Старший Аркан

Над причёской Анны колдовали около часа, от нетерпения ноги отбивали чечётку. Ей накрутили локоны и разделили волосы косым пробором. Затем слегка начесали пряди у корней, а с височных зон закрепили шпильками на затылке, заворачивая прядь по направлению «от лица». Остальные волосы зафиксировали шпильками в низкий пучок, подворачивая их по направлению «к макушке». Мария Тимофеевна зашла в тот момент, когда, наконец, дело было за малым – водрузить эгрету в форме полумесяца. – Очень... – только и сказала восхищенная мать. Анна поднялась. Новое, заранее сшитое для такого случая платье из темно-зеленого бархата, сидело по фигуре. Лиф платья, воротник и манжеты из кремового шёлка были расшиты бисером, причём широкий воротник был расписан орнаментами из растительных элементов. Шею украшал чокер. – Ты такая красавица, Аннушка, – мать обняла дочь. – Мама, перестань, ну, пожалуйста. – Да-да, прости. Нервы, что с них взять. Пойдём. Все готовы. Мужчины действительно были собраны, они синхронно повернулись на приход женщин. Виктор Иванович, глядя на дочь, вспомнил, как ещё совсем недавно она разъезжала на велосипеде в забавных штанишках. Прасковья растрогалась и присела. Петр Иванович подытожил общее впечатление – племянница выросла. Путь не занял и десяти минут. Насколько Анна могла судить, из гостей никто пока не прибыл. С волнением она заходила в дом и, успев расстегнуть пальто, услышала знакомое: – Ma chère! Маковская шла из гостиной. Анна так и застыла на месте – князь не обмолвился и словом о приезде графини с того дня. Отдав ему письмо, они больше не возвращались к разговору – ей было неудобно обременять такими мелочами, а Разумовский в принципе не касался званого ужина и всего сопутствующего. Александра Фёдоровна крепко обняла и поцеловала в щеку. Анна почувствовала, как рядом с ней ей легче дышится – Маковская и в самом деле как глоток свежего воздуха. Подумать только, случайное знакомство в поезде вылилось в дружбу. – Я приехала первым поездом. Сразу хотела навестить вас, но Кирилл Владимирович предложил устроить сюрприз. Я так рада вас видеть. – Вы получили письмо? – И письмо, и приглашение. К сожалению, дела не позволили приехать раньше. Вышел Разумовский. Он и представил Маковскую, так как Анна от радости совсем позабыла об элементарных правилах приличия. Правда, Мироновы сами догадались, кто перед ними – уж столько раз они слышали о неуемной графине, отчего спутать с кем-то другим не представлялось возможным. – Как хорошо, что вы приехали, – призналась Анна. – После Петербурга любая заскучает. Я вас прекрасно понимаю. – Анна, – князь поцеловал протянутую руку. – С большим усилием я удержал Александру Федоровну. Женщина рассмеялась и приняла подставленную руку, а с другой стороны от мужчины встала Анна. – Как только вы расписали плюсы моего затворничества, я не колеблясь согласилась. – Чем вы занимались весь день? Они прошли в пустую гостиную. Разумовский, посчитав, что дамы захотят поговорить с глазу на глаз, удалился к Мироновым. – Вы уехали, и мир окрасился в тёмные тона, – пожаловалась Александра Фёдоровна. – Все из-за конной прогулки! Надеюсь, вы не сердитесь? Ведь я буквально заставила принять участие в своей затее. Порой, я веду себя как ребёнок, по крайней мере, так говорит граф. Анна улыбнулась и сжала руку. Как же она соскучилась по этой живой, легкой женщине. – Вы приехали одна? – Да, ваш князь столь внимателен – встретил меня на станции. Девушка повернулась и посмотрела на Разумовского. Он стоял возле камина, подпирая плечом портал, и беседовал с ее родственниками. – О, забыла рассказать! Вы представляете... И Анна с головой окунулась в беседу, слушая о