retro future

« – Какую музыку ты играешь? – Я футурист. – Ну, тогда увидимся в будущем». – “Sing Street”, 2016

Когда их площадку засыпает вишневым цветением (лепестки на песке, лепестки откапываются пластмассовыми лопатками вместе со щебенкой и стеклом), а солнечный свет вдруг становится душным, будто плотное горячее кольцо на шее, что пережимает артерии, мир делает еще один шаг к апокалипсису. Пятьдесят пятый выдается пыльный и немой, как и любой год в этом городе, что так пафосно зовется Сеулом. – Вы думаете, это нормально, что вы в семнадцать лет еще играете на детской площадке? – Донхек пытается звучать дипломатично и взросло, только его все равно чуть ли не каждую секунду тянет вытереть губы тыльной стороной ладони – вдруг помада осталась. Ренджун и Джемин упорно его игнорируют, возясь с Джисоном, который, вообще-то, уже давно самостоятельный и в чужой помощи не нуждается. Так что они, скорее, создают иллюзию занятости, чтобы Донхек поскорее отстал от них и ушел. Донхек понимает это, но делает вид, что нет. Это его любимая тактика. – Ребята? – Чего ты хочешь? – не выдерживает Ренджун, бросая лопатку в песок и безнадежно вздыхая. – Познакомиться, опять? – ему протягивают ладонь – тонкую и хрупкую, будто девчачью. – Ну, давай. Меня зовут Ренджун. Донхек осторожно пожимает протянутую теплую руку – боится, что она может раскрошиться, как дорогой фарфор. – Я знаю, как тебя зовут, – тактично напоминает он и кивает на Джемина, который их все еще не слушает. Или делает вид, что не слушает. – И его знаю как. Я не за этим. – Тогда что такое? – выжидающе вскидывает бровь Ренджун. Донхек рукой ныряет в карман, вытаскивая оттуда две конфеты в блестящей обертке – сухофрукты в молочном шоколаде, – и протягивает ладонь Ренджуну. Тот смотрит на сладости, как на бриллианты, несколько секунд и затем недоуменно поднимает взгляд. – Возьми, – подталкивает его Донхек. – Там не яд. – Откуда они у тебя? – недоверчиво спрашивает Ренджун, все еще не решаясь вскинуть руку. – Даже самые простые сладости можно достать только по праздникам, а таких я вообще нигде не видел. – Если доверишься мне, – Донхек осторожно вкладывает конфеты в карман его коротких белых шортиков, – я расскажу, где взять еще. / – Чего он от тебя хотел? – Джемин набрасывается с порога, когда они возвращаются домой к ужину. Ренджун не успевает даже разуться. – Что говорил? – Да просто, – бормочет Ренджун, упорно отводя глаза. – Познакомиться хотел, ты что, его не знаешь? У Джемина в глазах застывает призрачное недоверие, будто его здесь вот-вот должны предать. И он это чувствует физически. – Он странный, не разговаривай с ним, – не то просит, не то приказывает. Ренджун фыркает. – Как скажешь, – и, отворачиваясь, уходит на кухню. Джемин догоняет его там, переворачивает обеденный стул, усаживается, перекинув через него одну ногу, и укладывает руки на спинку, а голову – на них. Смотрит с прищуром. Внешне видно, как отзывается на его теле еще не до конца пережитая боль, будто чума. Содранными костяшками пальцев, синяками, царапинами. Ему все болит, он сам – открытая рана, натянутый нерв. Невозможность оказать помощь режет без ножа, Ренджуна убивает его собственная бесполезность. Он до блеска и скрипа натирает вымытые еще утром, после завтрака, тарелки. – Знаешь, что мне сегодня Джисон сказал? – Что? – Ренджун не оборачивается. – Что я очень грустный, – Джемин тихо шмыгает носом. – Он так хорошо чувствует людей. Он прочувствовал меня всего, когда я просто сидел рядом с ним и помогал лепить замки из песка. В какой-то момент наши руки случайно соприкоснулись, и он вслух заметил, какие они холодные. А потом сказал, что у грустных людей всегда холодные руки. Ренджун невольно касается собственных. Ледышки. – Ну, – он усмехается. – У меня холодные. Но разве я грустный? Джемин размышляет о чем-то несколько секунд, настырно кусая губы. – Да, – выдает он в ответ. – Ты