Un amour, une vie.

И если бы цветок расцветал каждый раз, когда я думаю о тебе, то мир был бы огромным садом

. — Начинай. Настало время услышать версию Антуана касательно всего, что произошло за время пребывания Оливье в Сорбонне. От первого дня в общежитии, когда они только познакомились, и до сегодняшнего дня. Гризманн неуверенно молчит, отводя взгляд, невольно поджимает губы и искренне не понимает, с чего начать. Они находятся в его комнате — француз выгнал всех своих друзей, как только они вошли, а Жиру тотчас же извинился перед теми, кого, кажется, не мог терпеть точно также, как и принца почти целый месяц, и вежливо попросил оставить их наедине. И вот, теперь они одни. А Антуан молчит. — Ты серьёзно? — Гризманн фыркает на чужое возмущение и закатывает глаза в привычной для себя манере. — До этого ты только и делал, что говорил, а теперь резко язык проглотил? Прикалываешься надо мной? — Оливье, успокойся, — устало отмахивается Антуан, тяжело вздыхая. — Не надо на меня давить, ладно? Иначе я передумаю и не скажу больше ничего за сегодня. А может, и за завтра тоже. Просто дай мне пару минут. Жиру подавляет очередной приступ злости — он терпеть не может, когда ему говорят успокоиться. — Я совершенно спокоен. Наверное. — Ага. Я вижу. — Ты выгнал своих друзей, чтобы снова дерзить мне или что? — Поговорим в другой раз, я сваливаю. Оливье тяжело вздыхает, понимая, что, во-первых, уйти из собственной комнаты Антуан не может, а во-вторых, сам Жиру не может допустить такого расклада. Ему нужно быть спокойнее, пока он опять, как всегда, всё не испортил. — Стой, — тотчас же вырывается у француза, и он тянет Гризманна на себя, хватая его за ладонь. Холодная. — Прости, принц, я просто… Это сложно. Думаю, ты и сам понимаешь. Мне просто нужно быть немного терпеливее, но я постараюсь, хорошо? Оливье мягко обнимает замерзшего Антуана, одной рукой осторожно поглаживая спину и очерчивая контур лопаток, а другой накрывая чужую ладонь и грея ледяные кончики пальцев. Гризманн охает от внезапной близости и подается вперёд, ничего не говоря — извиняться он не любит, да и не очень умеет, Жиру уже это понял — и кладёт голову на чужое плечо, прикрывая глаза. Это значит «хорошо». Хочется в это верить. — Ты не хотел идти на мою вечеринку. Антуан начинает тихо шептать и напрягается всем телом от накатывающего волнами страха. Гризманн резко кажется маленьким, пугливым и беззащитным, нашкодившим котенком, и Оливье не может не улыбнуться от этой мысли, проводя рукой по спине уже успокаивающе, чтобы было не так страшно. До этого момента действительно казалось, что французу легко общаться на эту тему, но сейчас Жиру видит, что говорить свои настоящие мысли ему тяжело. Очень. Даже тяжелее, чем ему. — Я не подслушивал и ничего такого, просто я как тебя увидел, сразу понял — ты не хотел быть там, тебя тошнило от этого всего. — Не могу поспорить. — Никто никогда не отказывался идти на мою вечеринку. И я никому никогда не был противен. — Ты мне не противен, принц. — Но тогда ты так на меня смотрел, будто я самый отвратительный человек на этой планете. — Я думал так, — начинает Оливье и тотчас же ругает самого себя — не так говорят о подобных вещах. — В смысле, не так, просто… Ты мне не понравился и показался хреновым человеком. — Я впервые сталкиваюсь с таким. Я всегда всем нравился, и это было… Шокирующим? И я понимаю, что начал сам, но я не знаю, как реагировать на такие вещи. Я увидел, что тебе противен и решил сделать вид, что я тебя ненавижу, и получилось так хорошо, что я… — Сам в это поверил? — Можно сказать и так. А потом я проходил мимо комнат и услышал, как ты громко разговариваешь с кем-то по телефону… Я не хотел подслушивать, я знаю, это звучит ужасно, будто я оправдываюсь, но мне правда стыдно! Ты говорил что-то про «оторвать башку», и я понял, что это про меня. И начал слушать. Мне необязательно было стоять около двери, если прижаться к стенке в моей комнате — всё слышно. — О, Боже. Теперь Оливье действительно стало стыдно. Он начал вспоминать всё то, что говорил в приступе гнева, когда звонил Уго, и медленно заливался краской. Стало до жути неловко, и если бы Жиру мог бы перемотать время, то не стал бы говорить этих слов и навсегда убрал бы этот эпизод из своей жизни. — Но больше всего я удивился, когда ты сказал, что я подкатываю к Дженнифер. На вечеринке — да, я хотел с ней познакомиться, в смысле, она ничего про тебя не говорила, но потом, в Люксембургскому саду… — Ты пел ей «Et si tu n'existais pas»! Что я