последних столичных новостях и событиях, потрясших дамские кружки. Постепенно гости начали прибывать и каждый выражал искреннюю радость, отчего натянутая улыбка стала привычкой. В какой-то момент Маковская заговорила о танцах. Все попросили Анну что-нибудь сыграть, а после они с дядей спели пару романсов. Мария Тимофеевна довольно улыбалась, беспрестанно благодаря Бога за образумившуюся дочь. Анна играла, гости танцевали. Виктор Иванович наслаждался беседой с Разумовским, правда, тот, то и дело отвлекался, обременённый ролью хозяина. Дворецкий с белоснежной салфеткой под мышкой доложил, что ужин подан. Разумовский всех попросил к столу. Каждый мужчина подставил локоть даме и процессия из тридцати человек потянулась в столовую. Анна шла первой и была посажена по правую руку. – Вы довольны? – тихо спросил князь и между делом положил салфетку на колени. Анна догадалась, о чем идёт речь и кивнула. – Я вам очень благодарна. Ваше внимание... – Не надо учтивых, заученных фраз, – он положил свою руку поверх ее. – Если вам нечего мне сказать, то достаточно улыбки. Анна вспыхнула, как маков цвет, и принялась кусать губу. Разумовский начал отстраняться, как она тихо обронила: – Я думала, вы забыли и совсем не ждала увидеть Александру Федоровну, – она подняла блестящие глаза. – Ваш поступок...вы доставили мне большое удовольствие... Она отвернулась, чувствуя, будто обнажила часть себя. Точно также Анна когда-то раскрылась перед Штольманом, а в ответ не получила ничего. Сменили второе блюдо, когда в зал важно вошёл дворецкий и чинно наклонился к князю. Разумовский, улыбаясь, повернулся. Анна неотрывно наблюдала, отчего заметивший дядя дернул за рукав, но та отмахнулась. Князь выгнул бровь на слова и поднял взгляд, медленно стуча пальцами по столу. – Дорогие гости, – Разумовский прервал разговор, – прошу простить. Я покину вас буквально на пару минут. Продолжайте, продолжайте. – Куда это твой князь засобирался? – поинтересовался Петр Иванович. – Предлагаешь проследить? – Боже упаси. Однако Анна осталась настороже, припомнив, как в Петербурге точно также дворецкий сообщил о приезде фрейлин, и князь вышел их встречать. Не зря же он сейчас так внимательно посмотрел на неё. Разумовский прикрыл дверь и направился в холл. Звук его поступи раздавался по всему первому этажу, так что Штольман развернулся раньше, чем князь показался. – Яков Платонович, – проговорил без улыбки мужчина, – чем обязан? В последний раз они виделись в доме Мироновых. Жаль, князь уехал раньше, но воображения хватало представить лицо следователя при известии о помолвке. Ошибка одного обернулась удачей для другого. И вот сейчас Штольман снова совершает промах – поддавшись ревности, он приехал. Нежинская считает, они выпустили джина – нет, по поступкам отвергнутый влюблённый, вставляющий палки в колёса. Позади сыщика стоял его молодой помощник со смешными усами, немного нервничающий. Коробейников. Князь оценивающе оглядел парня, прикидывая, справится ли тот с просьбой Анны и перевёл взгляд на двух городовых в дверях. Лицо Разумовского исказила насмешка. – У меня есть к вам пара вопросов. – По какому поводу? – Вы поедете с нами. Князь, усмехнувшись, сцепил руки за спиной. Чего-то подобного он ожидал. Вывести под конвоем из собственного дома на глазах гостей – в духе фараона, особенно, когда не получилось убрать соперника чужими руками. Подумать только – отправить депешу Варфоломееву, а тот, в свою очередь под предлогом обсудить дела министерства, вызвал князя. Глупо. Непродуманно. Импульсивно. – Меня в чём-то подозревают? – Обсудим в отделении. – Какая чушь, – поморщившись, лениво ответил он. – К сожалению, я...