Порок и совершенство

Приемная владыки Тургона — длинная и узкая комната — превосходно подходила для нервной ходьбы, что и демонстрировали сейчас Эгалмот и Глорфиндел. Эктелион наблюдал за ними; он удивился, заметив у столь безмятежного обычно Глорфиндела признаки неприкрытой тревожности. Сам Эктелион не испытывал искушения присоединиться к друзьям — не потому, что не боялся изгнания, разжалования или работы в сточной трубе, но потому, что его занимали другие предметы. После беседы в рабочем кабинете Эктелион предпринял несколько попыток разобраться в моральной подоплеке предложения Глорфиндела. Каждый раз, однако, он отвлекался на второстепенную деталь: вопрос о том, что повлечет за собой инсценировка Происшествия. Он погрузился в совершенствование ответа, но так и не смог разрешить подлинную дилемму. Он даже не решил, в каком случае почувствует себя хуже: если примет предложение, или если откажется. Теперь, наблюдая, как Глорфиндел прогуливается туда-сюда с присущим ему изяществом, Эктелион быстро приходил к заключению, что инсценировка почти наверное состоится (если не в удобное время, оговоренное сторонами, то в момент слабости). Он мог вообразить несколько возможных сценариев, от последствий какого-нибудь ещё пьяного сборища до холодной ночи в глуши, после изгнания из города. Изгнание, по правде говоря, звучало почти заманчиво. Он больше не чувствовал себя виноватым. Подобно моряку, попавшему в бурю, под удары неподвластных его воле стихий, Эктелион не имел времени упрекать себя. Он был слишком занят, пытаясь избежать катастрофы: сохранял невозмутимость, даже когда Глорфиндел встречался с ним взглядом и неуверенно улыбался, стараясь ободрить. Дверь тронного зала наконец распахнулась; Эктелион заметил это последним. Он нагнал друзей, когда они, один за другим, уже зашли внутрь, чтобы предстать перед владыкой. Тургон едва обратил внимание на их поклоны. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. «Я поручил вам охранять мою сестру. Вы не выполнили поручение и позволили ей бродить без свиты, пусть даже недолго. Ваше присутствие могло защитить ее не только от внешних опасностей, но и от поспешного решения уехать в одиночестве». Эктелион сознавал справедливость обвинения; знакомое чувство вины вернулось, пока он ожидал вердикта. Тургон, однако, не спешил его выносить. Вместо того он подался вперед на троне, словно они находились в его личном кабинете, а не в торжественном зале. — Вы, все трое, сопровождали мою семью в пути из Валинора, — сказал он. — Вы своими глазами видели наше мужество, стойкость, желание совершить невозможное. Я горжусь этими качествами и рад снова и снова встречать их среди моего народа (и у моей сестры, ей всегда их хватало с избытком). Но вы видели, что в крайних своих проявлениях эти черты могут подталкивать нас к безрассудным, бездумным действиям, достойным сожаления. — Однако, нет места подобному поведению в нашем городе, где мы стараемся даже нашу доблесть умерить воздержанностью. Лишь так мы сможем выжить. Я знаю, это нелегко; и понимаю, что многие чувствуют, что заперты в ловушке, или тоскуют. А теперь… — он ненадолго прикрыл глаза. — А теперь моя сестра уехала из города и очертя голову бросилась навстречу опасности. Каким это будет примером для беспокойной молодежи? Дурным, конечно, но Эктелион не мог понять, как это относится к делу. — Такой пример не годится, — сказал Тургон. — И потому я решил никому не рассказывать о побеге Арэдэль. От вас, как от моих военачальников, я жду, что вы подтвердите: вы потеряли Арэдель в Долине. Эктелион обратил внимание на словосочетание «как от моих военачальников». Оно подразумевало прощение, и этот намек подтвердился, когда Тургон продолжил говорить о служебном расписании и необходимости занятий для новобранцев. Он больше не упоминал Арэдэль, и, кажется, общественное наказание для них сводилось главным образом к дополнительным рабочим часам. Эктелион находил решение более чем