Старший Аркан

Ночь, длинная и опасная, сгущалась над Лондоном, словно мокрый бархатный полог. Анна стояла у окна гостиной, прижимая к груди раскрытый дневник Картрайта. На последней странице чернила расплылись в зловещий узор — будто кто-то плакал над этими строками. «Я заберу её у него». За спиной раздался скрип открывшейся двери. Орлов вошел, его тень колебалась на стене, как пламя свечи перед грозой. — Вы действительно намерены использовать Елену Кирилловну в качестве приманки? — спросил он тихо. Анна Викторовна ответила не сразу. Её пальцы скользнули по корешкам книг в шкафу — тех самых, что когда-то расставлял Владимир. — Вы видели эти портреты. — Голос её был властен. — Он знает её, знает ее маршруты, людей, с которыми она общается. А его дневник? Анна Викторовна протянула князю записи. — Начните с самого начала, — порекомендовала она. Орлов, бросив на нее взгляд, раскрыл дневник на первой странице, датированной 1919 годом. **15 марта** «Впервые увидел её сегодня. Поступила с диагнозом «нервное истощение». Лежит в палате №12 — с видом на липовую аллею. Когда я вошёл, она сидела у окна, завернувшись в простыню, как в саван. Повернулась — и я увидел этот взгляд. Не страх. Вызов. — Вы тоже будете меня пичкать опиумом, доктор? Я принёс ей чай с мятой вместо снотворного». На полях: «Принести завтра «Фауста». Гёте, не Марло». **22 марта** «Сеанс. Отказалась ложиться на кушетку — сидела в кресле, сжав руки на коленях. — Мне снится один и тот же сон, доктор. Я падаю. А он смотрит и не ловит. Кто этот ОН? Отец? Возлюбленный? Когда она заснула, я дотронулся до её волос. Мягкие, как шёлк». **5 апреля** «Сегодня ночью застал её бодрствующей. Стояла посреди палаты обнажённой, чертила пальцем по стене ноты. Красивая. Ямочки на спине. Полная грудь. Медсестра рассказывала, она мечтает об актерской карьере. Эксцентрична и ранима. — Это моя ария, доктор. Ту, что я пела перед… Не договорила. Когда я попытался увести её в кровать, впилась ногтями мне в запястье. — Вы ведь тоже хотите меня исправить? Не понял, о чем она». Запись на обороте: «Купить лаванду — для подушек». *12 апреля** «Впервые заговорила со мной по-настоящему. Говорила о своем детстве. Мечтает стать актрисой. Я дал ей чай – с каплей морфина. Когда она заснула, срисовал её профиль». Внизу Картрайт приклеил три рисунка в разных ракурсах. Бумага была плотной, слегка пожелтевшей от времени по краям. Линии уверенные, почти хирургически точные — он рисовал её во время сеанса, когда она спала под морфием. Губы слегка приоткрыты, будто она вот-вот скажет что-то ядовитое. Ресницы прорисованы с болезненной тщательностью — каждая штриховка повторяла изгиб. Шея длинная, с едва заметной точкой над яремной веной. На обороте — «Дыхание ровное. Пульс — 68. Цвет кожи — бледно-розовый». **1 мая** Сегодня разрезала себе вены гвоздем. К счастью, медсестра вовремя подоспела. Стабилизировали. Когда я входил, она лежала в крови, как Офелия, и смеялась: — Посмотрите, доктор! Теперь я точно не смогу петь…! Вколол морфий. Держал её руку, пока не уснула». Орлов пролистнул несколько страниц. **27 июня** «Ночью пришла ко мне в кабинет. Не знаю, как пробралась. Смеялась и плакала. Очень экспрессивна, настроение быстро меняется. В гневе способна на безумства. — Вы ведь любите меня, доктор? Настоящая актриса. Её губы были горячими. А глаза... О Боже, эти глаза... Размер груди – идеален для моих ладоней. Кожа бархатистая, а сама она очень податливая и чувственная. Отдается, как в последний раз». Следующая страница была вырвана. Князь, морщась, перелистывал. Взгляд зацепился за фразу: «Сегодня выписывается. Стояла у окна в бежевом платье. Без него ей лучше. Купил ей красивые чулки. — Прощайте, доктор. Вы были ближе всех. Соврала. Я знаю — завтра она поедет в Голливуд. Мы договорились видеться, взамен я удалю записи о ее пребывании здесь. Я найду способ вернуть её». Орлов с трудом сдерживался, чувство отвращение росло. Он открыл последние страницы за 1922 год. **12 сентября** Сегодня вновь посетил клинику. Старая палата №12, где мы провели с Дженной столько часов... Запах хлорки не может перебить аромат лаванды. Кажется, я сойду