Старший Аркан

На столе лежала тонкая зелёная папка, дай бог в ней набралось страниц десять. Женский круглый почерк ночью шустро вывел на плотной бумаге химические элементы с расшифровками, которые запутывали куда больше, а также парочку ненужных таблиц. Но ни формул, ни упоминаний об опытах как неудавшихся, так и предстоящих, ни о результатах экспериментов не говорилось и слова. – Вы большая умница. – Знали бы вы, чего мне стоило. – Догадываюсь. – Разумовский сцепил пальцы в замок. – Представляйте на его месте кого-то другого...скажем, Штольмана Якова Платоновича. Время полетит быстрее. – Идите к черту, – прошипела фрейлина и со звоном поставила чашку. – Ваш Браун поперёк горла. – Чем вы с ним занимаетесь? – Химией, – с вызовом ответила женщина. – Химией...– князь задумчиво потёр бровь. – Мне это неинтересно, как и нашим английским друзьям. Эти отписки, – он кинул уничижительный взгляд на листы, – оставьте себе. – Мне показалось, вы довольны работой. – Я действительно доволен, вы наконец-то откинули стыдливость и допустили мистера Брауна до своего священного тела, но этого недостаточно. – Я фрейлина Ее Императорского Величества, а не девица из заведения Маман, коей вы меня выставляете. Разумовский примирительно улыбнулся. – Перестаньте, Нина, вы по-прежнему самый дорогой бриллиант в моей коллекции. – Ваши предпочтения за столько лет не изменились, рада слышать. Я полагала, вас придётся списать со счетов. – Что вы имеете в виду? – Как же... молодая жена, свадебное путешествие, первенец. Вы уже придумали имя? – Хотите быть крестной матерью? В кабинет вошёл дворецкий и, поклонившись, вручил письмо. – Хотелось бы сначала получить пригласительное на свадьбу или двери вашего дома вскоре будут для меня закрыты? Разумовский вскрыл конверт и достал короткое послание. «Ваше Сиятельство, вы оказались правы. Ожидаются осадки. Пока что переменная облачность, и все же в скором времени холодные ветра подуют в противоположную сторону. Возможен снег. Запаситесь тёплой одеждой, иначе заработаете воспаление лёгких. Искренне ваша». Князь перечитал дважды и поднял взгляд на Нежинскую. Та пила чай и с самым невинным видом смотрела на него. – Что пишут? – Возникли трудности с отделкой комнат. По всей видимости, придётся выехать в Петербург. Он убрал письмо. – Зачем вы держите управляющего, если тот не справляется? Смените его. Разумовский окинул ее внимательным взглядом, разжал губы и приятным голосом ответил: – Непременно, ma chère, непременно. – Не знаю как вы, а я истосковалась по столичной жизни. – Скоро все закончится. – Да, – фрейлина погладила край чашки. – Так вы уедете? Разумовский развёл руки. – Что делать, вынужден. Вы только, Нина, не переставайте трудиться, не оставляйте подопечного без присмотра. Губы Нежинской вытянулись в улыбке, но он отчётливо видел натянутость движений. – Ко мне сегодня заходил Якоб. – Вот как? – Да. Но в это время я была занята... Князь встал и, обогнув стол, утешительно сжал плечо. – Ничего. Придёт. – Он не поэтому приходил. – С чего вы решили? – Если вы забыли, вы с ним стрелялись из-за своей Мироновой. – Моя дорогая, когда-то мы стрелялись и из-за вас, не будьте жадиной. – Перестаньте паясничать! Дело серьёзное, а вы возмутительно спокойны. – Она подняла голову и попросила: – Налейте мне чая, будьте любезны. Разумовский налил ароматного чая и вернулся на место, занявшись просмотром переписки. – С чего бы мне переживать за ваши одинокие ночи? – он оторвал взгляд от бумаг. – Наверное, потому что эти самые одинокие ночи, как вы выразились, скажутся и на вас. – Не думаю. Ему ничего неизвестно. – Правда? – Нежинская откусила