справедливым: в любом случае он собирался дополнительно поработать, просто чтобы разобрать беспорядок, накопившийся за время отсутствия. И все же его беспокоила мысль о том, что придется покрывать Арэдэль. Ложь есть ложь, какими бы ни были стоящие за ней мотивы, — а выгода от этого конкретного обмана казалась незначительной. Когда аудиенция окончилась, Эктелион вышел из дворца в невеселых раздумьях. Похоже, друзья разделяли его недовольство, пусть и по своим собственным причинам. — Политика, — с отвращением сказал Эгалмот. — Полагаю, я бы лучше воспринял просьбу встать на защиту запятнанной репутации Финвионов от дальнейших потерь, если бы мои навыки следопыта не ставили под сомнение. — Уверен, однажды непременно случится какое-нибудь событие и отвлечет всеобщее внимание от наших провалов, — Глорфиндел вздохнул и поправил перевязь. — Лет через сто, может быть. А до тех пор мне нужно выпить. — Хорошая идея: выпивка, по крайней мере, может нас отвлечь, — сказал Эгалмот. — Пошли в командирскую таверну, обмоем восстановление в званиях. Они шли по городу. Шагая рядом с Глорфинделом, Эктелион находил досадно возбуждающим свое недавно обретенное убеждение в том, что однажды им предстоит совершить противоестественный акт. Он старался отвлечься, анализируя любопытные взгляды и приподнятые брови встречных прохожих, и заключил, что друзья правы: общественное мнение в какой-то степени обратилось против них. Но он не придавал этому значения. Для него было важно только уважение Стражи. В таверне оказалось необычно много народа, учитывая ранний час, и до того шумно, что их приход остался незамеченным. Посреди зала стоял Салгант с арфой в такой позе, словно только что закончил выступление. Салгант заметил внимание Эктелиона и улыбнулся со странным самодовольством, из-за чего слушатели обернулись к вновь прибывшим. Тут же настала странная тишина — внезапная и какая-то растерянная. Оглядев толпу, Эктелион узнал многих прежних гостей Эгалмота и даже кое-кого из своих подчиненных. Большинство из них, кажется, не хотели встречаться с ним взглядом. Подобная атмосфера не располагала к мирному распитию вина. Но даже думать об отступлении было невозможно — это сочли бы трусостью. — Вы двое найдите столик, — сказал Глорфиндел. — А я добуду напитки. Эктелион узнал напряженный, неуверенный тон — Глорфиндел так говорил, когда пытался скрыть тревогу; это беспокоило куда сильнее, чем ухмылка Салганта или неловкая тишина. — Как ты понесешь их в одной руке? — спросил Эктелион. — Я пойду. Как Эктелион и ожидал, у стойки его перехватил Салгант. — Приветствую, Эктелион, — сказал он. — Позволь угостить тебя вином. Может быть, оно поможет притупить воспоминания о кошмарных тяготах вашего испытания. — О каком еще кошмарном испытании? А, не волнуйся. Мы пришли слишком поздно и не слышали твоего пения. Слова вылетели прежде, чем Эктелион успел остановиться. Салгант широко открыл глаза, но вид благодарных слушателей помог ему заново собраться. — Жаль, — сказал он. — Я бы очень хотел услышать твое мнение о моем последнем произведении. Могу ли я? — не дожидаясь ответа, Салгант завел песню. Эктелиону оставалось только слушать. Мелодия была спокойная, безобидная; стихи, однако, повествовали о трех веселых бабочках (серебряной, золотой и разноцветной), которые впадали в панику и трепетали каждый раз, как замечали паутину. Эктелион не мог решить, что его возмущало больше: неподобающее использование музыки для подобного злорадства, или ожидание, что чудовищно неуклюжие образы способны как-то повредить Эктелиону. Но искушение придушить Салганта струнами его собственной арфы было гораздо слабее уже привычных и менее естественных стремлений, и поэтому Эктелион без труда поддерживал выражение вежливого интереса. — Мне нравится, — сказал он, когда стих последний аккорд. — Может быть, потому, что мне всегда нравилась очень похожая синдарская мелодия. Но я все-таки могу предложить кое-какие улучшения. Можно? Эктелион