Un amour, une vie.

Единственный выход — это правда.

Оливье размышлял. То, что произошло пару недель назад, когда он помирился с Дженнифер, было… Странно, неловко и непонятно. Самое ужасное — лучше ему не стало от слова совсем, просто вишенка на торте, чёрт возьми. Жиру всерьез думал, что когда они с Дженни будут вместе, всё вновь вернется в привычное русло, ему полегчает и остальные дни будут наполнены невероятной радостью и счастьем — это было привычно и так его всё полностью устраивало. Но что-то определенно шло не так, и у француза просто не хватало сил беситься и злиться из-за этого, ему просто хотелось, чтобы всё было хорошо, но пока он не разберётся с самим собой — лучше не станет. И он это понимает. Уго умел говорить правду и ставить всё на свои места так, как никто другой не умел, но просить у него помощи Оливье просто не имел права. Его друг и без того сказал всё, что мог еще во время того разговора, а сейчас он просто не станет с ним разговаривать, потому что повторять одно и то же сто раз, пока не дойдёт — не в стиле Льориса. Коротко и по делу — вот его девиз. А Жиру просто… Не такой. Он не спец в рассудительности и быстрых, но верных решениях, ему просто нужно было время, чтобы понять, что именно он упускает и как вернуть всё обратно. А стоит ли возвращать? Оливье замирает. Он не знает ответа на этот вопрос, но, может, действительно не стоит? Нет-нет-нет, наверное, это какой-то бред, какие-то неправильные мысли, не то, что нужно, определенно… Да. Определенно да. Это в Жиру говорит здравый смысл, потому что есть в нём одна проблема, которая мучает не первый год — он живёт прошлым. Изначально всё пошло от ухода матери — он никак не мог отпустить, забыть и двигаться дальше, и это было тем ещё маленьким кругом Ада, сделанным специально для маленького Оливье Жиру. А затем это просто вошло в привычку, превратилось в неотъемлемую часть француза, и процесс поздно было предотвращать. В конечном счёте, вот, что мы имеем — Оливье постоянно и отчаянно хватается за прошлое, за что-то, что было некогда важно или за время, когда ему было хорошо и спокойно, а теперь, когда этого нет и всё идет не так, как должно было (по его мнению, конечно же), становится… Страшно. Просто страшно от неизвестности и от того, что всё, кажется, рушится. А рушится ли? Может быть, это к лучшему? Может быть. Но как к лучшему может относиться потеря любимой девушки и Антуан Гризманн, который вечно всё портит? Разве это может быть к лучшему? — Мне кажется, ты сам всё усложняешь. Оливье резко вздрагивает. Он совсем забыл, что Эден тоже в комнате. — Я… — Немного поболтал вслух. Не волнуйся, такое бывает, когда отключаешься от всех и начинаешь много думать. — Прости. Чувство стыда и неловкости накрывает с головой — как долго он разговаривает вслух, сколько его сосед мог услышать? Оливье тяжело вздыхает и падает лицом в подушку — всё это время он лежал на кровати. — Да ладно тебе, зато я теперь знаю, о чем ты так беспокоишься. Жиру невольно поджимает губы. На самом деле, ему нужен был совет, и очень срочно — но необязательно же, чтобы это был кто-то запредельно близкий, как, например, Уго? Они не очень долго и в принципе немного общались, но иногда так бывает, что именно такие люди могут дать совет — не зная всех подробностей и рассуждая более трезво. — И что ты можешь сказать об этом? Оливье спрашивает на полном серьёзе, искренне надеясь, что Азар от него не отвернется, что скажет хоть что-нибудь, что поможет немного прояснить ситуацию. — Ты действительно хочешь знать? Жиру кивает, не задумываясь. Если ему это поможет — он действительно хочет. — Тогда вот, что я тебе скажу — со стороны все прозрачнее не бывает, кажется, уже половина Сорбонны в курсе о ваших терках-недотерках. Взгляни правде в глаза и поговори с ним. Взгляни правде в глаза. Легко сказать. Действительно, что тут сложного? Всего лишь признаться в вещах, которые отрицаешь почти неделю, всего лишь показать слабость и проиграть, сказав правду, которая так неприятно колет — проще не бывает, всё получится, давай, Оливье, поверь в себя и поговори с Антуаном, ведь с ним же так легко болтать о жизни и о насущном, он ведь такой приятный собеседник, что аж сейчас стошнит! Жиру начинает казаться, что говорить об этом с Эденом была плохая идея. — Ты серьёзно думаешь, что Уго сказал бы что-то другое? На самом деле, не сказал бы. Вряд ли бы он вообще что-нибудь сказал. — Не думаю, — раздраженно и даже немного грубо отвечает Оливье, понимая, что просто не имеет права срываться на соседе. Он сказал всё верно, это Жиру здесь тугодум. — Прости, я просто… — Я вижу, что тебе сложно, — перебивает Азар, слабо улыбнувшись. — Но разве ты видишь другой выход? — Я вообще не вижу никакого выхода. — А ты любишь Дженнифер? — Нет. И это «нет» вырывается так просто, что француз внезапно давится воздухом. Ни он, ни Эден не ожидали, что всё произойдет так… Быстро. И легко. И, что самое главное — Оливье не чувствует совестных угрызений, он совершенно спокоен, потому что «я не люблю Дженни» звучит так правильно, что даже не верится. — Раз не любишь, почему помирился? — С ней удобно. Просто. С Антуаном тяжело. — А стоит ли твоего внимания то, что просто? Жиру несколько раз моргает. — В смысле? Я же не какой-то особенный, чтобы… — Скажи мне, поступить сюда было легко и просто? Нет, не было. Это было сложно, это требовало усилий, стараний и труда, бессонных ночей, но оно того стоило. Легко и просто можно было поступить в любой левый институт, но не сюда. Ты учишься в Сорбонне, чёрт возьми, даже в общежитии комнату дали, ты долго старался и трудился, мы все это делали, потому что знали наверняка — это того стоит. И ожидания оправдались, я обожаю это место. — Я тоже. — А знаешь, почему в отношениях так не получается? Потому что наверняка никто не знает, но ты, Оливье, не похож на труса. Так что рискни уже, на это больно смотреть. — Ну спасибо, — усмехается Жиру, но понимает, что Эден прав. — Через тернии к звёздам? — Типа того, — улыбается Азар, смягчившись. — Прости, но я говорю правду, и надеюсь, до тебя наконец-то дошло. Твой друг говорил тебе тоже самое, но ты, может, и не тупой в учебе, но в отношениях настоящий тормоз, не обижайся. Я тоже не люблю повторять триста раз одно и то же, так что. — Я понял. И Оливье действительно понимал. Он должен хотя бы попытаться, хотя бы попробовать. Пора бы уже рискнуть — иначе какой вообще смысл в этом всём? Спокойствие, это, конечно, хорошо, но обыденность — это скучно. Антуан был как глоток свежего воздуха, и что-то подсказывало Жиру, что он того стоит. И ему хочется верить, что это действительно так. — Тогда иди прямо сейчас, пока не передумал. Француз благодарно кивает соседу, встаёт с кровати и идёт, впервые готовый к риску.

