devet

      — Хенджин? — парень осторожно дверь за собой закрывает, будто боится спугнуть кого-то. — Где Феликс? По лицу Хвана трудно прочитать хоть что-то. Делает глубокий вдох, задерживает дыхание на какие-то секунды и быстро выдыхает. С чего начать не знает. И уже открывает рот, как у Джисона в самый подходящий момент звонит телефон. Звонят с номера как раз Феликса, только говорит не он. Хан выслушивает все, что ему тараторят в ухо, изредка кивая сам себе. Звонок сбрасывают, а он еще несколько раз проверяет, точно ли сбросили. И так же тяжело вздыхает, как это сделал Хенджин. — Чонин, что с твоим лбом? — Сынмин рукой синяк трогает, на что младший жмурится и отползает от него. Страшно становится, когда дверь с грохотом открывается, а там в позе дикого животного Чан стоит. — Чонин, что это? — на свой лоб показывает одной рукой, другой на лоб Чонина. — Он упал, — невозмутимо говорит Феликс, рассматривая и отодвигая кутикулу на ногтях вручную. Просто не нравится она ему. — На лоб упал? — Сынмин делает вид, что верит Ликсу. — Повторишь? Феликс, все еще не поднимая взгляда, медленно отодвигается со своего места, когда к нему Бан подсаживается. Уворачивается от руки, желающей разместиться на его плече, встает и кругами ходить начинает, а за ним следом парень тоже идет. И постепенно ускоряются, пока Ли вовсе на бег не срывается и не скрывается в белых выученных наизусть коридорах почти лабиринта. Все повороты, где лучше срезать, все открытые двери, все лестницы — парни знают каждый сантиметр этого места. В участке Джисон быстро здоровается с Чаном за руку и скрывается за дверью, пользуясь случаем, что теперь он может сбросить проблему в виде Феликса на него. Заодно и встретятся нормально, найдут, о чем поговорить. — Здравствуйте? — спустя шесть гудков наконец слышит ответ на другом конце. — Я тот парень, который хотел отблагодарить вас… нет, это важно. Пожалуйста? Девушка все же соглашается быстро встретиться, но только если в ближайшие пятнадцать минут в перерыве между работой. Джисон немного удивляется, когда та просит его подойти в кафе напротив суда, но обещает быть через десять минут. От участка не так и далеко. Предупреждает Хенджина в сообщении, хотя он сидит в комнате за стеной; заходить не хочется. Уже в кафе, вежливо отказавшись от американо со льдом, Джисон все равно стоит с девушкой у кассы, только потом проходит к столику вместе с ней и отодвигает для нее стул. Она улыбается ему, а с плеча неряшливо сползает мантия. Торопилась, видимо, что даже снять забыла. За разговорами не замечают, как время пролетает. Находят слишком много общего, о чем можно еще поболтать, раньше, чем все же называют друг другу свои имена. Хану вновь из участка звонят, только в этот раз Чан, а не кто-то неизвестный. Мимолетом бросает новой знакомой, что его друг в такую ситуацию попал, а денег на адвоката нет, придется мириться с государственным. И только потом обращает внимание на мантию на девушке и здание, возле которого они находятся. — Нужна помощь? — гордо и изящно рукой смахивает волосы с лица. — Тебе очень повезло, что мой коллега много занимается делами несовершеннолетних. — У нас нет несовершеннолетних, — Джисон не помнит, когда в последний раз смеялся. — Не важно, все равно повезло с новыми знакомыми. Я скину тебе, как с ним связаться, сами разберетесь дальше, а мне на заседание пора, — стучит указательным пальцем по запястью, где обычно часы носят. Феликс и раньше кулаками размахивал. Или не кулаками, а просто каким-то образом умудрялся нанести другим физические увечия от самых слабых до критических. Приспичило же ему, борцу за правосудие, как следует вмазать парню в баре, пытающемуся подкатить к его донсену. В принципе, он ничего неправильного не сделал, раз охраны не было. Только не следовало за пределами бара избивать его еще больше. Спасибо Хенджину, сумевшему успокоить Феликса. Пока Джисон возвращается к парням, а Минхо узнает, что на него без его ведома дело повесили, у обоих в горле ком стоит. И ничего с этим сделать не могут. Пытаются не придавать большого значения этому, старательно игнорируя. Но он будто только растет.

***

— Почему у меня предчувствие, что вы что-то скрываете от меня? — голова Джисона из ванной показывается, а сам он презрительным взглядом окидывает Хенджина и Чана, который почему-то в их комнате. Феликс только переехал из кладовки одной из подработок, а в новом месте еще ни разу не ночевал. Не получая ответа, Хан обратно за дверью скрывается. Парни просто не знают, как рассказать ему, как прошла встреча Феликса с его адвокатом.