вытянул арфу из слабой хватки Салганта и принялся наигрывать вариацию той же мелодии — более веселый и запоминающийся мотив, которому слушатели скоро стали кивать в такт. — Так история глупых бабочек станет звучать еще глупее, а ты ведь этого добиваешься, верно? — Эктелион вернул арфу безмолвному Салганту и забрал напитки. — Конечно, ты можешь поступить, как считаешь нужным. Что до меня, я пойду выпью за продолжение твоего музыкального развития. Он свернул в угол, где заметил светлый плащ Эгалмота. По дороге кое-кто приветствовал Эктелиона радостно и с уважением. Перемена доставила Эктелиону удовольствие, но он совершенно забыл о ней, когда добрался до нужного столика и заметил, что Глорфиндела нигде поблизости не видно. — С одной стороны, хорошая работа, — Эгалмот взял из его рук один кубок. — С другой стороны, тебе в самом деле надо было сделать проклятый мотив более запоминающимся? Скоро весь город будет его петь. — Ну что ж, владыке Тургону понравится. В конце концов, это песня о необходимости смирения. — Эктелион оглянулся. — Что случилось с Глорфинделом? — Он ушел домой, — сказал Эгалмот. — Когда Салгант начал петь, он сказал, что должен выйти, пока не совершил если не убийство, то битьё сородича. — Глорфиндел угрожал насилием? И мысль о трудном детстве Салганта его не удержала? — Столь нехарактерное поведение было верным свидетельством большого внутреннего смятения. Обеспокоенный Эктелион бросил взгляд на дверь, через которую, предположительно, вышел Глорфиндел. — Песня его действительно так встревожила? — Я не уверен, но точно встревожило то, как Салгант вел себя с тобой. Послушай, Эктелион… — Эгалмоту, кажется, было неловко, словно он собирался попросить денег взаймы. — Послушай, Эктелион, между вами что-то происходит? У Эктелиона кровь отлила от головы, и в комнате словно потемнело. — Нет. — Хотя Эктелион видел сквозь дымку, он пристально смотрел в сторону Эгалмота, надеясь дополнительно усилить вымученные слова. — Нет, ничего. Эгалмот покачал головой. — Плохой ответ.  — О чем ты? — О том, что есть ответ куда лучше, хотя ты, возможно, попытаешься выказать еще большее недоумение. — Эгалмот опустил взгляд на свой кубок. — Не думаю, будто кто-то еще может спросить, но… Тогда Эктелион понял, что Эгалмот знает, и приготовился встретить отвращение товарища. — Я сожалею, — сказал он, чувствуя, что отвечает невпопад. — Да, тебе есть о чем сожалеть. Такая великолепная сплетня, а я не могу ею поделиться: мое сердце почти разбито! Но не обращай внимания. Может быть, теперь я наконец смогу добиться внимания девушек. Эгалмот говорил легко, но не мог встретиться взглядом с Эктелионом. Однако Эктелион все еще чувствовал, что его глубоко тронуло это неловкое подтверждение дружбы и скромности. И в то же время, Эктелион был очень решительно настроен сменить тему. — У тебя на примете есть какая-то особенная девушка? — спросил он. — Пока нет, — Эгалмот послал Эктелиону благодарную улыбку. — Но найти ее должно быть легко. Всё, чего я требую от женщины — она должна быть красива, иметь чувство стиля, и на нее должно быть легко произвести впечатление. У тебя есть какие-нибудь предположения? Они подробно обсудили эту тему. За время разговора напряжение по большей части рассеялось, и они допивали вино, не испытывая неловкости. Только потом, вновь шагая по городским улицам, Эктелион начал размышлять о природе подозрений, которые неявно подтвердил. Вскоре у него сложилось тревожное впечатление, что выводы Эгалмота о Происходящем куда основательнее его собственных. У Эктелиона имелись одни обрывки: сильное, взаимное, противоестественное влечение; теории Глорфиндела о вдохновляющей силе подобных страстей; то, как они сражались вместе, словно каждое движение было частью выученного танца; и еще это недавнее осознание силы под стать собственной. О, конечно, у Эктелиона было еще чувство вины. Но во что это всё складывалось? Эктелион подавил нелепое желание побежать назад и попросить