самый грустный из всех нас. Ренджуна обжигает. Он поджимает губы, чтобы по-глупому не расплакаться, и, сдавшись, кивает. Две конфеты в красивых блестящих обертках приятно согревают карман. Ренджун оставляет посуду, достает одну конфету и оборачивается, протягивая Джемину. У того глаза округляются до размеров двух маленьких спутников Земли. – Что это? – Возьми, – шепотом предлагает Ренджун. – Это Донхек дал. Просто так. Джемин боязливо протягивает руку и цепляет пальцами конфету. Нетающие льды их двух еще по-детски хрупких ладошек смыкаются в один айсберг. Ренджун сжимает его руку крепче, будто пытается отогреть, хоть и знает, что тщетно (но не собирается сдаваться никогда); Джемин поднимает взгляд, жалостливый, словно смотришь в глаза утопающему, который точно знает, что ему не выплыть. А зачем тогда так отчаянно цепляться за спасение? Их молчание прерывает звонок в дверь. Настойчивый, протяжный. Замок из рук тут же разрывается, и они оба недоверчиво поворачиваются в сторону коридора. – Родители должны прийти только через два часа, – озвучивает Ренджун мысль, возникнувшую в их головах одновременно. – Мне нужно еще успеть приготовить ужин. – Значит, это не они, – и Джемин весь выпрямляется, натягиваясь, как струна. – Спрячься в комнате, – Ренджун снова возлагает на свои плечи работу домашнего героя. Он ждет сопротивления и дерзости, но Джемин слушается, на явно негнущихся ногах ныряя в темноту коридора, а после – за дверь комнаты, оставляя ее только слегка приоткрытой. Шаг, шаг на носочках, шаг. Вдох, выдох. Ренджун приподнимается, чтобы посмотреть в глазок, и видит Джено. Сначала хочет открыть, но потом думает, что если постоит так немного, то, быть может, он исчезнет, как какое-то наваждение. Но этого не случается, и Ренджун сдается, снова, как в первый раз, приоткрывая дверь лишь слегка. Первое, что бросается в глаза, – контраст застывших на плечах мелких белоснежных лепестков вишни и угольно-черной ткани легкого пальто. Джено смотрит из-под такой же черной, убранной на одну сторону челки, и выуживает из глубокого кармана одну руку, чтобы упереться ею в дверь. Ренджун понимает, что через секунду вновь сломается, как та самая слабая веточка. – Джемина нет, – выдает он сразу же, без лишних слов и приветствий. – Я же говорил вам больше не приходить. – Мне нужно его увидеть, – и Джено снова распахивает дверь одним только жестом. Входит на порог, стряхивает с плеч и волос вишневые лепестки и устремляет в Ренджуна выжидающий взгляд. – Он в комнате? – Его там нет, – Ренджун преграждает ему дорогу. – Я же сказал, он не дома. – Да ладно? – картинно удивляется Джено и следом кивает куда-то себе под ноги. – А чья это обувь тогда? Болит Ренджуну сильно, когда Джено бесцеремонно отталкивает его в сторону, практически бросая в стену, и уверенно направляется к комнате. Дергает несколько раз за ручку, стучит ладонями, – закрыто. Ренджун облегченно выдыхает. – Джемин, впусти, – Джено чуть повышает голос. – Впусти, я хочу поговорить. И через несколько секунд сочащейся с самих обоев тишины, в ответ раздается ломаное: – Уходи. Ренджуну сильно колет что-то в сердце. Он будто ощущает чужую боль на себе. (Она правда такая сильная?) – Дай мне всего минуту, – не унимается Джено, продолжая тянуть дверь на себя, будто ожидая, что она магическим образом откроется. – Всего минуту, и я уйду. – Уходи сейчас. И Джено ждет еще несколько минут, ждет в полнейшей тишине, упираясь лбом в холодную поверхность двери и тяжело дыша. Только сейчас Ренджун замечает, какой он запыхавшийся, будто бежал. Случайно цепляется взглядом за руку – и не видит кольца. Ему отнимает дар речи. А Джено, сдавшись, уходит прочь, напоследок окинув его только незначительным пустым взглядом и оглушительно громко хлопнув дверью. Ренджун собирает ладонями опавшие с его плеч на коврик лепестки вишни и приносит Джемину. Высыпает в руки. Джемин жалостливо смотрит в