Старший Аркан

Это был один из тех поздних вечеров, когда Александра ещё не было дома, а Елена занималась у себя. Кабинет Анны Викторовны тонул в полумраке, нарушаемом лишь трепетным светом каминных языков. Алые отблески скользили по темным дубовым панелям, выхватывая из тьмы позолоту книжных корешков, мерцание хрустального графина на серебряном подносе. Густые бархатные шторы, тяжелые как театральный занавес перед трагедией, шевелились от сквозняка, будто кто-то невидимый только что прошел вдоль стены. В дверь постучали трижды — ритм похоронного марша. — Войдите. Вошли князь Орлов и адвокат Грант. Последний принёс с собой запах лондонского тумана и чего-то еще — сладковатого, как разлагающиеся розы. Гости замерли на пороге, их тени гигантским маятником легли на ковер с причудливыми узорами, вдруг показавшимися Анне Викторовне похожими на сплетение змей. Дождь бил в окна, словно нетерпеливые пальцы призрака, требуя впустить его. — Простите мой поздний визит, княгиня, — прозвучал голос Орлова. — Но вам следует увидеть это до рассвета. — Вы принесли демонов в мой дом, — голос княгини прозвучал глухо, будто доносился из глубины того самого зеркала в золоченой раме, что висело над камином и в эти минуты казалось чернее ночи. Юрист изогнул надменно бровь, но сделал, как хотел его клиент. Собственно, Орлов платил ему большие деньги, и раз его подопечный хочет показать улики посторонней женщине, прекрасно понимая, чем рискует, что ж, он не станет возражать. Грант раскрыл портфель — свидетель долгих лет службы. Когда он раскрыл его, в воздухе повис запах старых документов, лаванды и чего-то еще — слабого, но невыносимого аромата духов, которые давно перестали выпускать. — Личные вещи убитой, — он выдохнул, будто слова обжигали ему губы. — Клиника хранила их как доказательство ее собственного безумия. Анна Викторовна протянула руку, и в этот миг тень от ее руки на стене приняла неестественные очертания — длинные, когтистые пальцы сомкнулись на папке с такой силой, что бумаги вырвались наружу, рассыпавшись по столу, как осенние листья на могильной плите. Княгиня поколебалась, но взяла выпавшую фотографию. Дженна. Белое платье, слишком белое для этого мира, впитывало свет, оставляя лицо в странной полутьме. Губы, накрашенные в цвет спелой вишни, застыли в улыбке, которая не дотягивала до глаз — те смотрели прямо в душу, широко раскрытые. Анна Викторовна перевернула снимок — чьим-то почерком было выведено: «Дорогая Д.». Внезапно графин на столе звонко дрогнул, хотя никто не касался его. В зеркале над камином мелькнуло движение — не отражение, нет, что-то позади них, в глубине стекла. Анна Викторовна медленно подняла глаза. На фотографии, которую она держала, проступили кровавые буквы, складывающиеся в одно слово, но которые, кроме нее, никто больше не видел: «СЕЙЧАС». За окном грянул гром, и тьма поглотила комнату, оставив только алое отражение пожара в их глазах. — Что ещё? Адвокат молча достал толстый конверт и протянул ей. — Письма доктора. Их было… много. Письма. Десятки конвертов, перевязанных черной лентой, будто траурным шарфом. Самый верхний был помечен знаком, который заставил сердце Анны Викторовны сжаться — маленький рисунок змеи, кусающей собственный хвост. «Моя дорогая Дженна, — начиналось письмо, и чернила местами расплылись, будто от слез, — Ваше тело принадлежит ему, вы оставили, предали меня». Анна Викторовна развернула второе. «Дорогая Дженна, Ваш отказ принять мои чувства — жестокость, недостойная Вас. Но я знаю: это влияние князя. Он оскверняет Вас, как осквернил всё, к чему прикоснулся. Если бы Вы позволили мне, я бы вылечил Вашу душу от него…». — Я склонен полагать, что это письмо последнее. — Грант указал на другой конверт. — Оно было написано в день убийства. Разумовская достала письмо. «Вы выбрали его. Теперь я выберу, как закончить эту игру. Если не вернётесь ко мне до полуночи — князь узнает, каково это — потерять Вас навсегда.» — Это признание, — заключила Анна Викторовна. — Неофициальное, — мрачно заметил Грант. — Но этого достаточно, чтобы убедить судью в невиновности моего подопечного. — Нужно найти доктора, — произнесла княгиня. — Уверена, он в Лондоне и ждет судебного процесса на вами, Алексей Дмитриевич. Одно мне непонятно, почему же Дженна ничего не рассказала ни вам, ни кому-то другому? Ее преследовали, а она молчала. — Вероятнее всего, не придавала значения. — Или же, — вмешался