– Штольман замолчал на смех Анны, долетевший из зала, и звон бокалов. Он приковал взгляд к закрытой двери, отделявшей его от женщины. Князь понимающе улыбнулся, чем только больше разозлил, и сказал: – Ее смех не спутать ни с каким другим, правда? Начальник сыскного отделения медленно посмотрел на Разумовского. Она – моя, говорили того глаза. Она в моем доме и не думает о тебе. Вызов скрывался в интонации голоса. Штольман сделал шаг и презрительно смерил взглядом. Коробейников забеспокоился. Дурацкая была идея, он с самого начала протестовал. Яков Платонович творит не пойми что, белены объелся, не иначе. – Собирайтесь, – приказал следователь. – Вы в своём уме? – Да. Слава богу, в своём. Собирайтесь. – Куда? – В отделение. Вы дадите показания. – На каком основании? У вас есть постановление? – На том основании, что вы подозреваемый. – И в чем же отважная полиция меня подозревает? – А вот это, – прорычал Штольман, – мы обсудим в моем кабинете. Городовые! Двое полицейских двинулись к князю. Обсидиановые глаза гневно блеснули, он сжал челюсти. Пора заканчивать со спектаклем, он и так позволил достаточно. – Стой! Разумовский властно вскинул руку и те, переглянувшись, затоптались на месте. – Ещё шаг и к утру вас всех разжалуют. Коробейников нерешительно подошёл к Штольману и тихо заговорил: – Яков Платонович, давайте уйдём. Нам ведь нечего предъявить. – Вы препятствуете выполнению должностных полномочий, – отчеканил сыщик, в упор глядя на хозяина дома. – Сейчас же увезти! – Да как ты смеешь? – прошипел Разумовский, на его скулах заходили желваки. – Кирилл Владимирович, мы просим, – вмешался Антон Андреевич. – Постановление! У вас оно есть? Или, быть может, отголоски боли от неудачно попавшей стрелы Купидона дурманят ваш разум? Штольман сорвался с места и подошёл впритык. – Будет вам постановление. В отделении. – Да кто ты такой? – черты благородного лица исказились от злости. – Шавка полицейская, а. Ты кем себя возомнил? Коробейников бегал глазами от одного к другому. Сцепятся, как пить дать сцепятся! – Нет. Это ты кем себя возомнил? Я поставлю тебя на место. Штольман ткнул пальцем в грудь Разумовскому. Кувшин наполнился и перевернулся – терпение лопнуло подобно снаряду, самообладание разлетелось на тысячи осколков. Ярость градом выплеснулась наружу. Князь с силой оттолкнул Штольмана, а тот, не растерявшись, схватил за грудки. А дальше началась околесица. Разумовский, выплюнув уничижительное «пёс!», отвесил унизительную оплеуху, отчего шляпа слетела на пол. Коробейников пытался вмешаться окриками, городовые в замешательстве переглядывались и не знали, как действовать. С одной стороны начальник, с другой – Его Сиятельство, грозившее разжаловать. Все произошло быстро – в какой-то момент между ними образовалось пространство, куда и проскользнул Коробейников. – Довольно! – Антон Андреевич расставил руки. – Господа! Довольно! Мы уходим, Кирилл Владимирович. Яков Платонович, мы уходим. – Я вызываю вас, – с бешеной яростью бросил князь. – Отлично. – Завтра утром. – Превосходно. – Ждите моего секунданта. – Всегда к вашим услугам. Анна поглядывала на дверь. Неужели приехала Нежинская и почему тогда не заходит? Какие могут быть дела, которые так долго решаются? Напрасно она прислушивалась, из-за царившего шума за столом не представлялось возможным услышать хоть что-то в коридоре. – Венчание в Петербурге. Да-да, и никак иначе! – А всё-таки мне кажется... – Пусть решают Кирилл Владимирович и Анна Викторовна. – Все друзья Аннушки здесь. – Смею не согласиться. – Я не хотела вас обидеть. – Я отойду, – шепнула она дяде и вышла в коридор. Здесь никого не оказалось, не было слышно и голосов. Анна нахмурилась и огляделась. Как