объяснения у Эгалмота. Вместо этого он приостановился и понял, куда направляется: в сторону дома Глорфиндела. Эктелион колебался, но вспомнил, как расстроился Глорфиндел, и не повернул назад. Эктелион поднимался по знакомой лестнице, подтягивая больную ногу и становясь на каждую ступеньку. Наверху он решил отдохнуть — и, прислушавшись, услышал за дверью странные скребущие звуки. Эктелион постучал, но ответного возгласа «Войдите!» не последовало. Зато через несколько мгновений дверь распахнулась. — Эктелион. — Глорфиндел прислонился к дверному косяку. — Я слышал, как ты поднимаешься. — Я слышал, как ты что-то делаешь внутри, — Эктелион оглядел кривовато сидевшую одежду Глорфиндела и нахмурился. — Чем ты был занят? Переставлял мебель? — Да, кое-что переставил. Я упражнялся с мечом — это всегда помогает прояснить голову — но когда понял, что ты идешь подбодрить меня, то решил привести в порядок комнату. И себя. — Глорфиндел провел рукой по щеке, отлепив влажную прядь волос, и поправил тунику. — Делай что хочешь, только не заглядывай под кровать. Итак, что привело тебя сюда? — Ты, кажется, уже и сам знаешь: я хотел тебя подбодрить. Беспечность Глорфиндела исчезла, уступив место удивлению. — Эктелион, я всего лишь пошутил. — Он лучезарно улыбнулся. — В любом случае, тебе уже удалось. — Ох. — Искренность заявления Глорфиндела нельзя было отрицать, как и усилия, приложенные им ради посетителя. Эктелион почувствовал всю важность, которую придавал (и давно) этим комнатам. Чувство было одурманивающее. Всё вокруг слегка закачалось; даже Глорфиндел, кажется, пошатнулся в сторону Эктелиона. Эктелион закрыл глаза. Когда он их открыл, Глорфиндел отошел от двери и направлялся к большому сундуку. Молчаливый уход был словно позволение Эктелиону идти прочь вместе со своим абсурдным полетом фантазии. — Следует ли мне уйти, раз дело уже сделано? — спросил Эктелион. — Нет. — Глорфиндел покопался в сундуке и извлек из него бутылку. — Тебе следует остаться и выпить вина. Глорфиндел разливал вино одной рукой, наклонив голову, так что волосы упали вперед. Пытаясь отвлечься от их предательской яркости, Эктелион взял стакан и сделал длинный глоток. Вино было нетерпкое, легкое, но крепкое; Глорфиндел уже слегка разрумянился. Прекрасное густое вино и уединение пустой комнаты. Рискованное сочетание. Эктелион опустил стакан. — Послушай, давай будем честны друг с другом. Если я останусь и выпью еще, кончится тем, что мы устроим инсценировку раньше, чем собирались. — Я не собираюсь много пить. Просто… — Глорфиндел осторожно покачал вино в стакане, — мне нужен разумный способ занять чем-нибудь руки и рот. Там, у двери, со мной едва не случилось нечто в духе кузенов-Финвионов. А мне надо с тобой поговорить. Может быть, румянец Глорфиндела не алкоголем был вызван. В любом случае, стакан вина, каким бы крепким оно ни было, никогда не мог бы стать опаснее этого маленького признания. Эктелиону следовало бежать. — Можешь поговорить со мной на службе. Как мы и планировали, я вернусь сюда, когда твоей руке станет лучше. Глорфиндел покачал головой. — Мне надо поговорить с тобой наедине. Я размышлял… Возможно, ты был прав, когда мы беседовали у тебя в кабинете. Мнение общества –могущественная сила. Осуждение общества… — Он сделал большой глоток и скривился. — Я его сегодня слегка попробовал, и вкус оказался горьким. Эктелион был изумлен: отступлением Глорфиндела, конечно, но еще и его недостойными чувствами. — Ты ведешь себя нелепо, — сказал он. — Что ты говорил мне о жалости к себе? Почему ты так сверхчувствителен к неодобрению посторонних? — О, неужели? Или ты думаешь так лишь потому, что стал недосягаем для любого неодобрения, поскольку бесконечно изводил себя упреками и выработал нечувствительность? Но, думаю, даже тебе не понравится, если Салгант увековечит нас в одной из своих песен. — В песне об Эктелионе, Глорфинделе и их поединке на мечах? — Эктелион невольно улыбнулся и самой мысли, и реакции