Орлов, — боялась огласки. Актриса, которая лежала в психиатрической клинике, это настоящий скандал. В этот момент завыл ветер, окно распахнулось с грохотом. Листы писем взметнулись в воздух. На мгновение Разумовской показалось, что в темноте за стеклом мелькнуло бледное лицо убитой. — Времени мало, — сказала она и вытащила следующее послание. «Моя дорогая Дженна, Когда вы читаете эти строки, я, вероятно, уже совершил непоправимое — признался вам в чувствах. Простите старика за его безумие. Но когда вы поете в операционной палате, когда ваши пальцы касаются моей руки, проверяя пульс... Мне кажется, само Провидение подарило мне вторую молодость.» Анна Викторовна перевернула страницу. «Я понимаю ваш выбор. Князь молод, красив... Но знает ли он, как дрожит ваша рука при виде крови? Как вы плачете по ночам, вспоминая мать? Я мог бы быть вашим отцом, вашим другом... Но сердце, увы, не выбирает». Княгиня подняла глаза. — Пока это не похоже на угрозы. — Между ними была связь, когда мисс Дженна лежала в клинике. Распространённая практика среди врачей. Она резала себе руки. До последнего дня Картрайт пытался спасти ее. От князя. От себя самой. Анна Викторовна вытащила очередное сложенное пополам письмо. «Моя дорогая Дженна, Сегодня, проходя мимо третьей палаты на восточном крыле, я вновь ощутил тепло твоего дыхания на своей шее. Помнишь, как ты прижалась ко мне в темноте, когда грянул тот гром? Ты дрожала, но не от страха — я чувствовал, как бьется твое сердце — ровно в такт моему. А потом... Потом был шелест твоих чулок, запах твоего тела — что-то запретное, взрослое. Мои пальцы на твоем запястье, когда я искал пульс и не мог его найти — только бешеный стук крови в висках... Ты сказала, что это «просто испуг», но мы-то с тобой знаем правду, не так ли?». Следующее письмо было написано нервным почерком. «Моя дорогая Дженна, Ты смеешься надо мной. После всего, что было между нами в моем кабинете в час ночи? После того, как ты сама расстегнула платье и попросила осмотреть тебя? Я чувствовал твой обман. Но позволил тебе играть в эту игру — потому что твои губы были слаще любого морфия. А теперь ты выбираешь этого мальчишку? Того, кто даже не знает, как усмирить твой характер? Того, кто не знает всей правды о тебе? Последний вышедший в прокат с тобой фильм — искусство. Я помню наизусть все твои реплики. Интервью, которое ты дала на прошлой неделе, я перечитываю каждый день. Ты выбрала жизнь у ног этого щеголя. Когда он бросит тебя (а он бросит), помни, мой скальпель острее его поцелуев. Не заставляй меня показать тебе настоящую боль. Ты ведь помнишь — ЧЬЯ ты?». У княгини от прочитанного стало гадко на душе. Она поморщилась. — Она хранила его письма. Зачем? — Возможно, она все-таки боялась огласки, хотела пойти в полицию и предоставить их в качестве улик, — предположил Грант. — Не успела… Где вы их нашли? — Обыскал личные вещи, те, что остались и не забрала полиция, — ответил Орлов. — Шкатулка была надежно спрятана. — Письма не подписаны, — рассуждала Разумовская, — можно только предполагать, что их написал ее лечащий врач. — Я запрошу экспертизу почерка, — ответил адвокат и продолжил: — Клиника находится в Швейцарии, но... — Грант пальцем указал на списки прибывших за последние месяцы в Лондон, — корабль с его именем в списках пассажиров прибыл за неделю, как была убита мисс Дженна. — Он до сих пор в Лондоне, — сказали Орлов и Анна одновременно и переглянулись. — Это он убил Питерса, — воскликнул князь. — Моего единственного свидетеля! — Картрайт считает виновным вас в смерти Дженны, — продолжала размышлять Анна Викторовна, — она выбрала вас, а не его, и вы должны поплатиться за ее выбор. Он не просто хочет вас уничтожить, — княгиня провела пальцем по кромке письма, где чернила слегка растеклись, будто от капель воды. — Он хочет, чтобы вы страдали, как страдал он. Чтобы вы потеряли всё: репутацию, свободу... Елену. Орлов резко поднял голову. — Елену? Княгиня посмотрела прямо в глаза, и князь понял — Разумовская знает о предложении. — Вы понимаете, к чему он клонит, — голос ее стал ледяным. — Эти письма — не просто признания. Грант нахмурился, перебирая документы. — Надо выяснить, где он скрывается, в какой гостинице остановился. Я займусь этим. — Он здесь не под своим именем. Картрайт врач. Старые привычки не исчезают просто так. Где еще хирург может чувствовать себя как дома? — Больница, — ответил Грант. — Но как мы