назло, ни одного слуги. Обдумывая куда пойти, она повернулась к лестнице, но дверь, ведущая в холл, раскрылась, и показался Разумовский. Не замечая ничего вокруг, он смотрел под ноги и стремительно приближался. В его порывистых движениях Анна с удивлением прочла скрытое, бурлящее раздражение, с суровым нетерпением он поправил манжеты и двумя пальцами подтянул галстук. В отблесках свечей Анна отчётливо видела, насколько бледно лицо и сжаты губы. Почти дойдя до залы, на мгновение князь остановился, не поднимая головы, втянул воздух, выдохнул и посмотрел. Он совершенно не ожидал увидеть Анну и не успел скрыть удивления. – Что вы здесь делаете? – Я не могу выйти? Он тяжело выдохнул. По всей видимости, меньше всего сейчас ему хотелось словесной дуэли. – Что я пропустил? – спросил он, подойдя. – Сейчас спорят о месте венчания. Она вздрогнула от его неожиданного прикосновения к руке. Его острый взгляд заставил запылать щеки, сердце бросилось вскачь, стоило ему начать стягивать кружевную перчатку. Медленно, освобождая по одиночке каждый палец, князь обнажал кожу. Огонь в чёрных глазах разгорался, недоступная для понимания девушки улыбка искривила мужские губы. Сердце забилось быстрее – Разумовский снял перчатку и убрал к себе в карман, после чего перевернул ладонь тыльной стороной вверх и прильнул губами. Он целовал порывисто, до исступления, сжимая и поглаживая тонкие пальцы. У Анны перехватило дыхание – пожар в его горящих глазах гипнотизировал. Он подтолкнул к нише, полностью утопавшей в темноте, чувство страха то ли притупилось, то ли не посчитало нужным среагировать, вот только Анна оказалась в капкане жадных рук. Она слабо вскрикнула, уткнувшись, кажется, в лацканы, почувствовав спиной холод стены, но внезапно он обнял одной рукой за плечи, тем самым изолировав, а другой приподнял за подбородок лицо и не мигающим взглядом смотрел на приоткрытый, красный рот. Ей показалось, он пьян и он действительно был пьян, вот только ею. Грудь вздымалась при каждом прерывистом вдохе, сладко покачиваясь. Разумовский вдавил тело Анны в своё и рукой зарылся в волосы, растрепав прическу. Она же, оглушенная, сбитая с толку, только и смогла что упираться руками в грудь. Он откинул ей голову, потянув за волосы, и горячие губы прижались к шее. Что она делала? Что он делал? Что делали они? Анна то ли отвергала, то ли поощряла и, вконец растерявшись, обмякла. Разумовский же, наоборот, покрывая поцелуями шею, действовал уверенно. Однако, он так и не прикоснулся к губам и не дал волю рукам. Он дурманил ее, раззадоривал... Вдруг он напрягся, а через секунду прижался, впечатав ее тело в стену. Анна дёрнулась, почувствовав близость его бёдер, а Разумовский прошептал: – Тише. Чьи-то шаги разбили тишину, мимо на второй этаж пронеслась горничная. Анна вскинула голову и всмотрелась в тёмные омуты. Он был совсем рядом, из-за тесноты их дыхания смешались, а носы едва не касались, оглушающее молчание накаляло обстановку. Хотя куда дальше? Она зажата между ним и стеной, одна его рука так и увязла в волосах, а вторую, убрав с талии, Разумовский поднёс к лицу и большим пальцем провёл по нижней губе. Анна втянула воздух. – Я помню, – тихо заговорил он и обвёл контур ее губ, – как когда-то вас назвали ошибкой природы. – Анна вздрогнула. – Они просто дураки. Разве можно назвать ошибкой безупречность? Он наклонился и запечатлел на щеке поцелуй, чем окончательно смутил и удивил. Анна испытала облегчение от невесомого, короткого прикосновения, однако откуда ни возьмись глубоко внутри кольнуло разочарование. К гостям они вернулись вместе. Князь поправил прическу, но даже он признал бессмысленность своих действий