Глорфиндела: неровный вздох сорвался с его полуоткрытых губ. Так странно было наблюдать за чьей-то еще борьбой с противоречивыми импульсами. Странно и возбуждающе знать, что он послужил тому причиной. Эктелион напомнил себе, что теперешнее отношение Глорфиндела правильно, даже если он исходил из возмутительно неверных посылок, которые следовало опровергнуть. — Послушай, — сказал Эктелион. — Мы оба знаем, что Салгант лгал, чтобы не попасть в свиту Арэдэль. У него храбрость и честь бумажного солдатика, и стойкость мокрой бумаги. Как ты можешь позволить, чтобы злонамеренные действия такой личности на тебя влияли? Как ты можешь придавать больше значения его невежественным представлениям, чем побуждениям своей совести? Как ты можешь… так принижать себя? Глорфиндел смотрел на него, по-видимому, завороженный вспышкой праведного гнева. Потом он встряхнул головой, словно пытаясь прояснить мысли. — Нет. Не в Салганте настоящая проблема, и ты это знаешь; это ты первым поднял тему общественного мнения. Эктелион решил быть честным. — Да, но я так поступил только потому, что пытался тебя оттолкнуть, используя твои слабости. — Это не слишком честно с твоей стороны. — Что ты собираешься делать, требовать возмещения? Последнее вызывающее воспоминания слово заставило Эктелиона ясно разглядеть положение. — Глорфиндел, этот разговор бесполезен. Почему ты боишься за свою репутацию, когда на кону — однократная инсценировка? Какие выводы может сделать кто бы то ни было из факта нашей однократной встречи наедине, в точности как сейчас? — В точности как… — Глорфиндел посмотрел по сторонам. — Ты прав. В конце концов, это же будет только один раз, верно? Он говорил так, словно высказывал новое утверждение, которое не вполне мог принять. Эктелион ощутил всплеск симпатии — нет, эмпатии, или чего похуже, потому что он осознал, что и сам не вполне принял окончательность этого возмещения. — Правильно, только один раз. — Хотя бы прозвучало убежденно. — Только один раз, значит. — Глорфиндел поставил стакан и посмотрел в сторону дальней комнаты. — Я подумал, что мы могли бы использовать мою кровать вместо шалаша. У меня простыни нужного цвета. Да, вот о чем на самом деле шел разговор все это время, под слоем ненужных слов: не о добродетели, репутации, или о какой-то предстоящей расплате, но о разделенном желании и возможности его удовлетворить в ближайшее время. Скоро всё закончится: Эктелион чувствовал, как при этой мысли неясный ужас обретает остроту и тяжесть, словно в груди, чуть пониже сердца, засел наконечник стрелы. Тем не менее, Эктелион решил подражать беспечности Глорфиндела. — Звучит разумно, — сказал он и направился к кровати. Подавив нелепое желание заглянуть под нее, Эктелион лег. — Хорошо. Я Глорфиндел из Дома Золотого Цветка. Матрас оказался удобнее, чем его собственный, и слегка поддался, когда Глорфиндел сел рядом. Взгляды встретились, и в голове у Эктелиона, кажется, что-то поддалось. Если возможность представляется лишь однажды, Эктелион должен всё сделать как следует. — Подожди минуту, — сказал Эктелион. Он вынул заколки и расплел косы, чтобы волосы свободно рассыпались по подушкам. — Вот, теперь я Глорфиндел. У Глорфиндела глаза засияли от удовольствия. Он провел рукой по мелким волнам, оставшимся после тугого плетения. Эктелиону этот эффект не нравился, не нравилось, что он выглядит, точно хрупкий, декоративный менестрель. Он слегка подвинулся, чтобы Глорфиндел не дотянулся до его волос. Глорфиндел рассмеялся. — Будь по-твоему. Только помни, что очень скоро я притронусь не только к твоим волосам. Странно, но проявление уверенности могло оказывать на Эктелиона такое же действие, как и проявление ранимости. Он подавил дрожь, посмотрел на руки Глорфиндела и нахмурился, заметив перевязь. — Да, это небольшая проблема, — сказал Глорфиндел. — Разве теперь ты не хочешь, чтобы мы знали слова песенки про то, «Где его другая рука?» Ладно, думаю, придется пробовать. Тебе лучше