найдем его? — спросил Орлов. — Он ведь не использует настоящее имя. — Нет, — Анна повернулась, и в ее глазах вспыхнуло холодное понимание. — Но он обязан оставлять следы. Морфий, хирургические инструменты, бланки рецептов... Адвокат задумался. — Аптека на Пикадилли. Там неделю назад некто запрашивал морфий и фенобарбитал в больших количествах. По рецепту. — Что это значит? — спросил Орлов. — В больших дозах эти препараты способны вызывать галлюцинации и спутанность сознания. Тишина повисла густым, тягучим полотном. Анна Викторовна первая нарушила ее, ее голос прозвучал как скрежет стали: — Картрайт не просто мстит. Он переписывает историю. И если он достал этот препарат... — То Елена — его следующая цель, — Орлов вскочил. — Он хочет стереть ее, сделать ее новой Дженной. — Или заставить ее поверить, что вы — убийца, — добавила Разумовская. — Мы должны найти его сейчас, пока он не причинил моей дочери вреда. — Потребуется время. Княгиня словно не расслышала слов адвоката. За окном лил осенний дождь, стекающий по стеклу словно слезы. В груди кололо — так сильно она никогда не боялась. Муж предупреждал ее не браться за это дело. Он знал, к чему это приведет, но не мог сказать прямо. — Оставьте меня. — Простите? — удивился Грант. — Анна Викторовна хочет побыть одна, — догадался Орлов о причине, — мы будем за дверью. Разумовская заперла дверь в кабинет, дрожащими руками расставила по кругу три черные свечи, когда-то привезенных из Сербии. В центре — шкатулка с письмами. Дженна — дух своенравный, могла и не явиться на зов. Личными вещами жертвы Анна хотела укрепить между ней и убитой связь. — Дженна… — голос Анны звучал неузнаваемо. — Приди ко мне. Анна чиркнула спичкой, но свечи не загорелись. — Дух Дженны, явись ко мне. Три свечи с треском вспыхнули, дым вился змеей, очерчивая в воздухе контуры лица с перекошенными от ярости чертами. Воздух загустел, наполнившись запахом дорогих духов и чего-то кислого... как разлагающаяся плоть. Дженна была здесь. — Я знаю, ты считаешь, что моя дочь виновна и должна понести наказание, — Анна говорила сквозь зубы, чувствуя, как дух сопротивляется. — Моя дочь ни в чем не виновата. Неужели ты хочешь увидеть страдания Алексея Дмитриевича? Ведь ты любила его больше жизни. Одна из свечей потухла. Зеркало напротив запотело, будто кто-то выдохнул на него из могилы. На поверхности проступили три слова: «Ненавижу. Ее. Лицо». Княгиня вонзила ногти в ладонь. Сердце её бешено заколотилось, будто пыталось вырваться из груди. Елена. Её девочка, её младшая, так похожая на отца — те же тёмные, как вороново крыло, волосы, те же глаза, что умели так холодно сверкать. Анна вдруг почувствовала привкус железа на языке — она до крови закусила губу, даже не заметив. — Я приказываю тебе показать, где находится Картрайт. Вода в хрустальном графине забурлила, превратившись в мутную жижу. На дне показались пряди волос — точь-в-точь как у Дженны. — Пусть умрет, как я! — раздался шепот за спиной. — Ты должна помочь мне, — стараясь говорить ровно, произнесла княгиня. — Я приказываю тебе явиться. Сейчас. Страшный хлопок — и центральная свеча погасла. Тени на стенах сгустились, сформировав женский силуэт. Холодный ветер завыл в каминной трубе, хотя огонь в очаге давно погас. В клубах дыма у окна материализовалась женская фигура в коротком шелковом вечернем платье, украшенное бисерной бахромой. — Хочешь спасти свою дочь… — голос звучал как скрип несмазанных дверных петель. — Покажи, где скрывается Картрайт. Доктор Картрайт. Он убил тебя. Дух искривил губы. — Он убьет и твою дочь. Она заняла мое место, — голос Дженны взревел, как зимний ветер. — Леша смотрит на нее так же, как смотрел на меня! — Ты ненавидишь Елену за то, что Орлов... — Не смей произносить его имя! — вскричала Дженна. — Он — мой! Даже после смерти! — Его посадят за то, чего он не совершал. — Картрайт близко... — прошептала Дженна, и внезапно ее голос стал ужасающе человечным. — Он скоро придет за ней. — Почему ты говоришь мне это? Губы дрогнули в улыбке. — Потому что я хочу видеть, как Леша потеряет ее... как я потеряла его. Зеркало за спиной Анны разбилось на сотни осколков. Когда она обернулась — дух исчез. На полу догорала единственная свеча. Княгиня вдруг схватилась за сердце. — Помоги мне, — простонала она и в ответ почувствовала, как воздух вокруг загустел, услышала звон фарфоровых статуэток в шкафу. Перед ней вырос дух князя Разумовского.