и, ухмыльнувшись, предложил руку. – Моя перчатка, – напомнила Анна. – Верно. Вам следует ее снять, иначе все заметят отсутсвие второй. Она вгляделась в лицо, слыша в голосе улыбку, и слегка нахмурилась. – Вы мне ее не отдадите? – Стал бы я забирать, если бы хотел отдать? – Вы компрометируете меня. – То есть, произошедшее сейчас между нами – не компрометация, а появление без перчаток – марание репутации? – он взял ее за руки и притянул к себе. – Никто ничего не скажет, потому что за вами я. Девушка, поколебавшись, кивнула, сняла вторую и сложила в карман. В конце концов, ей не оставалось ничего другого. К моменту их возвращения ужин подходил к концу, слуги уносили тарелки. Кто-то сверил часы и предложил закончить вечер, другой поддержал. Начали разъезжаться. Мироновы уезжали последними. Александра Фёдоровна прощалась с Анной и обещала навестить днём, ей страсть как хотелось прогуляться по Затонску. – Доброй ночи, – попрощался князь и поцеловал в лоб. Он видел, как она, садясь в карету, замешкалась, как задержала ногу на ступеньке и чуть повернула голову, но в итоге передумала и не оглянулась. Разумовский плотно закрыл дверь и устало опустился в кресло. Служанка, зная привычки хозяина, зажгла только один подсвечник. Царивший мрак действовал успокаивающе на взвинченные нервы. Разумовский вытянул ноги и достал из кармана перчатку. В камине потрескивал огонь и постепенно наступала атмосфера умиротворения. Тонкая, бежевая перчатка была почти в два раза меньше его руки. Он поднёс к свече и разглядел кружевные узоры. Усмехнулся. Какой вздор. Он даже в юности не делал ничего подобного. Что дальше? Коллекция ее платков? Ткань пахла ею, он втянул запах и прикрыл веки. – И куда тебя понесло? – обратился Разумовский к самому себе. Анна же без сил вернулась домой. По пути наблюдательная Мария Тимофеевна поинтересовалась о перчатках и, заметив румянец дочери, понимающе потрепала по щеке. Все лучше, чем общение со Штольманом. – Прекрасный вечер, – ворковала старшая Миронова, – князь очень внимателен. Прасковья, чаю! – Женщина поправила у зеркала платье и повернулась. – Тебе очень повезло, Аннушка. Правда? – Правда, Маша, правда. – Что с тобой? – отведя в сторону, поинтересовался дядя. – Как вернулась – сама не своя. А вообще, что с причёской и где перчатки? – А что не так? Петр Иванович со знанием дела произнёс: – Как минимум нарушена композиция и эгретка повёрнута в бок. Анна машинально потянулась к волосам, но тут же отдернула пальцы, чем вызвала смешок. – С такой наблюдательностью тебе бы в следователи. – На будущее – кто портит, тот и исправляет. – Дядя наклонился. – Ты решила пересмотреть своё отношение? Правильно. – Да ты молишься на него. Миронов пожал плечами. – Вижу, как он старается угодить, а вот ты воротишь нос, Аннет. Ты сама согласилась на брак, никто не принуждал, даже твоя матушка. – Ты…ты на чьей стороне? – На твоей. Даже когда ты сбегала из дома, а я играл на флейте. – Он помолчал. – Как мы знаем, ничего хорошего из этого не вышло. Штольман разбил твоё сердце и продолжает разбивать. Чудовищная, невозможная сцена по приезду... заплаканные глаза и отказ выйти к ужину. Забудь, Аннет. Отношения со Штольманом не принесли и не принесут ничего хорошего. Но Петр Иванович не знал о ещё одной встрече Анны и Штольмана. Они увиделись снова, когда Анна пришла просить Коробейникова разобраться с делом женщины. Они столкнулись в дверях, она обогнула его, он окликнул... Она спросила, не хочет ли он извиниться, он помолчал и холодно попросил прощения. Направился к выходу, остановился в дверях и бросил через плечо: «Семейного счастья вам, Анна Викторовна». После она прибежала к Разумовскому. Кто-то должен