бисквит. – Так Варфоломеев вас просто чаем угощал? – Да, как я сейчас вас. Князь заметил, как фрейлина закатила глаза, и улыбнулся. – На все-то у вас ответ. В каземате Петропавловской крепости тоже будете шутить? – Не тащить же мне Штольмана в ваше паучье гнездо, в самом деле, – усмехнулся мужчина. – Как вы думаете, что написал Штольман о вас Варфаламееву? Разумовский поднялся, погладил по щеке женщину и ответил: – Не забивайте голову, ma chère. Он сбросил халат и взял сюртук. – Куда вы? – Мое присутствие в Петербурге необходимо. – Поедете прямо сейчас? Уже смеркается. Не лучше бы завтра утром? – Увы, нет. Нежинская, покачав недовольно головой, встала. Она забрала из рук сюртук, повела бровью, как бы говоря: «Развернитесь» и накинула на твёрдые плечи, смахнув несуществующие пылинки. – Что это за комнаты, которые требуют вашего непременного внимания? Часом не будущие покои Ее Сиятельства Анны Викторовны? Разумовский повернулся с улыбкой. – Вы как всегда проницательны. – Проводите меня? – Можете воспользоваться одним из экипажей. Нежинская всмотрелась в лицо князя, но оно было нечитаемым. Она мельком поглядела на письменный стол, выискивая взглядом принесённый дворецким конверт, и затем посмотрела на мужчину, не подозревая, что тот в свою очередь уже просканировал ее на попытку завладеть письмом. Они улыбнулись друг другу. Она протянула руку, мысленно накидывая ему петлю на шею, он поцеловал, страстно желая лишь одного – свернуть ее лебединую шею. Когда фрейлина ушла, Разумовский сжёг письмо вместе с конвертом. – Пусть сейчас же приготовят карету. Я уезжаю в столицу. – Слушаюсь. По уходу лакея он достал из сейфа пистолет, проверил наличие патронов и спрятал во внутреннем кармане сюртука. Набросав наскоро пару строк, он велел отправить записку в дом Мироновых. Уже будучи на крыльце, Разумовский застегнул пальто и, садясь, натренированным взглядом окинул все вокруг. – Поехали! Стемнело рано, и под ногами хрустел снег. Мороз щекотал Анне нос и щеки. Зимние перчатки не согревали, а платок, охватывающий шею и подбородок, покрылся инеем. Конец ноября во всей красе наступал на пятки, заметая девичьи следы, проложенные следом за собачьими. В такой холод Анна не спешила домой, оправдываясь желанием выгулять щенка. Ему было уже два с половиной месяца и он прекрасно поддавался дрессуре, а также любил грызть утреннюю газету Виктора Ивановича и будить весь дом с приходом Петра Ивановича. Мария Тимофеевна же обходила животное за несколько метров, а тётушка Липа вообще не понимала, зачем нужен этот зверь. Лишь князь относился к нему доброжелательно и то со снисхождением, как к дорогой сердцу игрушке его женщины. Анна же привязалась к четвероногому другу, тем более что после отъезда Маковской круг знакомых сузился. Был Коробейников, но с ним после дуэли не поговоришь по душам, да и никак в принципе тоже. Штольмана же она за прошедший месяц не видела. Знала только, как отец два раза ездил в отделение, защищая права подозреваемых, и догадывалась, как Миронов говорил сквозь зубы. О дуэли знал весь Затонск. Город попросту взлетел на воздух от неслыханной новости – князь вызвал на дуэль начальника сыскного отделения, прибывшего в дом прямо во время официального объявления о помолвке. Трегубов, играя в карты с князем в дворянском собрании, оправдывался за всю полицию, как мог. Все моментально вспомнили о странных отношениях Анны и Штольмана, и провели нелицеприятную параллель, от которой Мария Тимофеевна покраснела куда больше дочери. Вдобавок, Анна так и не разобралась, что конкретно сподвигло на такой отчаянный шаг – броситься к мужчине на глазах у троих