Старший Аркан

Анна стояла на табуретке, вытянув руки, и с видом мученицы переносила визит модистки и портнихи. Первая осматривала со всех сторон, как поросёнка на рынке, и совещалась с Марией Тимофеевной, делая пометки в тетрадь. – Шёлк кремового цвета. – Кремовый шелковый атлас? – уточнила модистка. – Можем расшить по краям бисером или жемчугом. – Да-да. – Воротник-стойка? Украсим его рюшами. – Аннушка, как ты хочешь? Анна хотела сорвать с себя ткань, которой ее обмотали и сбежать в комнату хоть в одной нижней юбке. Она с детства не выносила примерки, пошивы и все то, отчего матушка приходила в восторг. И вот сегодня с самого утра ее одолевают расспросами о подвенечном платье. Старшая Миронова же была как рыба в воде, она слишком долго ждала этого момента и не собиралась никуда отпускать. – Шлейф... вы решили оставить Аннушку без него? Он должен быть чуть длиннее, укоротить немного подол, открыть туфли. – Не беспокойтесь, – отвечала пожилая портниха сквозь зубы, ибо держала ими булавки, – сделаем-с, как велите. – Вуаль из брюссельского кружева. – Выйдет-с дороже, барыня, – отвечала модистка. Мария Тимофеевна вспыхнула от возмущения. – Шей из брюссельского, из лучшего! У Анны затекли руки и, вздохнув, она пошевелилась. – Доченька, стой смирно. Пусть уже что-нибудь произойдёт, хоть землетрясение. Мария Тимофеевна зашла сзади и с важным видом следила, как портниха отмеряет длину шлейфа. Как назло, отец уехал рано утром, а дядя, воспользовавшись занятостью хозяйки дома, пригубил наливочки. Спасать Анну было некому и с полной безнадежностью та смотрела в окно. Подавив очередной готовый вырваться вздох, она опустила глаза на портниху, суетившуюся у талии. В который раз замерив, она зачем-то сделала сборки. Возможно, так было нужно, прослушав весь разговор, Анна не имела представления к чему в итоге пришли. К крыльцу подъехала карета. Неужели приехал папенька? Слава богу. Анна прислушалась. Действительно, кто-то вошёл в дом. Голос Прасковьи, ее тяжелые шаги. Дверь открылась. Мария Тимофеевна, увлечённая процессом, и не заметила прихода служанки. Только когда та объявила о приезде князя, женщина вскинула голову. – Его Сиятельство? – полная растерянность отобразилась на ее лице. – Как? Скажи, я сейчас. Прасковья исчезла. Миронова посмотрела на дочь. – Будь здесь. Мы не закончили. Они обе не ожидали Разумовского в столь раннее время и, уходя, Мария Тимофеевна не знала, как объяснить отсутсвие Анны, но девушка в свою очередь проворно спрыгнула на пол, стоило матери уйти и на возгласы: «Барышня! Куда!», накинула халат, быстро завязала и поспешила открыть дверь. Оперевшись руками на трость, Разумовский внимательно слушал Марию Тимофеевну, но поднял глаза на скрип двери. При виде просунутой головы он усмехнулся, и Миронова замолчала на словах: «Аннушка занята». – Анна Викторовна, – он коснулся двумя пальцами козырька цилиндра, – Мария Тимофеевна говорит, вы заняты. Мать повернулась и сердито поджала губы. – О, нет. Я свободна. – Неужели? Видите ли, я еду осмотреть купленный лес, понимаю, прогулка не самая приятная, но... – Я согласна! – Кирилл Владимирович, – обратилась Миронова, – вы режете без ножа. Когда же нам готовиться? Князь улыбнулся и посмотрел на Анну. – Анна Викторовна, не могли бы вы к нам выйти? – В данный момент – нет. – Нижняя юбка выбивалась из-под халата, да булавки кололи спину. – Дайте мне пару минут. Голова скрылась, и Разумовский перевёл взгляд на будущую тещу. Пожав плечами, он миролюбиво сказал: – Многое ли вы успели? – Ах, перестаньте! Жениху не положено задавать такие вопросы, – довольно улыбаясь, ответила женщина. Хоть кто-то поинтересовался ее успехами в пошиве платья. – Я абсолютно уверен в ваших силах. В вас столько энергии, все-то вы успеваете. Миронова добродушно рассмеялась, залившими стыдливым румянцем. – Вы преувеличиваете. Вы приобрели лес? – Около двух месяцев назад. Пускаю корни, – князь усмехнулся. Женщина улыбнулась и, замявшись, глухо произнесла: – Вы будете проживать в Петербурге... Аннушке поначалу придется тяжело... вы, пожалуйста, будьте терпимее, снисходительнее. – Миронова отвела