должен был делать? — Ей я не пел ни-че-го, — грубо произносит Антуан, резко отстраняясь от Оливье. — Тебе я пел, дуралей, я думал, что ты это понял! Да и вообще, нахер мне сдалась твоя девушка. — Бывшая. И это всё, что выходит произнести, потому что резко всё становится гораздо понятнее и… Проще, что-ли. И всё же, Жиру удивленно смотрит на Гризманна, потому что, черт, он был уверен, что это всё специально, лишь бы его позлить, лишь бы вывести из себя, что это — провокация, на которую он так успешно вёлся, а теперь так получается, что это он конченный идиот, а не Антуан. — Я тогда уже понял, что, ну… Что ты мне нравишься. Мои друзья были в шоке, стебались, что я мазохист, раз тянет к человеку, который меня так яростно ненавидит, но тянет же! И потом, в туалете, чёрт, мне до сих пор стыдно, но я так разозлился, что никак не могу тебе понравится, что ты даже не смотришь в мою сторону, потому что раньше со всеми было так легко — я щелкнул пальцами и всё, девушка у меня есть, а здесь ты меня просто терпеть не можешь. Я не знал, как ещё привлечь к себе твоё внимание, думал, что если сделаю так, может, получится, потому что ты смотрел на меня только когда я нёс какую-то чушь, только когда злился, а в остальном. — Принц… — Не смей говорить это прозвище, у меня от него мурашки! — взрывается Антуан. — Я не знаю, почему, я не понимаю, что ты со мной делаешь, но у меня просто крышу сносит, серьёзно. И теперь я совсем запутался, потому что ты сказал, что не ненавидишь меня, а потом я попросил сделать это и ты сделал, но черт, если ты меня терпеть не можешь, то зачем? Зачем, я просто не понимаю. Да, я налажал, и сильно, и я прошу прощения, нормальные люди не ведут себя так, но я и не говорил, что я нормальный и вообще хороший человек, потому что это не так. Но я знаю одно — ты мне нравишься. Даже, если со стороны так не кажется, то прости, я не знаю, как люди это показывают, я просто не понимаю, это кажется таким сложным. Может, никто и не нравился мне до этого, потому что раньше всё было просто, а теперь… А теперь мне неприятно. И больно. И странно. И запутанно, просто чертовски запутанно. Так что если ты меня ненавидишь и поцеловал только для того, чтобы потом поглумиться — давай забудем об этом, я тебя очень прошу. Я просто не смогу, если это действительно так. Тишина. Антуан выговорился, и теперь молчит, а Оливье просто… Не знает, что сказать. Он чувствует себя самым ужасным, отвратительным человеком, хочется просто закрыть глаза и провалиться сквозь землю, но этого не будет. Только сейчас до Жиру доходит, что Гризманн даже не маленький мальчик, который не знает, как в отношениях существовать — за маской высокомерности находится жуткая неуверенность себе, как часто это и бывает. — Я думал, что тебя терпеть не могу, — начинает Оливье, подходя к Антуану ближе. — Потому что я впервые встречаю такого человека. До этого у меня не было нормальных отношений, и я правда думал, что ненавижу, хотя все вокруг мне говорили в лицо, что я просто не могу признаться самому себе, что ты мне нравишься. И это правда, потому что сейчас я смотрю на тебя и единственное, что хочу сделать — это поцеловать, потому что ты замечательный. И я понял это слишком поздно, но лучше поздно, чем никогда, да? И поэтому я хотел поговорить с тобой. Ты замечательный, и чёрт возьми, я не могу перестать о тебе думать. Я не могу, просто не могу перестать, Антуан! Si la fleur poussait chaque fois que je pense à toi alors le monde serait un immense jardin. Оливье подходит совсем близко, смотрит на Антуана в упор и осторожно проводит рукой по чужой щеке, потому что от чего-то кажется, что Гризманн сделан из хрусталя, и одно лишнее движение может его сломать. Его хочется оберегать. Его хочется защищать. С ним хочется быть всегда рядом. — Ты только мой принц. — Правда? — Да. Антуан неуверенно тянется к Жиру, потому что боится быть отвергнутым. Оливье же тянется уверенно, желая показать, что больше не будет ранить, что хочет лишь защитить своего принца, словно чертов благородный рыцарь, как бы глупо это не звучало. Гризманн целует первым, осторожно подается ближе и дает понять, что теперь — доверяет. Жиру отвечает уверенно и мягко, притягивает парня к себе и дает понять, что теперь ему можно доверится. И «Je t'aime» произносить необязательно — это признание остается где-то в мыслях обоих, умалчивается, словно их маленькая, личная тайна, потому что они точно знают, что любят. А остальным это знать не так уж и важно. В любом случае, всё понятно и без слов.