Un amour, une vie.

Любить, это прежде всего рисковать.

— Просто представь, сколько времени мы потеряли. Тихо шепчет на ухо и проводит дорожку невесомых поцелуев вдоль шеи. Губы мягко касаются выпирающих ключиц, и Антуан не сдерживает широкой и даже в чем-то трогательной улыбки. Он тихо смеётся, прикрывая глаза и откидывает голову назад, тем самым открывая шею — потому что хочется больше. — Я не хочу представлять. Оливье усмехается, продолжая дорожку поцелуев, но уже в обратном направлении. Он сбивчиво дышит, когда губами нащупывает чужой пульс, и на мгновение замирает. Живые. Именно сейчас к нему приходит эта мысль, если даже не осознание. Живые. И действительно, сколько времени они потеряли? Верно ли будет вести отсчет с первого дня их знакомства? Или лучше… С юношества? Начало осознанной и одновременно неосознанной жизни — вот, откуда следует начать. Ещё тогда они могли бы жить, и, получается, что несколько лет они потеряли оба — безвозвратно и впустую. Осознанная жизнь. Когда ты становишься подростком, ты начинаешь мыслить шире и рассуждать, анализировать свои поступки, будь то плохие или хорошие. Не все мысли, которые врываются в твою голову огромным потоком, есть благо — существуют и другие, плохие и темные. И со временем человек учиться понимать, что из того, что пришло в гости к его сознанию, хорошо или плохо, что нужно отсеивать, а что следует оставить и бережно хранить у себя. Но не у всех получается. А даже, если и получается, то не всегда. И эти «плохие» мысли не просто темные и противные — они разрушают сознание, заседают в голове, словно какой-то вирус или болезнь. Комплексы, которые позже могут перерасти в нечто более серьезное и страшное — их рук дело. Мысли обладают такой силой, что через некоторое время заставляют человека самого себя разрушать. Этим они и отличаются от обидных слов, которые хоть могут и ранить, но изменить сознание — нет. Зато могут поселить те самые плохие мысли, причем очень легко. В этом и заключается неосознанная жизнь. Вроде бы мыслишь, думаешь, способен к адекватным поступкам, но в силу отсутствия опыта очень легко потеряться в собственных убийственных мыслях. Или пойти у кого-нибудь на поводу. Оливье всегда был здравомыслящим ребенком, не убегающим по ночам и не заливающим в себя алкоголь, как некоторые его сверстники, но и он допускал ошибки ввиду неосознанности. И сейчас, лежа с Антуаном рядом и страстно желая поцеловать каждый участок его тела, Жиру понимает — он допустил просто громадную ошибку. Этой ошибкой были отношения с Дженнифер. Он не преследовал цели найти того самого человека, который займет все его мысли в голове, он преследовал цель найти отношения, ведь тогда отсутствие пары приравнивалось к лузерству. Если бы Оливье мог вернуть время вспять, он бы исправил эту ошибку и поставил бы для себя иные задачи. Пытался бы найти его, и черт, француз уверен на целую тысячу процентов — они бы не потеряли так много времени. Но, в любом случае, всё равно бы встретились. Это судьба, не иначе — Оливье понимает это, когда ловит себя на мысли, что неплохо бы сосчитать все родинки на теле его маленького принца. И он обязательно это сделает, но позже. Живые. Слушая сердцебиение Антуана, все мысли насчет «осознанной» и «неосознанной» жизни пропадают сами собой. Потому что-то была не жизнь, то было существование. Осознанное и неосознанное. Да и без разницы, если это просто