глаза. – Она очень молода, а молодости свойственны проступки... Не выдержав, Мария Тимофеевна посмотрела на Разумовского и улыбнулась в ответ. – Ну что вы, – его мягкий голос действовал успокаивающе, – как можно. Мы все с недостатками. Со своей стороны я сделаю все, чтобы ваша дочь была счастлива. Анне казалось, она никогда не собиралась так быстро, хотя бы в тот вечер, когда согласилась выйти за него. Она готова поехать в какой угодно лес, лишь бы перестать служить манекеном. Выскользнув из ткани под охи портнихи, ее пальцы быстро застегнули шерстяное платье, неудобное для дороги, но девушка боялась как бы промедление не сказалось на возможности уехать. Уж лучше поехать так, чем остаться дома в дорожном платье. Дверь снова открылась, и на этот раз Анна вышла. Разумовский не переменил положения с ее ухода, даже не расстегнул пуговиц пальто. Он все с той же учтивостью слушал Марию Тимофеевну, продемонстрировав по меркам той колоссальные познания в женской моде. – Я готова, – точно также она говорила, когда он приехал в гостиницу и отвёз в оперу, развеяв скуку, а сейчас спасал от маменьки. Это был один из тех декабрьских дней, когда полуденное солнце светит, но не греет, а под ногами хрустит выпавший за сутки белый снег. В воздухе медленно кружились снежинки и падали на лестницу, которую Герасим чистил утром, да уже давно замело. Как только они вышли на крыльцо, Разумовский издал тихий смешок и пояснил на недоуменный взгляд: – Если бы я знал, как вы мечтаете увидеть лес, то отвёз вас намного раньше. Говорите почаще о своих желаниях. – Прекратите смеяться! Не вы стояли на табуретке два часа. Князь лишь рассмеялся и открыл дверцу кареты. Анна села на «своё» место – спиной вперёд, а Разумовский напротив. – Я предупредил вашу матушку, что мы вернёмся затемно. – Вот как? – Да, верст тридцать четыре в одну сторону. По такой дороге добираться будем долго. – Зачем вам туда ехать? Она с интересом наблюдала, с каким усердием князь укрывал пледом ей ноги. – По тому, – он накинул на плечи второй, – что я имею скверную привычку все перепроверять. Разумовский закончил с пледом и вернулся на место. – Вы собираетесь проверить лес? – Бумаги, и надо бы пообщаться со сторожем. – Со сторожем? Почему не с управляющим? Вы им так недовольны? – Напротив. Переделка ваших комнат займёт ещё пару месяцев. Скорее всего, нам придётся какое-то время пожить в Затонске. Это ведь не проблема? – Хорошо. Удивительно, с каким спокойствием он говорил об их совместной жизни. Анна до сих пор не имела представления, как будет строится их семейный уклад. Он будет уходить на службу, а чем заниматься ей? Неужели придётся открыть собственный кружок на примере Маковской или хуже – устраивать дамские вечера на подобии Пещуровой? Ее бросало в дрожь от таких мыслей. Князь когда-то говорил о благотворительности, но одной помощью бедным себя не займёшь. Столичная жизнь пришлась по вкусу, однако перспектива стать одной из матрон не радовала. – О чем вы думаете? Разумовский всегда улавливал любую перемену в настроении. То ли он так хорошо понимал ее, то ли обладал развитой интуицией. Она упрямо качнула головой и зачем-то поделилась: – Пару дней назад встретила Нину Аркадьевну. Я шла отправить пригласительные на почту. Князь не переменился в лице. Он медленно отбивал дробь на набалдашнике трости и прожигал Анну взглядом. Огладив аккуратно остриженную эспаньолку, он спросил: – Вас беспокоит случившийся разговор? – Я не упоминала о разговоре. – Не было необходимости. Нина Аркадьевна, скорее всего, завела с вами беседу и не самую приятную, если вы о ней помните спустя столько дней. Анна в замешательстве нахмурилась. Всегда так – он говорит то, что ей хочется скрыть. Лучше бы они поговорили о кружках. – Так что она сказала? – Мы обсудили расследования, в которых я принимала участие. Он не поверил ей, но улыбнулся. – Вы больше не помогаете полиции... отчего? Анна закусила губу. В самом деле – почему? Может, потому что она с ним помолвлена, между ним и Штольманом была дуэль, а отец отказал от дома? Или потому что в ней не нуждались и потому она, слыша об очередном