с ума, если ещё раз увижу эту медсестру — смотрит на меня с немым укором. Она слишком много знает. Или мне кажется?» Примечание на полях: «Проверить дозировку для взрослой женщины». **9 января** «Сегодня увидел ее вновь. Стояла у витрины книжного. Сначала усомнился. Когда подошёл ближе — оказалось, это действительно княжна Разумовская. Та же стать как у всех русских князей. Улыбка мягкая. В остальном похожа на брата. Так говорят». Комментарий на полях: «Купить новые бинты. И спирт». **15 января** «Ночью перечитывал письма Дженны. Много страдал». Запись в уголке: «17:00 — аптека. Заказать морфий». **20 января** «Вырезал заметку про этого мерзавца и фотографию из газеты. Когда его повесят? Наклеил рядом с ее портретом. Теперь они вместе на моей стене. Рисовать стал хуже. Моя дорогая Дженна». Вырванная страница. «Почему у мёртвых такие тёплые губы? Она целовала меня. Во сне». **22 января** «Проснулся со скальпелем в руке. Не помню, как взял». Карандашом: «Сегодня у них был ленч. Много смеялись. Он счастлив. Он заплатит за это». **25 января** «Приготовил раствор. Если ввести в сонную артерию, лицо застынет в последней эмоции. Хочу видеть её страх. Она должна умереть. Он погубил Дженну. Если бы не он, мы были бы счастливы». **Последняя запись:** «Я заберу ее у него». Орлов сжал кулаки. В его глазах вспыхнуло то самое опасное выражение, из-за которого Дженна когда-то назвала его «берсерком во фраке». — Я буду рядом. Каждую секунду. — Нет. — Анна резко обернулась. — Он этого и ждёт. Должна быть только она... и я. — У вас есть план? Лунный свет скользнул по её лицу, высветив тени под глазами — фиолетовые, как синяки. Впервые со смерти князя она выглядела такой измученной. — Думаю, Картрайт хочет дождаться, когда вы отправитесь за решетку, и только тогда он нападет на Елену. Я же хочу заставить сделать это его как можно скорее. — Почему? — После вашего заявления он не сможет уснуть. — Разве не лучше подключить полицию или хотя бы рассказать Александру Кирилловичу? За дверью послышался шорох. Оба замерли. — Mama? Елена стояла на пороге, в ночной рубашке, со спутанными от сна волосами. — Я слышала голоса... Всё в порядке? Княжна удивлённо ахнула при виде Орлова и зарделась. Князь же, пораженный внезапным появлением княжны, застыл. Анна Викторовна сделала шаг вперёд, пряча дневник. — Мы обсуждаем дело Алексея Дмитриевича. — В такой час? — Скоро слушание, нужно собрать достаточно информации, — ответила спокойно княгиня. — Но брат… — Он позвонил и предупредил, что не будет ночевать сегодня дома. Елена нахмурилась. — Есть зацепки в деле? Вам удалось что-то выяснить? — Мы работаем над этим. Ложись спать, Hélène. Уже довольно поздно. Елена напряженно смотрела, рука застыла на дверной ручки. Взгляд ее метнулся в сторону Орлова. Они не виделись с тех пор, как он попросил ее руки. Прошла всего неделя, но ей она показалась вечностью. — Спокойной ночи, Елена Кирилловна, — поклонился Алексей Дмитриевич, надеясь, что она не заметила его волнения за каменной маской. Когда шаги дочери стихли в коридоре, Орлов мрачно усмехнулся: — Врёте вы хуже, чем я даю показания. — Завтра, — тихо сказала Анна, глядя в тёмное окно, где отражался дух Дженны — та стояла за ними все это время, касаясь пальцами плеча Орлова. — Вы все подготовили, как мы договаривались? Статья выйдет в «Таймс»? — Да. А если он не клюнет? Дженна улыбнулась. — Поверит, — сказала Анна Викторовна. — Картрайт захочет вас уничтожить. — Но что скажет Елена Кирилловна? Она ничего не знает, — засомневался Алексей Дмитриевич. — Александр Кириллович? Княгиня удивлённо взглянула. — Статья в «Таймс» — бутафория. Я объясню детям. Картрайт отправится в тюрьму, и ваш адвокат выступит с заявлением, в котором скажет о вынужденной мере. Орлов задумчиво посмотрел в окно. — А если… — Только если моя дочь согласится, Алексей Дмитриевич, — заявила княгиня. Дух Разумовского в кресле стукнул тростью. Тёмные глаза предостерегающе сверкнули. Анна отвела взгляд. — Ваш сын не благословит брак. — Видите ли, Алексей Дмитриевич, — прервала его княгиня, — я настолько плохая мать, что ставлю личное счастье своих детей выше общественного мнения.