сесть. И помоги мне разобраться с твоей одеждой. Эктелион послушался. Он сел, прислонившись к изголовью кровати, и сдвинул одежду, как поступил с одеждой Глорфиндела в шалаше: поднял рубашку и спустил штаны. Кожи коснулся холодный воздух, и Эктелион почувствовал укол самолюбия. Странно оказаться обнаженным таким необычным образом, словно только затем, чтобы продемонстрировать желание. Он непокорно поднял голову, но Глорфиндел не заметил: его взгляд блуждал по телу Эктелиона. За взглядом последовала рука: Глорфиндел погладил Эктелиона по груди, скользнул ладонью вдоль бока и по бедру. Эктелион не знал точно, чего хочет: отодвинуться или податься навстречу, но, так или иначе, трудно было оставаться неподвижным и собранным под непривычными прикосновениями. — Я так не делал, — сказал он. — Верно. Я забыл: раз я Эктелион, мне полагается действовать как можно более эффективно и безлично. — Глорфиндел придвинулся чуть ближе, провел пальцами вдоль подбородка Эктелиона. — Я даже не могу тебя поцеловать. Эктелион отвел взгляд. Чувство вины ярко пылало глубоко внутри, угрожая подавить желание. Он только открыл рот, чтобы объяснить, еще раз извиниться, но тут Глорфиндел поцеловал его и одновременно взял в руку. Поцелуй обеспечил поражение Эктелиона. Воображая эту ситуацию, он представлял, как Глорфиндел следит за ним, высматривает малейшие признаки удовольствия, которые, к унижению Эктелиона, проскользнут сквозь его железный самоконтроль. Он не ожидал подобной тактики, нападения на двух фронтах; он совершенно неправильно выстроил свои силы. Результатом стало полное поражение. Через несколько мгновений Эктелион был потрясен: он слышал, что стонет в теплые губы Глорфиндела; чувствовал, как двигается навстречу ласкающей руке. Он помнил, что во время Происшествия Глорфиндел лежал неподвижно, напряженно, но ему было все равно. Вместо того, чтобы вытянуть руки вдоль тела, как делал Глорфиндел, Эктелион обнял Глорфиндела, пробегал пальцами по гладким прядям волос и упругим мышцам, притягивал ближе. Потом Глорфиндел приостановился. — Подожди, так не совсем правильно. На минуту Эктелион испугался, что замечание относится к его несдержанности. Он замер, пытаясь собраться с мыслями и пообещать вести себя лучше в будущем. Но Глорфиндел был не столь мелочен: он почти тут же снова поцеловал Эктелиона и слегка изменил хватку. Возобновившееся движение руки ощущалось как-то легче, показалось знакомым: так Эктелион действовал в шалаше. Удивляясь тонкой наблюдательности Глорфиндела, Эктелион осознал, что снова может связно мыслить. Может быть, из-за того, что от известного нападения проще защищаться; или, может быть, из-за того, что крошечный наконечник стрелы ужаса теперь давил на сердце Эктелиона и напоминал, что всё скоро закончится, и закончится навсегда. Он должен был что-нибудь предпринять. Эктелион подался вперед, чтобы продлить поцелуй, и принялся действовать ощупью: вслепую скользнул руками по простыням к бедру Глорфиндела и провел до верхней части ноги. Ответный стон отвлек Эктелиона, напомнил: в этой комнате его воля не единственная. Он решил удостовериться, что его поведение в самом деле желанно. Губами он отыскал ухо Глорфиндела: — Можно? — Да! Голос Глорфиндела звучал нетерпеливо и хрипло. Возможно, у них все же была одна воля на двоих. Как в битве, они двигались гармонично: соскользнули вниз и устроились на кровати так, что могли прижиматься друг к другу и испытывать удовольствие без боли. Эктелион удерживал равновесие, опираясь на локоть; он гладил пальцами лицо Глорфиндела, и видел, как его собственная жажда отражается серо-зеленых глазах. Внизу их руки двигались в унисон, так что становилось трудно помнить, где чья ладонь. По правде говоря, это не имело значения. Было важно, что это не фантазия, что Эктелион не один; что, если он целовал Глорфиндела до боли, то чувствовал, как его поцелуй возвращают столь же отчаянно; что все это приносило такое удовольствие. Когда он