преступлении, мысленно отгораживалась? Или Разумовский не просил примитивных ответов, а хотел, чтобы она, наконец, разобралась в себе? – Какой ответ вы хотите получить? – Только тот, что устроит вас. Временами Анна чувствовала себя запутанной, совсем как в первый месяц помолвки. – Я там лишняя. Она вдруг смутилась и отвела взгляд. Повисла тишина и снаружи доносилось лишь пофыркивание лошадей. – Мы все где-то лишние, – он заговорил неторопливо, как будто очищал апельсин, а на деле читал в ее душе. – Уверены, от нас не отрекутся, не предадут. Убеждаем себя, а на деле сами выходим виноватыми. По их логике. – Он наклонился. – Не вы лишняя, а они. Всегда смотрите с такой позиции. – Но она неправильная! Анна не могла объяснить, почему воспринимать вещи под таким углом «неправильно». Ей было сложно представить, что Штольман, Коробейников лишние в ее жизни (хотя бы прошлой), да даже Трегубов. Ведь не зря же их свела судьба. – Каждый встреченный нами человек чему-то нас учит, а значит, он не лишний. – Ни Штольман, ни Коробейников не были лишними до определённого момента. События сами расставили всех по местам. Вы оказались по одну сторону, они по другую. Ну хорошо, – сказал он, заметив в ней желание опротестовать, – вы больше не раскрываете преступления, потому что лишняя в участке, а они – лишние в вашей жизни. Вы научили Коробейникова дружбе, ведь так? Вы показали ему мир духов и позволили выйти за пределы обывательских представлений. Штольман... не знаю, он чересчур принципиален и видит только материальное. Все же вы и его научили чему-то... терпению? Возможно. Показали, что не все можно объяснить умом, хоть он и остался при своём мнении. Таким образом, вы не были лишней в их жизнях. Что дали вам они? Первый – веру в свой дар, ведь он один из первых поверил, так? Второй, несмотря на сноровку и таланты сыщика, подпустил вас к расследованиям, вы сумели применить дар на практике. Не веря в него, Штольман все же был терпим, но в какой-то момент этого оказалось недостаточно. И он стал лишним. – Князь просто пожал плечами. – Людям всегда нужна отдача. С небольшими огрехами Разумовский вышел правым. Он так легко разложил все то, что у неё было на душе, будто она с ним давно всем поделилась, а он запомнил и сейчас воспроизвёл. – Вы так уверены в правоте своих слов, а если я скажу, вы ошибаетесь? Он пристально посмотрел. – Скажите, если чувствуете ошибочность моих рассуждений. Коробейникова я фактически не знаю. – А как давно вы знакомы со Штольманом? Ему оставалось догадываться, знает ли она о дуэли. Возможно, Анна проверяла его. Если она знала, его молчание могло пробить брешь в том хрупком доверии, которое он выстраивал не первый месяц, словно паук, плетущий паутину. – Давно. У нас был один конфликт. Дуэль. Ее брови взметнулись вверх. Не знала. Что же, тогда очередное откровение за откровение. – Вызывать друг друга на дуэль – ваше любимое времяпровождение. – Да, и стрелять в небо. Раз она не знала о дуэли, то зачем знать, как он целился в сердце, но из-за чертового тумана не разглядел и попал чуть выше? И, как падая на землю, Штольман сохранял самообладание, отчего уже тогда Разумовский понял – пуля не задела жизненно важный орган. – Из-за чего произошла ссора? – Незачем ворошить прошлое. – Столь невинному существу, как мне, знать не нужно, – князь улыбнулся, припомнив собственные слова. – Отложим ваш секрет к талантам Нежинской, о которых вы также не захотели распространяться. Разумовский не выдержал и рассмеялся. Анна обыграла его же фразами и с самодовольной улыбкой упивалась победой. – Вы голодны? – Нет. – Где-то через полтора часа проедем единственный трактир, а там уже и лес недалёко. Можем на обратном пути. – На обратном, если вы не против. В скором времени они проехали трактир. Анна успела разглядеть всего два экипажа. По правде, она была удивлена, что здесь вообще есть постоялый двор. К тому моменту, как они прибыли, начало смеркаться, и пошёл снегопад, но Анна отказалась на предложение остаться в карете. Спрыгнув, она размяла затёкшие члены и огляделась. Они и впрямь находились возле леса, а за холмом маячила деревушка. – Деревня