retro future

будущего все меньше - прошлого, значит больше. шелест листов тетрадных, памяти злой враньё: шли сквозь берлин в манхэттен, да так и завязли в польше, припоминая всуе, господи, имя твоё. шли по полям и весям. осень плевалась красным, меткие злые пули ложились звездой во лбу, если бы и просили - не умереть напрасно, в страшной - пускай - но сказке, не потерять прекрасное. если бы что и кляли - точно уж не судьбу. шли, не могли - ползли мы - тополями на бойню, весело уходили в кровавый закат печи... помнишь, как мы любили? ну же, ответь мне: "помню!" но только пепел знает. так что лучше - молчи. (с) святослав клоков

– Выкладывай, – неулыбчивый следователь плюхается на стул напротив Минхена и принимается пристально сверлить его взглядом, попутно расслабляя рукой галстук на шее, – что делали на улице так поздно? Вы из банды? Контрабандисты? Минхен едва ли не усмехается, но подавляет это. – Нет. – А ты, – следователь наклоняется в сторону, находя взглядом Донхека, что сидит на скамейке у Минхена за спиной и дрожит, как напуганный котенок, – скажешь правду? И вообще, почему ты в шапке сидишь? Здесь жарко, сними. – Мы еще дети, – повышая голос, встревает Минхен, дабы избавить Донхека от пытки ответом, – с чего бы нам быть контрабандистами? Комната для допросов вгоняет Минхена в практически неподавляемую панику, а каково сейчас Донхеку – он не может представить и подавно. Он слышал, что следователи избивают, когда получают не тот ответ, который бы их устроил, или когда не получают его вовсе; впрочем, если понадобится, Минхен готов прикрыть Донхека и получить за двоих. Не знает, с каких пор, но готов. – А ты думаешь, кого завлекают в контрабанду в первую очередь? Детей, – усмехается следователь, прокручивая часы на запястье. – Двенадцать-тринадцать лет, начало пубертата, они хотят трахаться и денег. Вот, как этот, – взгляд снова скользит по Донхеку, и Минхен невольно оборачивается на него тоже, но видит только макушку, прикрытую плотной тканью вязаной шапки, – шкет. Шапку сними, я сказал! Донхек отрицательно качает головой и только сильнее натягивает ее на уши. – Он не снимет, – тихо говорит вместо него Минхен и тут же оказывается награжденным полным ярости взглядом. – А ты заткнись, – шипит следователь и резко поднимается на ноги. – Не снимет сам – это сделаю я. Чем ближе он подходит, тем сильнее Донхек дрожит и до белеющих костяшек сжимает шапку пальцами. Минхен хочет сделать хоть что-нибудь, хотя бы к чертям выжечь все это место одним лишь взглядом, потому что напряжение накаляется, когда Донхек уже почти плачет, не поднимая головы, и, наверное, понимает, что если он снимет шапку – ему больше не жить. Да он давно это понимал. Наверное, еще когда в первый раз красил волосы. – Последний раз говорю, снимай шапку, – Минхен вздрагивает от пронзительно громкого голоса совсем рядом и невольно подрывается с места, когда Донхека хватают за подбородок и одним рывком поднимают его голову, заставляя посмотреть в глаза. – Что ты там прячешь? И в ту самую секунду, когда он почти хватается рукой за шапку, тяжелая железная дверь вдруг с грохотом распахивается. – Экстренная ситуация, сэр, у нас захват границы, – в комнату допросов влетает запыхавшийся солдат, сжимая в одной руке рацию, и взволнованно смотрит на следователя. – Созывают всех, кто на ночной смене. – И ради этого я должен не спать? – ему отвечают зорким яростным взглядом. – Сначала дети-контрабандисты, теперь какие-то отбросы ломают блокпост, а мне ехать и фиксировать? Минхен с облегчением выдыхает, тут же вслепую нащупывая дрожащую донхекову руку и со всей силы сжимая ее своей. Следователь оборачивается и скользит по ним взглядом подозрительным и почти презрительным, а после приказывает: – Бросьте этих в камеру до утра, мы еще не закончили. И позже, когда они вдвоем испуганно идут по длинному темному коридору на шаг впереди одного из солдат, Минхен судорожно мечется взглядом по всем стенам, полу и потолку, чтобы найти