. Эктелион даже начал надеяться, что для удовлетворения противоестественных желаний хватит одной этой горстки постыдных воспоминаний. Вынужденное бездействие тем временем всё равно надоело. Когда нога Эктелиона достаточно поджила для ходьбы, он решил: даже если ему нельзя вернуться к своим обязанностям, он бы мог принести пользу в малом – например, привести в порядок свои старые записи для гипотетического преемника. И вот он направился в свой кабинет. Бумажная работа никогда еще не казалась такой привлекательной; вскоре он напевал себе под нос, жизнерадостно перебирая мелкие письменные напоминания о былой славе. Эктелион проделал только половину работы, когда его прервал стук в дверь. – Войдите! – отозвался он. И тогда, вот так просто, Глорфиндел вошел в кабинет. Его левая рука всё еще была на перевязи, но он выглядел вполне здоровым. Собственно, он выглядел ошеломляюще великолепно: золотые волосы, широкие плечи, и теплая улыбка. Да, Глорфиндел определенно находился в кабинете Эктелиона. Однако мозг Эктелиона очевидным образом находился где-то еще, поскольку его тело оглядело Глорфиндела, пересекло комнату и поцеловало его. Душе Эктелиона определенно предстояло провести в Чертогах Мандоса очень долгое время. Всякая надежда на то, что реальность можно заменить памятью, исчезла, едва начался поцелуй. Память, какой бы жизнеподобной она не была, остается безжизненной, застывшей, безопасной в своей известности; реальность же полна маленьких сюрпризов. Эктелион не ожидал, что волосы Глорфиндела, проскальзывая между пальцев, окажутся такими теплыми и тяжелыми; и уж точно он не ожидал, что Глорфиндел проведет ладонью вдоль его спины, вниз, притянет Эктелиона к себе, так что их бедра соприкоснутся, а потом сдвинется, выровняет их тела ниже пояса. Вспышка удовольствия сбила Эктелиона со сравнения с воспоминаниями, не оставила мыслей вообще; он приник к Глорфинделу в поцелуе и покачнулся, чувствуя, как нарастает жар там, где соприкасались их тела. Эктелион длинным движением провел рукой по спине Глорфиндела и остановился пониже талии, плотнее прижимая их друг к другу. Глорфиндел отстранился, а Эктелион почувствовал себя потерянным и обманутым. – Я тоже рад тебя видеть, Эктелион, – сказал Глорфиндел, – но я думал, что нам полагается вести себя, как подобает братьям по оружию, а не двоюродным полубратьям-Финвионам. Эктелион отступил назад, еще слегка нетвердо. – Вот это последнее, о чем мне прямо сейчас нужно думать. – О, так ты их тоже себе представлял, – Глорфиндел мечтательно улыбнулся. – А ты себя воображаешь Фингоном или Маэдросом? Думаю, я больше отношусь к типу Фингона. Я мог бы представить тебя в роли Маэдроса, учитывая твою склонность утопать в чувстве вины. Эктелион не обратил внимания на вздор и занял обычное место за столом, надеясь, что служебный пост поможет вернуть контроль над ситуацией. – Ах, твой стол, – Глорфиндел разглядывал упомянутый предмет. Эктелион слегка растерялся, но потом припомнил беседу во время поездки на лошади. Посмотрев на Глорфиндела, потом на стол и снова на Глорфиндела, Эктелион гордился собой, поскольку остался сидеть на стуле. – Сядь, – сказал он, указывая на другой стул. – Хорошая мысль, – Глорфиндел наконец встретил его взгляд. – Будем вежливыми и профессиональными. Это рабочий кабинет, в конце концов. – Сев, он даже потянулся назад, чтобы подвязать волосы. Движение помогло Эктелиону сосредоточиться примерно на две секунды, но потом он обратил внимание на красивые очертания скул Глорфиндела. Эктелион спрятал лицо в ладонях. – О, Эру. Что же нам делать? – Подумай о новом плане. Требуется, чтобы он сработал хотя бы с небольшой вероятностью. – Правильно, – Эктелион снова сел прямо. – Нам придется избегать друг друга. Теперь, если предположить, что Тургон назначит меня на прежнюю должность, я стану проводить у Ворот один месяц из трех; а ты мог бы взять одну из оставшихся смен, если получится. Кроме того, существуют патрули в долине, инспекционные поездки в копи, тренировки… Должно быть несложно. – Другими словами, надо устроить так, чтобы мы больше никогда не оказывались