свидетелей. Она хотела защитить Штольмана, бесспорно. По решительности, с которой Разумовский целился, можно было без труда понять – он убьёт его. Но почему она пыталась уберечь Якова Платоновича? Она по-прежнему питала к нему тёплые чувства. Да. Наверное. Анна нахмурилась и подняла чистые, пронзительные глаза на небо. Усыпанное звёздами, необъятное и далекое, оно было непостижимым, как... Как кто? Как Штольман с обидами, царапающими взглядами и осуждающими репликами? Или как Разумовский, ничего не требующий, но дающий в разы больше, чем тот, в кого она когда-то влюбилась? Анна вновь насупилась. Влюбилась... она не подумала «полюбила», она выбрала именно «влюбилась». Так может быть, чувство, что грело ей сердце долгие месяцы, было не любовью, а влюблённостью? Штольман не вписывался в обыденную жизнь Затонска, поэтому и привлёк ее – юную и неопытную, врезавшуюся в него на велосипеде. Знающий, но не понимающий. Терпеливый, но не к ее дару. Князь же относился иначе и, учитывая, что женитьба на ней не принесёт ему никакой материальной выгоды, то Анна с уверенностью могла сказать о его симпатии. Правда, он не скрывал с самого начала своего расположения, только она пришла к данному выводу гораздо позже. Анна заметила, как стоит на месте и смотрит ввысь. Она совершенно потерялась – она видела отношение двух к ней мужчин, и оно было прямо пропорционально, а ещё... князь, заметив, как она отгораживается после того поцелуя, добровольно отступил. Они виделись не каждый день, его общество носило характер непредсказуемости. Сегодня он придёт, завтра отправит записку, и она никогда не знала род его занятий. Анна огляделась и, потоптавшись на месте, позвала щенка. Из кустов послышался радостный лай, а затем выскочило подросшее Своенравие. Как девушка ни пыталась убедить родных называть его по-французски – все без толку. Анна присела на карточки и потрепала за холку, поправив кожаный ошейник с выбитым адресом. – Пойдём обратно, пойдём. Она зашагала по мостовой, а позади неё, принюхиваясь, поковылял щенок. Наверное, если бы Разумовский был неприятен, она нашла другой способ спасти Штольмана от дуэли. Проблема была в другом, и Анна боялась признаться самой себе – тогда, в нише, она растерялась, но судя по тому, как легко позволила собой управлять, знала себя не так хорошо. Он бы никогда не позволил себе подобную вольность, если бы не был уверен в ответной реакции. Щенок вдруг залаял и обогнал Анну, бросившись вперёд, а в следующую секунду вдалеке показалась карета. Экипаж быстро приближался, и девушка посторонилась, удивлённая набранной скоростью. Тётушка Липа сказала бы следующее: «Летят, будто конец света!». Карета, запряженная шестью лошадьми, пролетела мимо, и Анна обернулась, узнав кучера. Карета проехала метров двадцать прежде, чем сумела замедлиться. Раскрылась дверца, и князь спрыгнул на землю. – Анна! Он быстро шёл, и она пошла навстречу. Они встретились на середине под радостное тявканье, путающегося под ногами Своенравия. – Что вы здесь делаете? – А вы? Ее привычка отвечать на вопрос вопросом казалась не всегда уместной, тем более сейчас. – Я довезу вас до дома. Разумовский протянул руку, и она вложила свою. Он не планировал задерживаться в Затонске и лишний крюк бил по времени, но когда он заслышал резанувшее слух гавканье, а тридцатью секундами позже увидел ее, что-то дало сильный удар под дых и он велел остановиться. Анна села напротив и вдруг поняла, что князь ехал вовсе не к ней. – Куда вы едете? – В Петербург. – Вы не говорили. – Я отправил вам записку. По всей видимости, вас не было дома. – Он помолчал и продолжил: – Написал управляющий, возникли