***

Оливье не находит ничего удивительного в том, что Антуан тотчас же выходит из собственной комнаты, словно зная, что Жиру пойдёт его искать. А может, и не словно? — Только не говори, что ты подслушивал. — Я не могу такого сказать. — Чёрт возьми, Антуан, я же просил! — А я что, обязан потакать твоим просьбам? Насколько мне известно, ты счастлив со своей прекрасной Дженни, так что все мои попытки стать лучше не имеют смысла. Оливье резко вздрагивает. Попытки стать лучше. Он пошёл на риск и он старался, пока Жиру всё искусно портил. Чёрт. — Если ты подслушивал, то ты знаешь, что не счастлив, — француз говорит как-то пусто и без особого энтузиазма, пока не замечает, как вздрагивает Антуан. — Я не успел… — Ясно, — обрывает Оливье. — Я не хочу этого знать, но, как ты понимаешь, я хотел найти тебя не просто так. — С чего ты взял, что я хочу с тобой разговаривать? Боже, почему так сложно. — Я прошу тебя, — запинается Жиру, чувствуя, как его уверенность медленно угасает. — Принц, пожалуйста, дай мне еще один шанс. — А что, если я устал и больше не хочу? Оливье начинает закипать. Молчать он не собирается. — Блять, — не выдерживает француз. — Это ты мне говоришь? Что-то я не видел твоего энтузиазма. В первую нашу встречу ты вылил на меня своё вино, потом ты испытывал моё терпение, пел Дженнифер песенки, лишь бы меня позлить, потом то, что случилось в туалете… Я должен был по головке тебя за это всё погладить? Я за этот год хуже себя не чувствовал, чем за все эти дни, потому что всё пошло не так, как я хотел и мечтал! А я верил в это всё, Антуан, и поверь, когда твоя вера так подрывается — это больно. Реально больно, а ещё обидно, и да, я по-крупному облажался, я знаю, но и ты не был лучше всё это время, и теперь, когда я хочу просто поговорить, когда я хочу попробовать, ты говоришь, что ты устал? Что больше не хочешь? — Я не умею по-другому! — выкрикивает Гризманн дрожащим голосом — его щёки горят, а слёзы так и норовят политься градом. — Раньше всё было просто, я просто приходил и все на меня вешались, но мне никто не нравился так, мне вообще никто не нравился раньше, и ты вообще не обращал внимания, и это было странно, потому что я думал, что всегда будет просто и легко, но это сложно, и я думаю, ты как никто другой это понимаешь! И я не знаю, как себя вести, потому что сначала ты мне понравился, потом я тебя возненавидел, и ты продолжил мне нравится, но я так тебя ненавидел, но когда я понял, что ты меня только ненавидишь, я просто… Слетел с катушек, потому что меня все всегда любили, но мне плевать на них, потому что мне нужно, чтобы ты меня любил. Антуан плакал. — Я не ненавижу тебя, — старается успокоить парня Оливье и подходит ближе, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не хотел, чтобы вышло так. — Раньше ты говорил обратное. — Ты тоже. Пожалуйста, принц, не плачь. Жиру осторожно поглаживает чужое плечо, тяжело выдыхает и внезапно для себя добавляет: — Une seule sortie est la verite. Так что давай всё обсудим. — Хорошо. — Отлично. — Замечательно. — Прекрасно. — Поцелуй меня. Оливье подаётся вперёд и целует, чувствуя, что это правильно. Единственный выход — это правда.

Дженнифер наблюдает за этим издалека.