в городе одновременно. – Глорфиндел смотрел на Эктелиона, просто смотрел без всякого выражения. – Слушай, если наши чувства и впрямь настолько сильны, что требуют таких отчаянных мер, то, возможно, нам не стоит с ними бороться. – И как поступить, отдаться на произвол противоестественных желаний? Никогда. Это было бы неправильно. – Насколько неправильно, припоминалось с трудом: поцелуй казался как раз правильным; но Эктелион продолжал настаивать. – Думаю, последние события исказили наше восприятие. Разве ты не помнишь, как был несчастлив, когда впервые осознал свои … наклонности? – Нет, собственно говоря, это стало облегчением. – Что? – Видишь ли, все мне говорили, что я должен жениться: мать, отец, все девушки. – Глорфиндел сделал движение рукой, словно на него напирала толпа. – Женатые пары выглядели такими счастливыми, и я думал, что в советах должна быть доля правды. Но мне было так трудно выбирать невесту среди девушек, которые мне нравились: кого бы я ни выбрал, это стало бы огромным разочарованием для остальных. А потом я стал мечтать о тебе, и моей первой мыслью было: «Ну, теперь я могу забыть о женитьбе, благодарение Валар!» – Благодарение Валар, – повторил Эктелион. – Просто позволь уяснить, верно ли я понял: ты думал, что твои противоестественные мечты – благословение? План, придуманный Валар, чтобы защитить сердца отвергнутых дев от сокрушительного удара? – Нет, конечно. И перестань. – Что перестать? – Перестань преувеличивать мои недостатки в слабой попытке проявить твердость по отношению ко мне. Самодовольная улыбка Глорфиндела продержалась одно мгновение. Потом он покраснел; Эктелион, зная, что они опять представили себе одну и ту же компрометирующую ситуацию, тоже почувствовал, как кровь побежала быстрее. Глорфиндел оправился первым. – Мне правда стало легче. Я всегда знал, что мне чего-то недостает, и был рад наконец понять. Оказалось не так уж плохо: необычно, но никакого настоящего порока. Я знаю, что наше предназначение – приводить в мир детей, но в нынешние времена это, наверное, не так уж важно. Конечно, я чувствовал, что неправильно… – Вот именно… – …иметь подобные мысли о том, кому я не слишком нравился. – Но теперь, когда ты знаешь, что я просто старался… как там ты выразился? Проявить по отношению к тебе твердость. – Эктелион пристально наблюдал за Глорфинделом, ожидая, что тот вздрогнет, и был впечатлен, когда ничего не заметил. – Теперь ты можешь вернуться к своим фантазиям и наслаждаться ими с чистой совестью. – И оставить тебя одного? Плохо же ты обо мне думаешь, если считаешь, будто я могу запросто пойти своей дорогой, понимая, как ты себя мучаешь. – Слова Глорфиндела казались добрыми, но ни теплой, ни веселой улыбки на его лице не было. – Видишь ли, я полагаю, что ненависть к себе куда опаснее, куда большее зло, чем то, что ты зовешь «противоестественным желанием». Тот, кто часто испытывает чувство вины без причины, иногда решает, что может с тем же успехом испытывать его оправданно, совершая дурные поступки. Глядя в ясные глаза Глорфиндела, Эктелион понял, что всё, случившееся перед этой речью, – вопросы, признания, даже затянувшееся отсутствие – всё было лишь серией предварительных маневров, выполненной для того, чтобы собрать данные разведки и внушить неприятелю ложное чувство безопасности. А теперь последовала атака, и она оказалась куда беспощаднее, чем ожидал Эктелион. – Не подразумеваешь ли ты, что я… – Нет, само собой, ты не таков. Но ты… ты слишком замыкаешься в себе, отворачиваешься от других. Поэтому ты меньше, чем мог бы, знаешь о чувствах окружающих, что повышает вероятность… неприятного недопонимания. Думаю, для всех было бы лучше, если бы ты перестал так углубляться в печальные думы. Эктелион мог припомнить один недавний случай недопонимания, когда Эктелион невольно причинил другому боль. Наполовину поддавшись убеждению, Эктелион добавил красноречие в свой длинный перечень неотразимых и ненавистных качеств Глорфиндела. И всё же… мысль о Происшествии напомнила Эктелиону, что Глорфиндел упускает из вида настоящую проблему. Он пустился в контратаку: – Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Вижу, что ты недооцениваешь порочную сущность моих противоестественных желаний, – без сомнения, твои собственные желания куда невиннее. Ты думаешь, я был поглощен своими мыслями и потому неосмотрительно обошелся с тобой. Может быть, отчасти ты прав. Но это был еще и симптом болезненных страстей, которые мною правят, – Эктелион на этих словах едва не поперхнулся, но их надо было произнести, даже если из-за них Глорфиндел отдалится навсегда. Особенно если из-за них Глорфиндел отдалится навсегда. – Что, если я скажу тебе: еще до того Происшествия, давно я хотел увидеть, как ты покоряешься удовольствию против воли и действуешь против своей подлинной природы? Глорфиндел сделал резкий вдох. – Тогда я бы сказал тебе, что попытка вызвать отвращение не удалась. Я отказываюсь верить в твои дурные намерения. Напротив, у меня есть доказательство, что ты добр по своей сути. – Он коротко и самоуверенно улыбнулся. – Должен предположить, что мысли твои не отличались ясностью, когда мы целовались, и все же ты ни разу не потревожил мою поврежденную руку. Если ты инстинктивно избегаешь причинять мне вред там, где я наиболее уязвим, то почему мне не следует доверять тебе и твоим желаниям? Мысль была новая и, похоже, соответствовала истине; Эктелион не мог придумать никакого ответа. – А что до моих собственных желаний, они ничуть не более невинны, чем твои. – В глазах Глорфиндела сиял рассеянный свет. – Я тоже хочу, чтобы ты потерял себя в наслаждении, хочу повергнуть твою сдержанность и гордость. Даже твои моральные устои. Эктелион пытался осмыслить эту встречу симметричных желаний с холодной рациональностью, но в его разгоряченном воображении она как-то превратилась во встречу пары гармонично подобранных тел на поле для борьбы или за его пределами. Эктелион посмотрел на стол, провел ладонями по твердой поверхности и сосредоточился на безопасных аспектах метафоры. Как одному из лучших воинов в городе, Эктелиону на тренировках редко приходилось бороться, напрягаясь изо всех сил, но Глофинделу всегда хватало сил и мастерства, чтобы ответить, и даже чтобы бросить вызов. От этой мысли Эктелион почему-то почувствовал себя свободным. Когда он вновь поднял глаза, должно быть, в его взгляде была какая-то необычная напряженность, потому что в ответ Глорфиндел привстал. Его колебания разрушили очарование момента – Эктелион тут же вспомнил, почему колебаться правильно. Он покачал головой, пытаясь отогнать странное настроение, и снова обратился к основам. – Ты не можешь отрицать, – сказал он, – что эти желания противоречат нашей природе, законам и обычаям нашего народа, и воле Валар. – Могу. – Глорфиндел снова сел. – Я бы ответил: совершенно ясно, что они не противоречат нашей природе. Они необычны, признаю, – настолько необычны, что наши законы их игнорируют. А что до Валар… уж конечно, для тревоги у них есть более важные поводы, чем занятия, коим двое гондолинских стражников предаются в свободное от службы время. Начиная с Моргота, братоубийц, и заканчивая скорбью в сердцах детей, которых война оставила сиротами. Впечатляющая атака. Обезоруженный Эктелион пытался найти в своем арсенале аргумент, понятный противнику. Глядя на блестящие волосы Глорфиндела, он нашел такое оружие. – Прекрасно. Я приму, что ты так чувствуешь. Но что насчет всех наших друзей, владыки Тургона, горожан? Общественное мнение имеет для тебя значение, а известные песенки Салганта должны давать хорошее представление о том, что подумает общество. Ты не можешь надеяться, что все вокруг станут думать иначе, даже если ты веришь, что они ошибаются. – Да, это для меня действительно важно, – Глорфиндел взглянул в сторону окна и мира по другую его сторону. – Конечно, знать никому не нужно. Мы можем проявить сдержанность. – Очень сомневаюсь, что мы сможем скрыться от всех без откровенной лжи. Ты хочешь зайти так далеко? Ты говоришь, что ненависть к себе делает личность более уязвимой для зла; не согласишься ли ты, что темная тайна может действовать так же? Эктелион бросал вопрос за вопросом, и с каждым из них