непредвиденные трудности. Я разберусь и вернусь. – Трудности? Анна сняла перчатку, оттянула платок и заиндевевшими пальцами погладила замёрзший подбородок. – Замёрзли? Как долго вы гуляли? – Около часа. Князь посмотрел в окно – ехать ещё минут десять – и перевёл взгляд на Анну. Она продолжала греть руки. – Вы надолго? Вместо ответа Разумовский улыбнулся и приблизился. Он развязал платок и опустил, большим пальцем, как тогда, обвёл контур губ. Анна не успела тяжело выдохнуть, так как одним резким движением оказалась на его коленях. Князь накрыл ее рот своим, не позволив усомниться в правильности действий. Он стянул платок и запустил руку в волосы, надавил ей на затылок, и она подчинилась, приоткрыла рот, впуская его язык. Разумовский сминал ее губы, подчинял, поглощал. Его напор и жар объятий ошеломляли. Анна вдруг обнаружила, как сама прижимается и неумело отвечает на поцелуй, что ни говори, но даже в то роковое утро он не целовал ее так. Одна его рука переместилась со спины на ворот и принялась расстёгивать пальто. Анна вздрогнула от холода, пробравшегося под платье, стоило пуговицам разойтись. Пальцы Разумовского проникли под пальто и, спускаясь к талии, задели грудь. От неожиданности Анна прикусила ему губу, а князь, приняв укус за заигрывание, опустил руку на ягодицы и подтянул, усадив к себе на чресла. Анна разорвала поцелуй. Она смотрела сверху вниз и неосознанно сравнила его тёмные глаза с горящими углями. Могут ли они, раскалённые докрасна, обжечь? До Разумовского Анна и не предполагала о способности разжечь пламя, полыхавшее теперь с такой силой. Для неё в принципе подобная реакция была в новинку. Он удивил ее на званом ужине, удивил тем утром и удивлял сейчас. Казалось, такой рассудительный, взвешенный мужчина просто не может потерять самообладание от ее неумелых прикосновений. И это было...было...Анна не знала, чем это было, но точно приятным. Правильным? Спорно. Князь смотрел ненасытно, а через полуоткрытые губы вырывалось рваное дыхание. Карета свернула, и Анна от неожиданности наклонилась вправо, рука Разумовского стальным обручем обвилась вокруг талии. Он посмотрел ей в лицо и коснулся губами ее губ, что не отрезвило, а только спустило с тормозов поезд, пролетевший мимо станции «Рассудительность». Она прильнула к нему, а он, не раздумывая, ответил. Ее рот снова впустил его язык, а руки медленно, нерешительно легли на грудь, но князь моментально напрягся, вспомнив про револьвер, и переместил ее ладонь на плечо. Он целовал щеки, шею и сжимал в своих объятиях. Кучер пробасил: «Приехали!», и Анна пришла в себя. Она резко отодвинулась и попыталась слезть с колен, что выглядело весьма неловко. Пряча пылающие щеки, ей всё-таки удалось соскользнуть с ног на скамью, только князь притянул обратно. – Я понимаю, – зашептал Разумовский, но его шёпот по мощности напоминал звон колоколов, – ты боишься. Он впервые перешёл на «ты». Кроме отца и дяди ни один мужчина к ней так не обращался. С другой стороны, князь был единственным мужчиной, которому...Анна зажмурилась, отгоняя мысли. Не самый подходящий момент удивляться переходу на «ты». И все же она толкнула дверцу и быстро выскочила. – Анна! Она не замедлилась, не обернулась, наоборот, поспешила к дому, а за ней с лаем бросился щенок. Разумовский, готовый сморщиться от дискомфорта из-за тесноты в брюках, выставил ногу вперёд и нагнулся, намереваясь выйти, и вдруг сел обратно, нетерпеливо хлопнув дверцей. Он понимал ее страхи и мог их развеять, но видя, как она удаляется, разыгрывать спектакль отказался. Потерев переносицу, князь увидел, что Анна, будучи уже на лестнице, оглянулась.