любую возможность ускользнуть; а Донхек ничего не делает – просто молча плетется рядом, потерянно глядя себе под ноги. Выглядит так, будто он уже смирился со всем, даже со смертью, и Минхена это пугает. Когда они доходят до одной из почти пустующих камер, где только мирно посапывает на скамейке одинокий запойный мужчина, солдат вдруг резко оборачивается и одним рывком стаскивает с лица маску; сразу после этого – хватает Донхека за локоть и оттаскивает к стене. Минхен даже не успевает ничего сделать, чтобы его остановить, но, похоже, это и не требуется. – Как ты? – обеспокоенно спрашивает солдат у Донхека, обхватывая его лицо двумя ладонями. – Я же говорил, попадешься однажды, мелочь… я как тебя увидел, у меня дар речи отняло. – Енхо-хен? – растерянно спрашивает Донхек, поднимая на него взгляд и хватаясь за его руку. Его покрасневшие глаза блестят от слез – Минхен знает этот взгляд. – Я думал, ты ушел в отставку. Енхо мимолетно осматривается по сторонам и опускается на шепот: – Пригрозили отнять все имущество, если уйду, а мне семью кормить нужно, – объясняет он, то и дело бросая взгляды куда-то мимо, явно очень сильно нервничая. Минхен не встревает, но у него внутри закипает тревога еще более сильная, чем прежде, когда он сталкивается с неизвестностью. Кто этот солдат? Откуда он знаком с Донхеком? Кто они друг другу? – Дальше по коридору, – Енхо кивает куда-то влево, и Минхен подлавливает его кивок, замечая в самом конце железную дверь, – есть запасной эвакуационный выход на задний двор, где нет камер и охраны. Если выбежите очень быстро, то не попадетесь. Держась за его руки уже обеими ладонями, Донхек судорожно кивает, от нервов искусывая губы. – Я буду прикрывать тебя, пока мне не пустят пулю промеж глаз, – добавляет Енхо, а после кивает, будто в подтверждение собственных слов, и отпускает. Донхек с трудом отлипает от стены, одной рукой натягивая шапку на уши, и уже собирается схватить Минхена за дрожащую от страха ладонь (между их пальцами остаются какие-то ничтожные сантиметры), как вдруг Енхо его окликает: – Донхек? Донхек едва успевает обернуться, как Енхо снова обхватывает его лицо ладонями и несколько секунд смотрит в глаза, а после вжимается в его губы своими. Минхен от растерянности забывает дышать, и все, на что его хватает – это отвести взгляд, потому что наблюдать он считает нетактичным. Смотрит снова он только тогда, когда Донхек все-таки берет его за руку. И они принимаются бежать. / – Мне было так страшно, я думал, я умру, – лопатками привалившись к стене переулка, шепчет Донхек, и его невидящий взгляд никак не может остановиться на чем-то одном. Но потом – все же – он переводит его на Минхена; и глядит с тревожностью снизу вверх. – Они бы расстреляли нас, правда? Минхен не хочет пугать его еще больше, но, по правде говоря, он до чертиков напуган и сам. В нем не так много мужества, как может показаться с самого начала. Он достает из кармана пальто пачку сигарет, спички и, не предлагая Донхеку, закуривает. Донхек, все так же не отрываясь, сверлит взглядом его профиль. – Они объявят в розыск и назначат вознаграждение за наши тушки, – выкладывает Минхен самый оптимальный вариант, который успел уже с десяток раз обдумать и обмусолить в своей голове. Правда, в голове это звучало менее страшно. – Желающих нас отловить – масса, мы и двух дней не протянем. Но если… – Тогда нам нужно разделиться. «…если мы будем стойко держаться вместе, то, быть может, выдержим дольше». – А? – переспрашивает Минхен, хоть он и прекрасно все услышал. – Говорю, – Донхек перехватывает его руку с сигаретой и быстро, нервно затягивается; закашливается – потому что закурил, не успев толком отдышаться после бега, – нужно разделиться, если мы не будем вместе, то есть шанс, что поймают только одного, а не сразу двоих. А если поймают одного, то будут пытать, чтобы выведать, где второй. Но я тебя не выдам. Минхен молчит около минуты, пытаясь переварить услышанное, и после только растерянно