покинуть Затонск. Она не может здесь больше находиться и как бы ни любила родной город – он слишком мал для них двоих. – О чем вы секретничаете? – вмешалась Мария Тимофеевна, сидя в кресле. – Я хочу знать. – Идём, идём. – Петр Иванович быстро зашептал: – Пройдёт время, и ты другими глазами посмотришь на Якова Платоновича, вот увидишь. – Вы идёте или нет? – требовательнее спросила Миронова. – Разумеется, – отозвался дядя и подтолкнул племянницу. Нежинская ворвалась без церемоний в кабинет и громко хлопнула дверью. В последнее время женщины только так к нему и приходят. – Слышала, праздник окончился дуэлью. Что вы творите? – она швырнула сумку на диван. – И кто поделился новостью? Фрейлина сделала удивленное лицо и ответила: – Заехала к Якову, а там его помощник. Не составило труда вытянуть информацию. Конечно, ей рассказал Лассаль. Разумовский научил ее лгать, но не сказал, как скрыть ложь от него. Проверку на вшивость не прошли оба. – Вы всерьёз? – Я не собираюсь обсуждать свои решения. Князь встал и налил вина. – Это не решение, а черт знает что. В нем взыграла ревность, а в вас – дурость. Мужчина резко развернулся. – Не. Смей. Дерзить. Мне, – по словам отчеканил он. Ещё никогда она не видела его в гневе и неосознанно отступила. За столько лет она выучила главный урок – не переходить границ, и сейчас бездумно нарушила заветное правило. – Вы хотите убить его? – Он бесполезен. Разумовский направился к окну. На небе ни одной звезды, за окном завывал ветер. Осень ему не нравилась – слякоть, сырость. Нежинская неслышно подошла и опустила ладони на крепкие плечи, лбом прижалась к широкой спине. Князь развернулся. – Отмените дуэль. Она встала на носочки и потянулась к его губам, преданно заглядывая в глаза. Разумовский ловко увернулся и отошёл на два шага. – Я не этому учил тебя, ни одну из вас. Ты расстраиваешь меня. Ананьевская и та сохранила бы достоинство, а ведь у неё ума поменьше. – Говорите, что хотите, только не убивайте его, – голос предательски дрогнул. – Думаете, Миронова вас простит, убей вы Штольмана? Она разорвёт помолвку. Умерев, Штольман выйдет победителем. Князь покачал головой. – Как поживает мистер Браун? От мрачного взгляда фрейлине стало не по себе. – Завтра он должен меня навестить. – Замечательно. Видите, можете, все ещё можете. – Не трогайте Штольмана. Я все устрою. – Боже мой, Нина, ну что за концерт! – Даю вам слово. Разумовский в задумчивости отпил вина. – Не ты ли сбежала в Петербург и просила отправить Наталью? – Штольман никогда не купится на ее кривляния. – Сложно судить о его умственных достоинствах, ведь когда-то он увлёкся вами. Нежинская хотела напомнить, что когда-то и он увлёкся ею, но сочла за лучшее промолчать. Ведь она так и не поняла, чем была вызвана их связь – очередным уроком или обычным развлечением. Она никогда не имела над ним власти, тогда как ей всегда угрожал его кнут. – Раз я так плоха, что вы меня держите? – Моя дорогая, – протянул Разумовский, – я не разбойник с лесной дороги. Она побледнела. – Вы мне угрожаете? – Я вас предупреждаю, – затем со знакомой располагающей улыбкой добавил: – В третий раз. Начинался рассвет. Солнце неторопливо поднималось, ночью ударил первый мороз, густой туман полз по земле. Анна крепко спала и видела десятый сон, в то время как разбуженная Прасковья, чертыхаясь, летела по ступенькам. – Барышня! Крик вырвал девушку из сновидений. Она подпрыгнула на кровати, с перепугу натянув одеяло до подбородка. – Барышня! Беда! – Что ты, Прасковья? Служанка так торопилась, отчего чепец съехал на бок, а конец шерстяного платка волочился по полу. – Маковская Александра Фёдоровна здесь. Лица на ней нет. Барышня похолодела. Такая рань – даже петухи не проснулись, графиня встревожена, если не напугана и приехала к ней. На лету Анна накинула халат, а тапочки надевала, сбегая по лестнице. От такой суматохи проснулся дядя и, поймав Прасковью, от которой ничего не добился, поторопился вниз. В холле из угла в угол металась графиня. Заслышав шаги, она поспешила к лестнице, откуда летевшая Анна чуть ее не сбила. – Моя дорогая...