кончил, шум крови в ушах звучал триумфальным маршем. Эктелион обычно думал о пике наслаждения как о темном переходе из области полного отчаяния и похотливых образов в край нечистого стыда и абсолютного одиночества. На этот раз, однако, он оказался в каком-то новом месте. Его голова естественным образом покоилась на здоровом плече Глорфиндела, и Эктелиону хотелось смеяться от головокружительного облегчения. Он, впрочем, лежал молча и слушал, как замедляется сердце Глорфиндела. — Ты сознаешь, что ты только что сделал? Глорфиндел говорил, а Эктелион чувствовал его дыхание на своих волосах и глубокую вибрацию голоса в груди, прямо под ухом. — Ты опять нарушил равновесие. — Таково было мое намерение, да. — Эктелион услышал, как при этом заявлении сердечный ритм Глорфиндела снова ускорился, и улыбнулся. Прошло несколько мгновений. — Ты сейчас не жалеешь об этом? — осторожно спросил Глорфиндел. — Нет. Не сейчас. Но я уверен, что жалеть буду — может быть, не всё время, но иногда. Эктелион почувствовал, как Глорфиндел сильнее обнял его за плечи. — Я так рад слышать, как ты это говоришь. Не о том, что ты будешь жалеть, а о том, что ты будешь… Ох, ты знаешь, о чем я. — Да. — Эктелион провел ладонью вверх и вниз по телу Глорфиндела, лаская украдкой. — Но как насчет общественного осуждения? — Я буду изо всех сил стараться не… принижать самого себя страхами. Мне будет достаточно легко так поступать в твоем присутствии, принимая во внимание, что оно оказывает на меня противоположное действие. Эктелион издал стон. — Глорфиндел, эта шутка… — Ах, но это никакая не шутка. И правда, Эктелион чувствовал, что так и есть, да и его собственный голод возвращался. На этот раз он будет не таким отчаянным и сможет как следует распробовать опыт. Эктелион сел и быстро разделся, затем повернулся и помог Глорфинделу сделать то же самое. Перевязь сильно усложняла это простое дело, особенно для двух эльфов, куда больше заинтересованных в прикосновениях друг к другу и исследовании тепла и текстуры обнаженной кожи, чем в разрешении логической задачки. В итоге они сняли перевязь вместе с одеждой, так что Глорфиндел остался в одной повязке на плече. Эктелион разглядывал золотистую кожу и волосы, сияющие в блекнущем свете, и от знакомого зрелища у него сжалось сердце. Также они сидели после вечеринки Эгалмота. С тех пор изменилось столь многое. Или нет? Да, он узнал, что его желание взаимно, и, конечно воспринимал ситуацию иначе; но как быть с ее внутренней аморальностью? — Эктелион? — Глорфиндел коснулся его руки. И это тоже напоминало о случившемся. Было только одно большое отличие: на этот раз Эктелион сорвался. Даже хуже: подразумевалось, что Эктелион обещал сорваться еще раз. И не в минуту лихорадочного желания, но поддавшись более глубокой слабости. Он был прав, когда боялся коварства нежных чувств. Они были нитью, способной связать странные происшествия, вплести их в ткань жизни. — Эктелион, нет. Не надо погружаться в сожаления. — У Глорфиндела теперь было собранное лицо, он держал спину прямее, так что нагота казалась скорее естественной, чем соблазнительной, словно он сидел на скамье в банях. — Будь практичен. Подумай о добродетелях, которые ты воспитывал в себе, чтобы компенсировать пороки. Если их недостаточно, — ладно, тогда подумай о положительном влиянии, которое ты можешь на меня оказать. Подумай о том, сколько хорошего мы можем сделать вместе, когда перестанем барахтаться в подавленном желании, как пара юных новобранцев. Подумай о благе города. Эктелион зажмурился. От странной логики Глорфиндела голова кружилась, как и от его прикосновений. — Ты предлагаешь, чтобы мы снова и снова уступали противоестественным стремлениям, и тем самым посвятили свои души служению на благо Гондолина? — Нет, но теперь, когда ты так говоришь, — разве ты бы не сделал этого с радостью? Да, конечно. Но, в самом деле, как много могли двое — даже двое прекрасных воинов — сделать для города? Почему-то казалось, что