принадлежит бывшему хозяину леса, – пояснил Разумовский. – Чего мы ждём? Князь кивнул в глубину леса, Анна пригляделась и увидела избушку, из трубы которой валил дым. Он протянул руку, но девушка просунула свою ему под локоть, и они ступили на тропу. – Или останетесь? – Нет. На полпути дверь распахнулась, и выглянул мужик. – Эй, хто ходит? – Успокойся. По голосу или манере, но сторож узнал в отвечающем барина и присмирел. – Ваше Сиятельство? – Управляющий разве не предупредил о моем приезде? Мужик вышел с фонарем в расстёгнутом тулупе и засеменил навстречу. – Как же... говорил, появлялся тута давеча. – Он принялся раскланиваться. – Ждали и Никифор Петрович, и я, а вас все нет и нет. – В наступивших сумерках он только сейчас приметил Анну. – Ваше Сиятельство, – обратился он к ней, – простите старого, не признал, бес попутал, окаянный. Анна собралась возразить, но князь сухо возразил: – Моя невеста и будущая хозяйка – Анна Викторовна. Мужик окончательно растерялся, только и делал, что таращился то на Анну, то на Разумовского. – Ах, барышня, простите! Ей богу, не хотел! – Перестаньте, – улыбка озарила девичье лицо, – может случиться с каждым. – Звать тебя как? Сторож перехватил фонарь и, склонив голову, почтительно ответил: – Семён, Ваше Сиятельство. У прежнего барина четырнадцать лет сторожем прослужил, а до этого у покойного его батюшки шесть. Анна не понимала, зачем они проделали такой путь: лес осмотреть все равно не получится, да и зачем осматривать? А говорить со сторожем... управляющий знает куда больше. Однако, Разумовский считал иначе. Сощурившись, он изучал того, кто ежедневно, ежечасно будет следить за его владениями. Он знал, как некоторые сторожи спиливают деревья и продают по чуть-чуть, урывками, а за годы службы можно так поднатореть, что обманешь саму богиню Апату. Конечно, много не украдешь, да и главная причина крылась в другом – ему хотелось посмотреть то, во что он вложил столько денег и что перейдёт его детям. Разговор со сторожем не занял и получаса. Анна решила не мешать и неспешно прогуливалась, тем более что дорогу, по которой они приехали, не успело замести. Она не сильно замёрзла и удивилась, насколько холодно в карете. Темнота опустилась на землю, лишь белые поля виднелись из окна. Кучер вёз лихо, и Анна не заметила, как они подъехали к постоялому двору. Половой встретил чуть ли не в дверях, заслышав вновь прибывших. Предложив номера и получив категоричный отказ, он провёл к одному из столов. Анна страшно проголодалась, за весь день она только позавтракала и сетовала на саму себя, что отказалась пообедать, когда пару часов назад предлагал князь. Всё-таки стоит чаще к нему прислушиваться. Жаркое подали быстро. Усмехнувшись, Разумовский наблюдал, с каким аппетитом ест Анна. Сам же он мысленно отметил, как далёк трактир от тех, в которых он привык бывать. Ни тетеревов, ни перепелов, ни трюфелей и прочего. – В двадцатых числах мне необходимо уехать в Петербург по службе, – обронил князь. – Двадцать восьмого я приглашён на елку к Зарецким. Я обязан там быть. Не хотите поехать со мной? Вы могли бы взять родителей и Петра Ивановича. – Но ведь меня не приглашали. – В пригласительном письме указано и ваше имя, ведь мы помолвлены. Анна отложила ложку. – Я не думала о таком... – Чем сидеть в Затонске, вы могли бы развеяться. Девушка задумалась. – Зарецкие – не те ли, что были на даче у Маковских? – Вы знакомы? Я точно не помню, кто у них был. – Владимир Фёдорович и Анастасия Юрьевна. – Да, это они. – Разумовский отпил вина. – Так как, согласны? – Матушка будет рада. – А вы? – Я мало кого знаю, тем более, из круга Зарецких. – Там точно будет Александра Федоровна. Анна улыбнулась. После официального объявления помолвки графиня пробыла в Затонске пять дней. Переписка между ними не прекращалась. Та рассказывала обо всех событиях и в последнем письме намекала на интересное положение Зарецкой. Право, как тесен мир... – Почему вы обязательно должны у них быть? Разумовский отрезал кусок баранины и прежде, чем отправить в рот, ответил: – Будет невежливым, если я проигнорирую их приглашение. Мы люди