существование. Отголоски жизни появлялись только рядом с Уго, потому что он его лучший друг. Или рядом с отцом, потому что он — его семья. А когда он наконец-то начал жить и испугался, ему помогли Ураган и Эден, которые уже были живыми. И за это он им безразмерно благодарен. Сейчас Оливье живой. Он несколько раз моргает, вдыхая глоток теплого воздуха. Обыденно? Возможно, но теперь даже это действие заиграло новыми красками. Он дышит. Его сердце бьётся. И он это понимает. Самое прекрасное из всего этого — Антуан тоже теперь живет. Они оба не просто существуют в этой огромной вселенной, они здесь для определенной цели, без них этот мир был бы не полон, просто не тот. И так — абсолютно с каждым. Кто-то лечит людей, спасая их от смерти, что так и ходит за нами по пятам. Кто-то создаёт искусство, которое порой может изменить мышление человека. Кто-то дарит этому миру других людей. Кто-то дарит свой мир друг другу, как в их случае — а кто-то просто существует. Необязательно быть известным человеком, чтобы быть человеком. Ведь им быть тоже очень сложно. Каждый, абсолютно каждый из нас — особенный. Уникальный. Неповторимый. Но многие, очень многие просто существуют, тем самым убивая самого себя. Остается лишь оболочка, отголоски мыслей — но не человек. И именно с этим нужно бороться чуть ли в первую очередь. Есть много просто катастрофических проблем, которые касаются всего человечества, но для того, чтобы с ними бороться, нужно сохранить это человечество. Ведь потерянные — еще не утерянные. И их можно вернуть обратно. — О чем ты думаешь? — Да так. О вселенной. Горячие пальцы Оливье легко касаются чужих бедер и плавно двигаются вниз. Антуан на мгновение перестает дышать, после — тяжело вздыхает и, улыбаясь, сипло произносит: — Вселенной? — О тебе, принц. Ты — моя вселенная. Антуан — удивительный. И он тоже существовал. Возможно, даже был потерянным. Спас ли его Оливье? Скорее, наоборот. — А ты — моя. Француз замирает. Мог ли он подумать, что когда-нибудь станет для кого-то целой вселенной? — Правда? Раньше Оливье с трудом мог поверить, что вообще кому-то может понравиться. — Правда. Жиру целует Антуана, сам не осознавая этого — на инстинктивном уровне тянется к чужим губам, разгоряченный таким признанием. Он понимает, что это даже не преувеличение, и это распаляет ещё сильнее. «Люблю» тихо шепчет сознание, но поцелуй говорит сам за себя. Уверенный ответ Гризманна также говорит о многом. О взаимности, например. Хочется позволить себе больше, намного больше, но Оливье останавливает себя — он не должен давить и торопить события. Пусть всё идет своим чередом. И как они дошли до этого? Ещё совсем недавно Оливье думал, что ненавидит Антуана. Теперь это ужасное слово — «ненависть» — невозможно произнести вслух и поставить рядом его маленького принца. И ключевое слово тут «думал», потому что Жиру никогда не ненавидел его. Похоже, мышление у него было развито ну просто до неприличия плохо, ибо, смотря на заспанного Антуана, Оливье искренне не понимает, как он вообще мог так думать об этом солнце. Просто как? — Кхм. Я, конечно, всё понимаю, но извольте, пожалуйста, ублажать друг друга не здесь. Оливье и Антуан подпрыгивают от неожиданности, в миг оказываясь на разных концах постели. Они были так очарованы друг другом, что совсем забыли, что, вообще-то, находятся в комнате Гризманна, а он живет не один. Вот так и закончилась их маленькая