недостаточно воодушевлять друг друга на тренировках по борьбе. Нужно попробовать совершить что-то большее. Эктелиону в голову пришла идея, которую он ощутил не столько как вдохновение, сколько как узнавание: да, кое-что мы можем лучше всех. — Знаешь, Глорфиндел, — сказал он, — я подумал, что нам бы следовало привезти нескольких пауков. –Я тоже. Мне понравилось действие их яда. Замечание Глорфиндела прозвучало едва слышно. Эктелион решил не обращать внимания и продолжил. — Я подумал, что мы могли бы их разводить и использовать, чтобы обучать солдат убивать пауков. Песенка про убийство пауков Эгалмота хорошо запоминается, но, к глубокому прискорбию, не годится в качестве учебного пособия. Но есть альтернативное предложение: полагаю, нам самим следовало бы научиться владеть оружием врага. Бичи; палицы троллей; боевые цепы, имитирующие паучьи когти… — Правильно. — Глорфиндел серьезно кивал. — Так мы сможем научиться сами и научить других, как лучше сражаться с врагами. Рано или поздно это поможет городу, и тогда, может быть, общество простит нам некоторые пороки. И, конечно, общее дело даст нам возможность проводить вместе много времени. — Он вопросительно посмотрел на Эктелиона. — Верно. — Эктелион глубоко вздохнул. Да, он мог жить в таком положении, неважно, насколько оно порочное и странное. В тот момент казалось, что это ничуть не хуже, чем соглашаться с обманом Тургона. — У нас появится незыблемый предлог. Глорфиндел улыбнулся. — Подожди. — Он поднялся и вышел в другую комнату. Эктелион следил за ним точно так же, как днем, во время аудиенции. Он всё яснее сознавал, что больше не надо сдерживаться, и как будто пел. Эктелион снова лег и продолжил совершенствоваться в добродетели, воздерживаясь от попытки заглянуть под кровать, пока Глорфиндел не вернулся с винными стаканами (всё еще наполовину полными). Они выпили без слов за нечто такое, чему никто из них не стал бы давать имя, и поцеловались, пробуя вкус вина на губах друг у друга — а потом снова, без всякой причины, прижались друг к другу, чтобы впервые почувствовать кожу кожей. — Знаешь, — сказал Глорфиндел через несколько минут, — у меня есть предложение, и так совпало, что эта мысль тоже навеяна пауками. Помнишь, меня укусил паук, и ты… — Да, — Эктелион коснулся заживающего рубца на бедре Глорфиндела. — Я уже думал об этом и собираюсь поработать над своими навыками оказания первой помощи. — Хорошая мысль, но у меня на уме было нечто совсем другое: еще одна инсценировка. Иди сюда, сядь на край кровати — представь себе, что это труп паука. Ты опять можешь изображать меня. Я, тем временем… — Глорфиндел соскользнул на пол и положил руку на колено Эктелиона. — Я хотел попробовать… давно. — Я тоже. — Эктелион едва мог говорить, глядя на сцену из сна и фантазий; холодное мужество, с которым Глорфиндел шел навстречу неведомому, произвело на Эктелиона глубокое впечатление. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, потом остановился. — Твои волосы… Могу я… Глорфиндел ничего не сказал. Он просто взял руку Эктелиона, положил ее к себе на затылок, и пальцы Эктелиона запутались в золотых волосах. Примечания 0. Не думаю, что это нужно говорить, но некоторые полученные комментарии предполагают, что нужно: я не считаю, что в желаниях Эктелиона есть что-то особенно противоестественное. Я даже не согласна с мыслью Глорфиндела насчет того, что они с Эктелионом могут компенсировать свой порок, проявляя особую доблесть, поскольку не рассматриваю упомянутые желания как порок. (С другой стороны, тщеславие Глорфиндела и навязчивая интроспекция Эктелиона…) 1. Я люблю комментарии. Комплименты, само собой, но и конструктивную критику тоже. 2. Обожаю всех критиков, которые мне помогли. Maggie, Lyllyn, AfterEver, Earmire, Marnie, Dragonlady7, Elvinesse, Squirrel — спасибо за то, что комментировали на HASA. Спасибо также всем, кто оставлял отзывы на ffn, особенно Ninmen, которая указала на ошибку в трактовке канона.