одного круга. К тому же, я имел несколько встреч по службе с Зарецким. Ничего серьёзного. – Графиня рассказывала, как ее супруг с ним учился. По словам, они очень дружны. – Возможно. Я не вникал в дружеские связи дома Маковских. – И всё-таки они вам не нравятся, – с улыбкой пожурила она. Князь улыбнулся тоже. – Мне нравитесь вы. Другое неважно. Свой ответ Анна заела. Она посмотрела на улицу и поняла, как быстро пролетел день, начавшийся не очень хорошо. Если бы не Разумовский, она бы умерла на той табуретке. Поднялась сильная метель, когда они вышли из трактира. Добираться предстояло ещё часа три с половиной. Закутавшись уже в три пледа, Анна глядела на беззвёздное небо, чувствуя крадущийся по спине мороз. Она непроизвольно вздрогнула и пошевелила пальцами на ногах. С мужеством она вынесла от силы минут двадцать пять езды, а потом начался медленный, мучительный отсчёт. Холод пробирал насквозь, и Анна, поёжившись, натянула плед на нос. Она поражалась, как князю удавалось переносить такой холод. Оторвавшись от зимнего пейзажа, он посмотрел на спутницу и нахмурился. – Вы совсем замёрзли. – А вы, похоже, нет. Он промолчал и снова кинул взгляд в окно, будто прикидывая, сколько ещё ехать, после чего отложил трость и сказал: – Идите сюда. Анна вскинула брови. – Ничего не изменится от того, что я сяду рядом. – Вы правы. Однако, вы сядете на меня. В полумраке Разумовский увидел, как вспыхнули ее щеки, и потупился взгляд. Она наверняка вспомнила ту сцену в карете перед его отъездом. Он тяжело вздохнул и начал расстёгивать пальто, отчего кожа сразу же покрылась мурашками. – Иди ко мне, – князь протянул руку, и Анна, поколебавшись, вложила свои ледяные пальцы. Он удобно усадил у себя на коленях, ловко расстегнул ей пальто и прижал к груди. На спину легли два пледа, а третий на ноги, вытянутые на скамье. Таким образом, Анна согревалась теплом его тела и впридачу шерстяными тканями. Она осторожно просунула руки под его пальто, а затем под сюртук и положила голову. Его руки неторопливо поглаживали по пояснице, и Анна не сразу поняла, что князь не снял перчатки. – Снимите. Разумовский зашевелился и опустил глаза. Он не понял, что и с кого требовалось снять. – Перчатки. – На его усмешку она пояснила: – Тепла больше. – Разумеется. Он снял их и переместил руку, дотронулся до ее подбородка и заставил приподнять лицо. – Я знаю, что может согреть больше, нежели отсутсвие перчаток. До того как их губы слились в поцелуе, она заметила в глазах цвета ночи полыхнувший огонь на остывших углях. Теплые губы Разумовского согревали, и она прикрыла глаза. Анна привыкла к их поцелуям и находила привлекательным его напор. Куда приятней, когда целуют тебя, а не ты в волнении, едва касаясь, и потом ждёшь хоть какой-то реакции, а он стоит, как истукан. Ее руки сомкнулись на его торсе, он прижался плотнее. Губы мягко скользили без бьющей через край страсти, как в прошлый раз. Сейчас он не покорял, не подчинял, и у неё промелькнула мысль – а не упивался ли он победой? Наверное, надо было отстраниться, но от Разумовского веяло таким спокойствием, а его тёплые руки согревали лучше любого пальто и нескольких пледов. Он поглаживал щеку, а второй рукой придерживал за талию. Отстранившись, князь привычным жестом провёл пальцем по нижней губе и запечатлел на лбу поцелуй. – Поспи. Ты устала. Дальняя и тяжёлая дорога действительно вымотала, но вздрагивая от холода, о сне думаешь в последнюю очередь. Теперь же Анна уткнулась лицом в жилет Разумовского и закрыла глаза. Не хватало лишь потрескивающего камина. Он женился не вовремя. Ананьевская была права, а Нежинская предупреждала, правда, она никогда не рискнёт ударить первой, да ещё будучи неуверенной, раскрыты ли ее замыслы. А уж не ему учиться усыплять бдительность. Вдобавок, в Затонске уже были его люди, они приехали на два дня раньше него и растворились в улочках. Стоит только ей вынести документы, и она угодит в один из расставленных капканов. Разумовский вытянул затёкшие ноги. Анна спала. В ее годы сон приходит быстро, ему же оставалось довольствоваться картинами природы и голосом кучера, погоняющего лошадей.