уверенность Глорфиндела таяла. – Возможно, ты прав, – голос у Глорфиндела прозвучал тонко, словно первые ноты флейтиста-новичка. Эктелион заметил этот знак поражения, но не испытал никакой радости, лишь гнетущую пустоту. – Тогда ты согласишься с моим планом, – его слова прозвучали почти так же жалко. – С каким планом? – В глазах Глорфиндела снова появился блеск. – С тем, согласно которому мы проведем остаток жизни, избегая друг друга? С совершенно непрактичным планом, который точно потребует не меньше лжи, чем мое предложение, и который к тому же несправедлив по отношению ко мне? С этим планом? Столкнувшись с неожиданным сопротивлением, Эктелион почувствовал нелепое желание подбодрить противника, хотя и продолжал искать слабые места в его доводах. – Несправедлив по отношению к тебе? Почему? – Ну, в отличие от тебя, я никогда… Чувство вины вернулось к Эктелиону в полной мере; он ждал слов: «Я никогда не притрагивался к тебе без приглашения. Не вижу никакой необходимости избегать тебя». Он вспомнил поцелуй, случившийся раньше, столь очевидно непрошенный, и Происшествие. У Эктелиона пылало лицо. Но Глорфиндел, кажется, не заметил, погрузившись в задумчивость. Заговорив снова, он произносил слова медленно, как будто каждое из них имело особое значение. – Я никогда не видел, как тебя переполняет наслаждение, а ты меня, конечно, видел. Таким образом, твои действия в шалаше оставили меня в невыгодном положении. Таким оно навечно и останется, если мы примем твой план. Как я и сказал, это несправедливо. – Он откинулся на спинку стула. – Эктелион, некоторые называют тебя «прекраснейшим из нолдор». Ты заявляешь, будто говорят так из-за твоей справедливости, – что ж, докажи. Возмести мне ущерб. – Как? – Эктелион должен был спросить, хотя уже знал ответ. – Тем же самым – как еще? – Это шантаж! – В каком смысле? Ты свободен и можешь отказаться. Точно так же, как я мог. И ты этого хочешь. Точно так же, как я хотел, – Глорфиндел улыбнулся. – Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится симметрия. У Эктелиона тяжело билось сердце. Части его души предложение нравилось не меньше, чем самому Глорфинделу. Другая часть вопила от возмущения. – И ты предлагаешь осуществить возмещение ущерба прямо здесь, или планируешь построить шалаш в одном из общественных парков? – Конечно, можем и так поступить, если ты думаешь, что тебе это поможет настроиться, – самодовольство в улыбке Глорфиндела достигло наивысшего расцвета. – Но я бы предпочел встретиться в более уединенном месте. И подождать, пока я смогу пользоваться обеими руками. – Я знал, – разум Эктелиона накинулся на последнюю фразу. – Ты надеешься как-то меня увлечь. Произвести на меня впечатление своей изощренностью. – Какой изощренностью? – Глорфиндел снова выглядел слегка неуверенным. – Послушай, я, конечно, буду очень рад, если акт восстановления справедливости тебя «увлечет», но подозреваю, что скорее ты станешь презирать меня из-за него. Я просто устал пытаться убедить тебя словами, ведь ясно, что твои возражения лежат глубже, за пределами досягаемости здравого смысла. – Он распустил волосы и поднялся со стула. – Подумай об этом. Эктелион думал об этом еще долго после того, как Глорфиндел ушел. Собственно, он не мог избавиться от мысли о предложении; казалось, это был один из тех редких случаев, когда долг и желание совпадали. Примечания автора 0. «Атрабет Глорфиндел ах Эктелион» – синдарское название «Беседы Глорфиндела с Эктелионом»; это претенциозная отсылка к «Атрабет Финрод ах Андрет» Толкина. 1. Долина Ужасной Смерти на западе ограничена рекой Миндеб. Я полагаю, что пауки не хотели пересекать реку. Может быть, причина в том, что они знали: в будущем многие их мелкие родичи утонут в туалетах и стоках душевых. 2. Когда Туор прибыл в Гондолин, Эктелион нес службу у Седьмых, Стальных, ворот. Однако те ворота были построены Маэглином, а когда случилась эта история, Маэглин не существовал даже как искорка в глазу Эола. Посему вместо того, чтобы придумывать альтернативные Седьмые ворота (кирпичные? соломенные? пудинговые?), я передвинула Эктелиона к Шестым.