глаза, а после сдается и начинает плакать. Снова. А ведь только недавно перестал. Ренджун ладонью хватает его за затылок и крепко прижимает к себе – губами ведет по виску, зажмуривается, пытается забрать себе хоть немного его боли, чтобы стало, пускай и самую малость, но легче. Тщетно. / – Итак, что мы имеем, – Донхек вздыхает, потирая вспотевшие ладони, пока Минхен сосредоточенно хмурится, вырисовывая что-то огрызком простого карандаша в своей потрепанной толстой тетради. И не пускает, мудак, посмотреть. – Первое собрание клуба футуристов прошло… нормально. – Клуба… – Минхен хмурится еще сильнее и нервно чешет макушку. – Чего? – Футуристов, – Донхек пододвигается ближе и будто выныривает перед ним, чтобы оказаться ближе и попытаться взглянуть прямо в глаза. Минхен сначала не обращает на это внимания, а после устало снимает очки, откладывает их на кровать и смотрит на него в ответ, мол: «Ну, что такое?». – Там есть ребята, которые делают музыку, понимаешь? На инструментах. – И что? – Минхен шмыгает носом. – Ты же знаешь, как я далек от музыки. – Музыка – это превосходно, – Донхек укладывает руки на его коленях и наклоняется ниже, поднимая голову и щурясь. Он не говорит еще: «Ты выглядишь красиво, когда твои губы шевелятся. Ты выглядишь красиво, ты мог бы быть вокалистом». Молчит. – Я когда первый раз ее услышал, в осознанном возрасте, я имею в виду, то сразу захотел создать свою группу. – Группу? – Минхен усмехается. Донхек понимает, что его энтузиазма не разделяют, но сдаваться не собирается. – Здесь? Еще так ты не рисковал. – Я рискую всячески, как могу, – говорит Донхек и одним резким движением забирает у Минхена тетрадь. – Покажи, над чем ты тут так пыхтишь. – Отдай, – Минхен тянется вперед, пробует вырвать тетрадь обратно, но Донхек резво соскакивает с кровати и отбегает в угол. Не замечает, как чуть задираются его домашние тряпичные шорты до середины бедра. На широкой резинке. В цветочек. С пятном от чая у самого шва. – Отдай, говорю. Донхек разворачивает тетрадь на середине, подносит близко к лицу, рассматривает неровные штрихи серым грифелем, пятна, царапины, отпечатки пальцев. Отводит дальше – и видит, как из этого хаоса образуется профиль человека. Размытый, нечеткий, но достаточно проработанный, чтобы можно было догадаться, чей. Донхек узнает себя. Но не говорит об этом. – Красиво, – он в примирительном жесте протягивает тетрадь обратно Минхену. Тот молниеносно вырывает ее и прячет за спину. Обижается. – Кто это? – Не знаю, – лжет, с вызовом глядя в глаза. – Просто. Кто-то. Донхек понимающе кивает, облизывает губы, обходит кровать походкой почти балетной и останавливается у изголовья, пальцами цепляя край помятой наволочки. В следующую секунду Минхену в голову прилетает подушка. – Ай! – восклицает он, тщетно отмахиваясь, но Донхек поднимает подушку и бросается в него еще раз, еще раз и еще. – Прекрати! – Как пули, – отвечает Донхек и заливисто смеется, набрасываясь на него со спины и обвивая руками шею. Дожидается, пока Минхен агрессивно оттолкнет его, заставляя упасть на лопатки, и бросит подушку в лицо. Затем откладывает ее в сторону, выпрямляется, садится на кровати и сдувает прядь волос со лба. – Одной подушкой драться неинтересно. Минхен, за это время отошедший к окну, не оборачивается и ничего не говорит. Точно обиделся. Донхек встает и невесомо подходит к нему, останавливается за спиной. Он ниже почти на голову, так что все, что в его силах – смотреть в эту выпирающую косточку на минхеновой шее, что находится прямо на уровне его глаз. Вскидывает руку – хочет прикоснуться, но не решается, – и убирает ее обратно за спину. – Прости, – вырывает из себя вместе с внутренностями, ледяным сухим шепотом. Минхен смотрит через плечо недоуменно, будто не понимает, за какую из всех своих пакостей Донхек сейчас извиняется. – За то, что втянул тебя во все это. – И? – Минхен тоскливо усмехается. – Мне