идиллия. Сначала вечер фильмов, затем — спокойное, тихое утро… Которое более не имеет надежды хоть на какое-то продолжение. — Черт возьми, Поль! — возмущается Антуан, и Оливье замечает тень легкого смущения на его лице. — Какого, скажи мне, ты тут делаешь? Вы же говорили, что вернетесь днем со своей супер-мега-крутой-вечеринки. Поль Погба. Молодой, высокий, темнокожий парень с грубыми чертами лица и, как уже заметил Жиру, не особо покладистым характером. — А ты время видел, чтобы гнать на меня? — фыркает француз и отворачивается. — Уже давно перевалило за полдень. Вот это сюрприз — идешь к себе в комнату с ужасной головной болью, а тут мой друг чуть ли не спарива… — Довольно. Мягкий и в то же время напористый, повелительный голос, принадлежащий кудрявому парню в миг обрывает гневную тираду. Спокойный взгляд скользит сначала по смущенному и разгоряченному Антуану, а затем до шокированного Оливье. — Ты извини его, — обращается он к Жиру, одновременно успокаивающе хлопая друга по плечу. — Он у нас немного вспыльчивый, а ещё в общении проблематичный, уж больно грубый. Я Бенжамен, приятно познакомится, Оливье. Много о тебе наслышан. Бенжамен Павар. Он доброжелательно улыбается, и Оливье улыбается в ответ, чувствуя неожиданное спокойствие, которое подарил им этот парень, как только появился в комнате. Бенжамен нравится ему куда больше, чем Поль, определенно. — Да мы все наслышаны, — смеётся появившейся рядом парень, самый низкий и, возможно, самый юный из всех трех (это только на вид). — И хорошего, и плохого. Я Люка. Люка Эрнандес. Антуан смущается ещё больше и, раскрасневшись, практически задыхается от происходящего. — Это н-не то, что т-ты, наверное, подумал, — быстро тараторит Гризманн, подсаживаясь ближе к Оливье. — Это ещё к-когда мы не ладили, ну, я услышал, что ты гов-ворил и… — Тшш, — Жиру касается ладонью напряженной шеи и успокаивающе проводит пальцами по пылающей коже. — Всё хорошо, я понимаю. — Тьфу, они опять за своё, достали, — Поль демонстративно закатывает глаза и нарочито громко цокает. — Да когда же ты научишься хоть каким-то манерам! — вспыхивает Бенжамен, еще пару мгновений назад самый спокойный из всех. — Это какой-то ужас, у нас в гостях фактически незнакомый человек, которого мы пару раз от силы видели, а ты ведешь себя просто возмутительно… — Ну перестаньте, а, — вступает Люка в разговор. — Мне надоело быть котом Леопольдом. — Тебя никто и не просит постоянно влезать. — Перестань грубить своему другу. Антуан невесомо касается плеча Оливье и садится совсем близко, наклоняясь к чужому уху и опаляя его горячим дыханием. Он практически касается губами нежной кожи и шепчет: — Это надолго затянется, после выпивки Поль раздраженнее обычного, всегда так происходит. Лучше иди к себе в комнату, уже довольно поздно, а у тебя много дел. — Я хотел побыть с тобой еще немного, — также тихо произносит Жиру, но понимает, что сегодня они уже не встретятся. — Но ты прав, нужно идти. Завтра… — Я приду, — Гризманн тянется руками вперед и заключает Оливье в мягкие, теплые объятия. — Сегодня уже вряд ли получится. — Тогда до завтра? — Да. Предвещая вопрос — место я сам придумаю. Это будет сюрприз. Не переживай, всё будет отлично. — Хорошо, — Оливье целует Антуана в щеку, ещё пару мгновений расслабленно поглаживает чужую спину и уходит, слыша, как ругаются Поль и Бенжамен, а Люка всё не оставляет попыток их успокоить.