выдыхает. – Так я тебя… тоже. Сигарета дотлевает до фильтра и обжигает пальцы, так что приходится потушить ее о стену. Донхек дружелюбно, по-детски улыбается, а после кладет голову на минхеново плечо. – Я так сильно боюсь смерти, – шепчет он, не убирая улыбки с лица, и выглядит это – почти жутко, – а ты – моя смерть. Минхен одной рукой стаскивает с него шапку и прижимается губами к отросшим черным корням на макушке. Он делает это, потому что очень хочет Донхека ударить, а когда тянет к насилию – нужно любить. Если Минхен не сможет отрезвить Донхека пощечинами, то постарается сделать это своей любовью. – Пойдем, – говорит он, нехотя отрываясь от чужих волос. Донхек поднимает с асфальта шапку, отряхивает ее от пыли и грязи и позволяет Минхену взять себя за руку, чтобы они вдвоем вынырнули в стылую весеннюю ночь и почти бегом направились домой. / – Слушай, – дома говорит Минхен, усаживая Донхека на кровать, и стоя нависает над ним, – а что такое этот захват границы? Это далеко не главное, что беспокоит его за сегодняшний день, но спросить он решается только об этом. – Люди пытаются пересекать блокпосты на границе с Китаем, чтобы сбежать из страны, – объясняет Донхек, пока Минхен нервно маячит перед ним, кусая ногти и будучи не в силах присесть хоть на минуточку. – Они собираются целыми группами, планируют захват месяцами, а когда проваливаются, то те, которых не успели поймать, залегают на дно до следующей попытки. Но чтобы добраться до границы с Китаем, нужно уничтожить еще несколько блокпостов на городских границах – всего их семь, и банду, которая зашла дальше всех предыдущих, смогли остановить на пятом. – Откуда ты это знаешь? – потрясенно переспрашивает Минхен, таки останавливаясь и складывая ладони у подбородка, будто в желании помолиться. Донхек вздыхает. – Мой ответ тебе не понравится. – Плевать, – отражает Минхен, присаживаясь на корточки и заглядывая ему в глаза, просто чтобы не смотреть на губы. – Расскажи, прошу. – Да нечего рассказывать, просто как-то раз друг затащил меня в банду, и я пошел с ними на массовый захват границы, – объясняет Донхек, а Минхен потрясенно раскрывает рот. – Это было не так давно, буквально за пару месяцев до нашего с тобой знакомства. Случился полный провал, нас начали расстреливать еще издалека, и я едва сумел оторваться и сбежать. Это грустная история, некрасивая. Я не хочу вдаваться в подробности. Помолчав несколько минут, Минхен вздыхает и проводит ладонями по лицу, будто хочет счесать с него кожу, как наждачкой. Донхек смотрит на него растерянно и виновато, мнет в руках свою шапку и каждую секунду словно хочет добавить что-то еще, но никак не может решиться. И Минхен решается за него. – Вся наша жизнь – это грустная и некрасивая история, – говорит он, почти опускаясь до шепота. В донхековых глазах напротив вспыхивают звезды. – Может, этим можно объяснить то, что мы так отчаянно пытаемся ее лишиться. Донхек ничего не говорит в ответ, и в какой-то момент Минхен не выдерживает их зрительного контакта – вздыхает, поднимается на ноги, отходит, стаскивает с себя свитер и брюки и забирается на кровать, накрываясь теплым одеялом в тщетных попытках отогреться. Его жутко морозит – вероятно, наутро проснется приболевшим. – Давай спать, – говорит он Донхеку в спину. – А утром что-то решим. Тот, еще какое-то время молча глядящий в пустоту, в конце концов вздыхает и, прямо так, в одежде, укладывается рядом. Шепчет одними губами: «Спокойной ночи», но сам не спит, считая звезды на потолке. А Минхен смотрит на него долго-долго, пока не отключается. Когда он просыпается следующим утром, соседняя подушка пустует. / «Опять исчез», – надоедливо вертится в голове весь день в университете, и Минхен буквально не может сосредоточиться, не может даже на секунду подумать о чем-нибудь другом. «Даже записки не оставил». После пар Минхен приходит к нему домой и долго, долго стучится в его дверь. Буквально сбивает костяшки, бьется лбом, зовет шепотом и громче, но все – ожидаемо – тщетно. Донхек не открывает, даже голоса его не слышно за обтянутой коричневой кожей дверью, даже скрипа старого трухлого паркета под мелкими шажками его босых ног. Минхен ненавидит все это. Ненавидит, когда уходят и не прощаются. Когда исчезают, не оставляя наводок, когда– «Нам нужно разделиться». «Так есть шанс, что поймают только одного». «А я тебя не выдам». – Так я тоже, – тихо шепчет Минхен в закрытую дверь, вдыхая ее пыльно-дымный запах, и ничего не остается в его голове, кроме сожаления. В эту же минуту Донхек сидит на полу по другую сторону двери, прислонившись к ней спиной, и двумя ладонями зажимает рот, чтобы не всхлипнуть и громко не разреветься. Его сложенные в кожаный чемодан вещи смиренно покоятся на аккуратно застеленной кровати, пыль с полок вытерта, занавески и покрывала перестираны, везде подметено, пахнет ванилью и чистотой. Он думает, что хотел бы похоронить себя здесь. На острове спокойствия, подальше от всяких человеческих бед. Но что делать, если он сам – одна сплошная беда? – Прости, – шепчет он беззвучно, так, чтобы Минхен не услышал. И мысленно считает секунды вслед за его шагами, стремительно отдаляющимися от двери. / – Сказка о мальчике, который спас мир, – торжественно, но тихо (тихо, но торжественно) объявляет Ренджун, переплетая пальцы и сцепляя руки в замок на животе. Лежащий у него на плече Джемин ерзает, устраиваясь поудобнее, и шмыгает носом. – Как-то раз, в одном маленьком городке, где все знали друг друга по именам и всегда здоровались, в бедной-бедной семье родился единственный сын. С раннего детства он казался всем особенным – думал иначе, рассуждал иначе, вел себя не так, как другие дети. И вот однажды… – Хен, – обрывает его Джемин, обжигая шепотом шею. Ренджун замолкает и отвечает тихим: «Да?», пытаясь взглянуть на него. – Ты никогда не думал о том, кто нас с тобой создал? Ренджун потрясенно открывает глаза, вмиг прогоняя сонливость, и потолок над их головами вдруг становится космосом – огромным, как океан кисло-сладкого черничного сока, в котором топятся астероиды-льдинки. – Наши родители? – он делает вид, что не понимает, о чем Джемин говорит. – Да я не об этом, – Джемин выпрямляется и садится, глядя на него через плечо; потом поднимается и отходит к своей кровати, достает что-то из-под матраса и возвращается. У него в руках оказывается маленькая потрепанная книжка в черной кожаной обложке с выведенными на ней золотом буквами – Библия. – Нашел у отца, когда крал сигареты. Ты знаешь, что это такое? Поднимаясь следом, Ренджун нервно сглатывает и забирает книжку из его расслабленной руки. Он знает. Знает, но не хочет объяснять. Все церкви в городе давно сожжены, людей расстреливают за любое проявление веры, а у их отца до сих пор хранится маленький деревянный крестик где-то в шкатулке. И эта Библия, которую Ренджун однажды даже читал. – Мой… наш дедушка был пастырем до государственного переворота, – объясняет он, бездумно перелистывая пожелтевшие от времени страницы с карандашными пометками на полях. – Потом в стране сожгли все церкви, а священников посадили в тюрьмы или расстреляли. Джемин задумчиво и тоскливо глядит на свои сложенные на коленях ладони. – Но разве, – вздыхает он, – разве вера – это что-то плохое? – Только если мы верим в неправильные вещи. Снова укладываясь рядом и устраивая голову на ренджуновом плече, Джемин кивает на Библию в его руках. – Прочитай что-нибудь отсюда, – просит, и Ренджуну вдруг становится до оцепенения страшно даже открыть рот, но он соглашается, открывая книгу на случайной странице. – …Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь. А вторая же, подобная ей: возлюби ближнего своего, – здесь Ренджун запинается и переводит взгляд на джеминово лицо, останавливаясь на пухлых, раскрасневшихся от укусов губах, которые ему так сильно хочется целовать, – как самого себя. Джемин прикрывает глаза, принимаясь мирно дремать на его плече. – На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.