стыдно? – Донхек шмыгает носом и смотрит исподлобья. – Стыдно, ясно? Тебя могут убить, и я в этом виноват. – Ты не виноват, – Минхен оборачивается, тянется рукой к его лицу и убирает со лба надоевшую розовую челку, которая отросла уже настолько, что ее без труда можно заправлять за уши. – Думаю, я знаю, как отомстить. Донхек не успевает ничего понять, как в следующую секунду его подхватывают за талию, поднимают над полом и практически бросают на кровать, следом принимаясь щекотать. Донхек заливисто смеется, почти задыхается, пытается отпираться, царапает чужие руки и предплечья под растянутыми рукавами колючего свитера. Минхен останавливает ладони под его ребрами, выдыхает, кусает губы, смотрит в глаза. Донхековы волосы сейчас, небось, похожи на неоновое облако на цветастой подушке. И в этот момент он решается. – Давай делать музыку, – выпускает на одном дыхании. – Что? – Минхен делает вид, что не расслышал. – Давай. Делать. Музыку, – повторяет Донхек, все еще задыхаясь и отделяя каждое слово. И решается добавить то, что прежде не смог: – У тебя красивые губы. Ты мог бы стать вокалистом. Минхен хмурится, вздыхает, молчит несколько секунд, а затем слезает с его бедер и усаживается на край кровати. Донхек приподнимается тоже и растерянно смотрит ему в лопатки. «Ну… пожалуйста?» – Ты спятил, – Минхен отрицательно качает головой. – Я на многое согласен с тобой, но это… уже слишком. – Ты носишь зимний свитер весной, кто из нас спятил? – Донхек решает выкрутиться. – Донхек, прекрати, – Минхен цокает языком и вздыхает, явно нервно изламывая костяшки своих израненных пальцев. Ну или вертит в них карандаш. Которым рисует Донхека. Или совсем не Донхека. – Ты и вовсе себя не бережешь. По улицам ежедневно ходит патруль, они высматривают каждую пылинку в поисках чего-то, за что можно зацепиться. Кого-то, кого можно повязать и забросить в тюрьму. А у тебя розовые волосы. В городе комендантский час, а ты закатываешь вечеринки на самом его пороге. В магазинах почти не достанешь сладостей, а у тебя их целые тонны, что это за магия вообще? – Магия зовется контрабандой, – тактично поправляет его Донхек, что уже успел спрыгнуть с кровати, отойти к шкафу и распахнуть дверцы, а сейчас стоит и задумчиво разглядывает содержимое. – Если ты не хочешь, чтобы я делал все это, только скажи – и я перестану. Минхен поднимает на него недоверчивый взгляд. – Разве хоть что-то в твоих решениях зависит от меня? Донхек отворачивается, закусывает нижнюю губу и молчит. «С недавних пор да». Он достает из шкафа длинные черные брюки, что больше его на несколько размеров, мешковатый, почти съеденный молью свитер и ненавистную шерстяную шапку, от которой вся голова невыносимо чешется. Надевает брюки прямо на тряпичные шорты, застегивает, цепляет разноцветные прищепки с обеих сторон, чтобы не приходилось держать руками; натягивает свитер, ныряет в рукава, что длиной до самых кончиков пальцев, а шапку кидает в Минхена. Тот мнет ее в ладонях и глядит на Донхека самую малость жалостливо. – Я тоже могу выглядеть так, – говорит Донхек, набрасывая на зеркало покрывало. – Так, как ты. Но от этого я не прекращаю быть собой. Понимаешь? Он садится рядом на кровати, разглядывает рукава свитера, босыми ногами выводит невидимые узоры по ковру. Минхен надевает на него шапку, но не натягивает до самых ушей, а позволяет слегка виднеться мелким розовым прядкам. Донхек смеется – просто чтобы громко не заплакать. А потом роняет голову Минхену на плечо и уже рыдает по-настоящему. Минхен гладит его по плечам и лопаткам, крепко прижимает к себе, тычется носом в его висок. Донхек умывается слезами от несправедливости, от боли, от нежелания существовать на родине, которая его убивает. Он хочет делать музыку, но не может. Хочет писать картины, но не может. Хочет громко скандировать с трибун перед массами, но не может. Хочет просто жить – и это у него забирают. – Возможно, ты