***

В чём Антуан точно был прав, так это в том, что у Оливье много дел. Сегодня нужно было найти в себе силы поговорить с двумя важными для Жиру людьми. Во-первых, Уго. Французу немного стыдно, ведь, на самом деле, они только и делали, что обсуждали его проблемы и личную жизнь — Льорис, как хороший друг, конечно же, помог ему, но вот о том, что происходит у него они не говорили от слова совсем. Оливье был настолько погружен в свои проблемы (которые, как оказалось, далеко таковыми не являются) что вел себя эгоистично по отношению к человеку, который поддерживает его всегда. И это нужно срочно исправить. Но для разговора с Уго необязательно было собираться с мыслями и силами, ведь это — его лучший друг, и он, на самом деле, общение с ним просто обожает. Но. Есть ещё и второй человек. Дженнифер. Сегодня Оливье невольно вспомнил об их отношениях, которые и отношениями назвать тяжело — он понял, что их связь была… Ошибочной. Вернее, её просто не было — ну какая из них пара? И сколько бы раз Льорис не говорил ему об этом, Жиру нужно было прийти к этой мысли самому. И он пришел. Теперь нужно поговорить с Дженни так, как нужно было с самого начала. Но сначала Уго. Долго искать его не пришлось — он так и остался в комнате Оливье, взахлеб болтая с Харри и как-то по-особенному проводя рукой по спине Урагана. С Кейном у него всё было иначе — взгляд, движения, речь, улыбка. Абсолютно всё. Жиру знаком с Уго очень давно, и сейчас он его не узнает в хорошем смысле этого слова — открывает с других сторон. Прекрасно понимая, что это значит, француз не может сдержать широкой улыбки, потому что просто чертовски рад за своего друга. — Тук-тук, пустите? Харри и Уго совершенно не смущаются, по крайней мере, стараются этого не показать — их выдаёт молниеносно убранная рука Льориса с чужой поясницы. — Олли, я уже думал, что вы с Антуаном поругались и поубивали друг друга, — отшучивается француз и подлетает к Жиру. — Как ты? Как свидание? — У меня — замечательно, — признаётся Оливье, понимая, что, похоже, Харри успел всё рассказать. — А у вас? — Отлич… Чёрт. Ураган мгновенно краснеет. — Так нечестно, Русский Салат, ты не можешь так просто… — Спалить вас? Могу. Ещё вчера смог. А теперь, Харри, иди разыщи Эдена, что-то я его не наблюдаю в вашей компании, а ты, Уго, сядь. Француз старался говорить это как можно более серьёзным и несколько обиженным голосом. Кейн понимающе удалился, а Льорис, перепугавшись от такой резкой перемены, молча садится на край постели и от волнения тяжело дышит. — Ты только не обижайся, что я не рассказал, Олли, — примирительно начинает он, и Оливье начинает смеяться. Как всегда поверил ему. — Почему это всегда срабатывает, скажи мне? — Чёрт, я же просил не делать так! — Сам виноват, — пожимает плечами Оливье. — Это месть за молчание. А теперь, Уго, рассказывай мне всё. В подробностях. Льорис облегченно выдыхает. — Хорошо. Ну, рассказ не очень большой… В общем, всё началось с нашего спора. Мы очень долго переписывались, приводя разные аргументы, а потом Харри как-то предложил встретиться в кофейне и продолжить дискуссию. Без намеков, просто беседа. Но однажды мы так заговорились, что перешли на крик и нас выгнали. Это было неприятно и очень стыдно, но почему-то мы так долго смеялись, ты даже себе не можешь представить! И я понял, что не хочу заканчивать эти встречи. Это произошло как раз тогда, когда ты погрузился в учебу разгребать свой завал, и я, ну… Понял, что он мне как минимум симпатичен. Но это было так странно и… По-новому, понимаешь? Да и отвлекать тебя было нельзя, поэтому мы решили встречаться в этой комнате, когда никого нет и все заняты. И мы уже перестали говорить о физике и искусстве, но мне было всё также интересно с ним общаться. Харри просто чудесный. И когда мы стали встречаться здесь, атмосфера стала более… Теплая, что-ли? Спокойная. Стала куда легче, я расслабился, он расслабился, и я сам не понял, как так получилось, но я засмотрелся на