Аннет, – голос срывался, руки дрожали от волнения. – Что случилось? Что с вами? Маковская схватила Анну за плечи. – Князь...ваш князь... – Что? – напряжение сковало тело, она еле выговорила слово. – Дуэль...сейчас...с этим...как его... У Анны от страха отнялись ноги – она пошатнулась, однако дядя вовремя подоспел и поймал. – Где? – то ли шёпотом, то ли движением губ спросила она, окончательно потерявшись. Они стояли на расстоянии десяти шагов с явным летальным исходом. Коробейников, как секундант Штольмана, призывал к миру, Лассаль роздал пистолеты. – Приступим, – сказал Жан. Коробейников нервно сглотнул. Штольман стрелял первым, а князь думал о том, как из-за отсутствия времени лишился сна, заменив на получасовую дремоту. Штольман выстрелил в воздух. Разумовский рассмеялся и навёл дуло пистолета. – Ну нет, голубчик, нельзя войти в одну реку дважды. Давно пора от него избавиться. Если у тебя болит зуб и невозможно унять боль, его выдирают. С дороги послышался стук копыт, короткое ржание. Тишина. Проехали. Выстрелить, пробить грудную клетку, попасть в сердце и лишить всякого шанса на исцеление. – Нет! – ее внезапный крик вызвал в нем раздражение. Проклятье. Порывы ее молодости либо сведут с ума, либо в могилу. Князь недовольно поджал губы и опустил пистолет. К нему навстречу бежала Анна. Она буквально налетела на него, сшибая с ног и загораживая собой Штольмана. – Я прошу вас, не делайте этого! Кирилл Владимирович! – Прекратите спектакль, Анна Викторовна. Он попытался увернуться от ее расставленных рук, но безуспешно. – Не стреляйте! Пожалуйста. – Не устраивайте сцен. – Я вас прошу. – Этого я не могу выполнить. Разумовский одним движением отстранил Анну и вытянул руку. Он был слишком зол, чтобы прекращать дуэль. Он встал в стойку, прицелился. Анна прижала руку ко рту, заглушая готовый вырваться вскрик. Она не придумала ничего лучше, как броситься к нему, обвить руками его шею и прижаться к сомкнутым губам. Князь напрягся и замер, будто прикидывая, стоит ли отвечать. Анна не шевелилась и не открывала глаза, испытывая страшное чувство унижения. Ее ладони упирались в каменную грудь, и она почувствовала, как участилось его сердцебиение, но все же не настолько, как ее собственное. Но вдруг рука Разумовского по-хозяйски легла ей на бедро и притянула к себе, а губы стали мягкими и в то же время требовательными. Поцелуй не был похож на те невинные поцелуи, что связывали ее со Штольманом. Князь целовал ее так, как целует мужчина, у которого есть на то право – право на женщину. Анна не видела, как он вытянул руку и навёл дуло пистолета на Штольмана. В отличие от неё, его глаза были открыты и смотрели прямо на дуэлянта. Он будто обдумывал идти ли на поводу у невесты и, решая, продолжал смаковать губы, истязая и подчиняя девичий рот своей воле. Князь прижал Анну ближе, углубляя поцелуй, и спустил курок, стреляя в воздух. Пусть так. Сегодня он уступит ей. Выстрел прорезал тишину. Наваждение спало. Анна очнулась и обернулась, дым рассеялся – Яков Платонович выглядел так, будто пуля прошла сквозь него: бледный, опустошённый и разбитый, тогда как князь после совершенного расстрела соперника путём унижения, переместил руку с ее бедра на талию и улыбнулся. Всё-таки порывы молодости не всегда плохо.