прав, – почти задыхаясь от слез, сиплым голосом говорит он Минхену, что стащил с него шапку и теперь миролюбиво гладит по макушке. – Эта планета безнадежна, и лучше бы нам искать настоящей жизни в космосе. – Это не так, – качает головой Минхен. – Тише, это не так. С этой планетой все в порядке, пока у нее есть ты. Донхек даже смеется тихо, сквозь слезы, но потом где-то далеко с улицы раздается эхо нескольких выстрелов, и он снова заходится рыданиями, будучи практически не в силах остановиться. Чем громче он плачет, тем сильнее Минхен прижимает его к себе. А людей расстреливать начинают прямо на улицах ежедневно с десяти вечера. И неясно, когда они вдвоем окажутся следующими. – А я вчера купил у одногруппника сигареты, – вдруг говорит Минхен и достает из кармана брюк помятую белую пачку. Открывает – полупустая. – Полные не продают, слишком дорого. Они по рукам ходят, как журналы с голыми женщинами. Хочешь, покурим? Донхек ничего не говорит – только кивает. Закрытое уже невесть сколько месяцев окно поддается с трудом и противно трещит, когда Минхен, вкладывая все силы, тянет на себя ручку и открывает его. Они вдвоем с Донхеком, принесшим с кухни спички, выныривают в стылую весеннюю ночь, подкуривают от одной вспышки слабого огонька, пока его не уносит промозглый ветер, и выпускают в темноту дым вслед за витающими в воздухе редкими лепестками вишни, что уже почти отцвела. Огней на улице нет – только редкие бледные фонари вдали, и в небе светит полная луна. Все вокруг мертвое, пустое, слышится издали эхо патрульных сирен и повторяющихся по три, четыре раза подряд выстрелов. Но это будто где-то не здесь. Где-то за чертой горизонта, словно в другой реальности. Минхен мечтательно рассматривает звезды, а Донхек, покрасневший и умытый слезами, нервно отрывисто затягивается и тут же кашляет, выдыхая маленькие полупрозрачные облака дыма. Он курит неумело, как ребенок. В общем-то, он и есть ребенок. Они вдвоем – мальчишки из рабочего класса, ничего не знающие о жизни. В одинаковых скучных свитерах, с одинаковыми темными впадинами скул и синяков под глазами на гипсовых лицах. Только Донхек напоминает спичку со своей горящей нежно-розовым пламенем головой. Он едва ли не вскрикивает, случайно роняя вниз почти целую сигарету, и отскакивает обратно в сторону. – Я же шапку не надел! – он испуганно хватается за виски. – Там темно, в доме напротив все спят, – успокаивает его Минхен, вытягивая из окна руку с тлеющим почти-окурком. Он курит тоже нервно, но быстро, и затягивается глубоко. И очень обаятельно. – Никто не увидел, не переживай. Донхек все равно надевает шапку и подходит к окну снова, складывает руки на подоконнике и безнадежно вздыхает. – Дай докурю, – говорит он, когда видит, что Минхен собирается потушить окурок. – Ты даже курить не умеешь, – усмехается тот, но поддается и протягивает ему сигарету. Точнее, то, что от нее осталось. Донхек обхватывает губами фильтр, миролюбиво и нежно, как в первом поцелуе, и медленно выпускает дым в темноту, что будто распадается на чернильные молекулы перед ним. Понимает, что все это время Минхен наблюдает за его жестами беспрерывно. – Она потухла. – Правда? – Донхек совсем не театрально удивляется, глядя на почерневший с одной стороны фильтр, а затем запускает его в полет. Минхен усмехается. – Давай закроемся, мне не по себе. – Как скажешь, – соглашается Минхен, и они снова прячут окно под несколькими шторами из покрывал. Потом выключают свет, садятся рядом на кровать и долго-долго смотрят друг другу в глаза, при этом почему-то будучи точно уверенными, что в глаза. Правда, в какую-то секунду Донхек не выдерживает и переводит взгляд на губы, которых даже не видит – просто помнит до мельчайших деталей. Его разрывает изнутри неконтролируемой, сладкой мечтой. «Такими губами бы петь». – О чем ты думаешь? – спрашивает Минхен и не получает ответа. «Такими губами бы целоваться».