него. Харри такой красивый, и как я раньше не замечал? И поцеловал. Я думал, что это конец, потому что был уверен, что мне влепят пощечину, выгонят и всё закончится, но он ответил, понимаешь? А потом мы поговорили об этом и решили, что… Почему бы и не попробовать? Я нравлюсь ему, а он нравится мне. Очень сильно нравится. И я так хотел встретиться с ним снова, что всё перепутал, и ты об этом узнал. Я такой дурак, Олли! Как можно перепутать дни недели? — Так, стоп-стоп, дай мне переварить информацию, ты немно-о-ого увлекся. — Вот видишь, я стал совсем рассеянным. Дурак… — Да не дурак ты, — мягко улыбается Оливье и хлопает Уго по спине. — Я немного в шоке, но я чертовски рад за вас. Это же отлично! Вы хорошо смотритесь вместе. — Переста-а-ань, — смущается Льорис. — Прости, что не сказал тебе сразу, всё так закрутилось-завертелось. — Это ты меня прости, — примирительно произносит Жиру. — Я так погрузился в свои проблемы, что совсем перестал интересоваться тобой. Это очень эгоистично. — Неправда, ты на себя наговариваешь. У тебя правда были проблемы, еще и завал в учебе… Ты опять пропустил занятия, Оливье! — Я знаю, но клянусь, завтра я буду на всех парах. Мой телефон с будильником был здесь, а я был с Антуаном, и мы проспали… Я без понятия, когда мы проснулись, но это было чудесное утро. И я познакомился с его друзьями. — Да, мы слышали, — смеётся Уго. — Поль очень громкий парень. — А то, — усмехается Оливье, широко улыбаясь. — Кстати, где мой телефон? Нужно написать Дженнифер. — Он разрядился вчера вечером, так что я поставил его на зарядку. Дженнифер? — Я не рассказал ей. — Что. На лице Льориса пронеслись десятки эмоций, прежде чем Оливье выпалил: — Только не злись, Уго, я тебя умоляю! Этот завал с учебой, я просто… Не успел. Не знал, как. Не был готов, понимаешь? Я знаю, что это ужасно, но я готов объясниться с ней прямо сегодня и рассказать про наши отношения с Антуаном. Я больше не хочу знать её в качестве девушки, только в качестве друга. Француз долго, упорно молчит, прежде чем произносит всего одну фразу: — Я горжусь тобой, Олли. И это придаёт Оливье непоколебимую уверенность в своих действиях. Он всё делает правильно, и это не может не радовать. Вы: Дженнифер, здравствуй! Прости, что так долго не отзывался, завал в учебе совсем выбил из колеи. Мне очень нужно поговорить с тобой. Ты не занята сегодня вечером?

***

Дженни ♥: Здравствуй, Оливье! Ничего страшного, я всё понимаю. Мне тоже очень нужно с тобой поговорить, но я просто не могу найти в себе силы произнести это вслух. Прости. Дело в том, что однажды я хотела навестить тебя и застала… С другим человеком. Я думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я ни в чем не хочу тебя обвинять, не думаю, что это можно назвать изменой, потому что, черт, давай начистоту — наши отношения далеко не отношения, и уже очень давно. Не осталось никакой нежности, только… Привязанность, как бы больно не было говорить об этом. Но я устала от этого. От этой привязанности, я больше не хочу иметь с ней дело, всё слишком далеко зашло и затянулось. Я хочу быть счастливой, хочу таких отношений, какие у тебя сейчас с Антуаном, и я несказанно счастлива за вас обоих. Поэтому, я очень тебя прошу — давай останемся друзьями или хорошими знакомыми, но не более. Как бы не складывалось сейчас, ты — неотъемлемая часть моей жизни и чудесный человек. Я не хочу терять товарища, на которого можно положиться. Мне бесконечно жаль, что всё сложилось именно так, но недаром говорят — если любишь, отпусти, да? И я тебя люблю, но это уже давно не та любовь, которая присуща парам. Я отпускаю тебя, и ты отпусти меня — мне тоже нравится один парень, и я не хочу чувствовать угрызений совести на этот счет. Спасибо за те несколько лет наших отношений. Давай забудем всё плохое в них и оставим только хорошее, ладно? Пусть в памяти останется отпечаток не плохого, как обычно бывает, а чего-то светлого. Будь счастлив. Я желаю тебе только самого лучшего.