ранее

— Джисон стал доверять государственным адвокатам? — сидя на неудобном стуле, Феликс голову закидывает назад, чтобы хоть как-то на Чана посмотреть. — Он придет через десять минут, мы пошли, — Бан уже вытолкал Хенджина за пределы комнаты, сейчас следом направляясь за ним. Нет смысла ждать в суде, когда одна девушка, представившаяся новой знакомой Джисона, посоветовала такую прекрасную кафешку через дорогу. Сам Джисон же свалил, сославшись на тошноту и головную боль, а здесь ему никто не может перечить. Вряд ли он станет врать. Не проходит и двух часов, как у входа в суд встречают Феликса. Растерянного полностью, будто не то, что на допросе был, а из него жизненные силы все выудили и заставили идти так. Чан пугается сначала и даже рукой перед лицом машет, чтобы убедиться, что Ли вообще на связи с этим миром. — Вы никогда не угадаете, — сдерживает желание сматериться, — какого мне дали адвоката. Вернее, кто он. В чувства Феликса удается привести не сразу. Как и ожидалось, Минхо не узнал Феликса вообще. Даже после прямого вопроса, реально ли он не помнит, Минхо не понял, что ему надо помнить. И никак не отреагировал на такую же ленту на пальце, такую же татуировку за ухом. Со слов Ликса, он вообще перестал быть похожим на себя, стал невнимательный и апатичный. Но, вообще-то, из-за усталости. Минхо было лень даже лишний раз голову поднимать, чтобы на парня посмотреть. Феликс уже пожалеть несколько раз успел, что избил именно того парня в баре, а не сидящего перед ним адвоката Ли. Хенджин с Чаном сходятся на том, что Джисон увидит все сам уже на заседании через пару дней. Им самим время для переваривания ситуации надо, а с сорвавшимся из-за этой новости Джисоном возиться сил не будет. Джисону кажется, что прошла целая вечность с того разговора на улице, когда Минхо захотел все закончить. Лежа на кушетке он жалеет больше всего, что находится в сознании. Наркоз ставить ему отказываются, только рот затыкают. Если бы он знал в детстве, на что его отправляют родители, он бы лучше сбежал. Уговорить их оставить его не получилось бы, а сбежать никто не сможет запретить. Сбежать можно было, когда они только узнали, что с ними собираются делать. Но когда они успели придти к такому состоянию, что им абсолютно без разницы на собственные жизни? То расписание с датами было подделано, а парням позволили найти и украсть его. В первый день не только над Джисоном издеваться собрались. В комнатах на других этажах с рук Чана и Чонина кожу вырезают. Их связь заключена в отражении любых изменений на коже друг на друге после встречи, до которой сначала на запястье велся отсчет. Отсчет закончился, когда несколько лет назад Чонина привели предпоследнего, а Чан появился на год раньше него. Лежа на кушетке, Джисон улыбается воспоминаниям, как счастливы были его друзья впервые встретиться. Как Чонин, прячась у Хана, жаловался, что на руках и ногах, где доставал, место заканчивается для писем. И антисептик, тоже притащенный младшим, быстро тратится. Улыбаться перестает, когда представляет, как сейчас каждый из них от боли кричит, когда им на запястьях прямоугольниками вырезают место, где раньше отсчет до дня встречи был. Какими-то исследованиями к выводу пришли, что связь прервут, удалив именно эту часть. Лежа на кушетке, Джисону становится страшно. У него нечего вырезать, кроме сердца. Душу уже отняли давно. В голову тихое «я рядом» пробирается, явно чужое. Джисону еще страшнее становится, когда эта первая за несколько месяцев фраза Минхо в собственной голове так быстро растворяется. И снова ничего. Волей неволей сознание покидает его, а тишина все более оглушающей становится. Джисон рад сейчас в этой бешеной тишине находиться, не слышать собственного крика, писк аппаратов и всего, что еще там может происходить. Ведь после этого они с Минхо снова будут вместе, правда? Они ведь обещали? Несколько дней перед заседанием слишком быстро проходят. Ничего не меняется в рутинной жизни, только на два родных человека прибавилось. Хенджину в день суда извиняться хочется, но он только перед выходом неловко и долго обнимает Джисона. — Ну и чего ты? — Хан по спине его хлопает. — Давно не виделись? Конечно, давно не виделись, когда живут вместе не первый год. Несказанным остается, что Хенджин давно не виделся с другим Джисоном. Не тем, который радоваться всему пытается, шутки про самоубийство отпускает и просто без ума от попугаев. Не тем, кто себя силой поесть заставляет, а после торчит в ванной подолгу, не подпуская к себе Хенджина, но он все равно пробирается. И даже не тем, кто по ночам вскакивает от очередных кошмаров. Или днем воспоминания эпизодами, как дневные кошмары. Этот Джисон свои страхи пополам с Хенджином делит, забирая вторую половину другого парня. Давно не виделся с Джисоном, у которого глаза пустые, темные, глубокие. В которых ни капли чувств, кроме безразличия и иногда мелькающей ярости. С тем Джисоном, который без одного человека погибает, а с ним еще больше. С тем, который не с себя кожу сдирает, а с дивана, будто когти точа. Неосознанно сдирает, просто борется с собой внутри. С тем Джисоном, у которого эта борьба никогда не заканчивается, а победы не ждет ни одна сторона. Такой Джисон не позволяет себе даже улыбнуться. Такой Джисон последний раз был после побега и перед потерей воспоминаний. Когда с Минхо начали ненавидеть друг друга искренне, проклинать, смерти желать, страдать еще сильнее от этого. Когда не находили утешения ни в чем, кроме друг друга, от которых тошнило. Хенджин бы и рад не видеться с ним еще дольше. — Останься со мной вне зависимости от того, что произойдет на суде, — сильнее и отчаяннее обнимает парня. — Останься таким, какой ты сейчас. Джисон не понимает, но говорит, что останется. — Ты как ходячий мертвец выглядишь, — Уджин руку ко лбу Минхо прикладывает. Вроде и жар, а вроде и не жар. Минхо просто чувствует, что делают с Джисоном. Это просто отражается на нем тоже, только иначе. Их связь выше науки, выше всех попыток оборвать ее. Они оба убеждаются в этом, когда полуживого Джисона Минхо встречает, сгребая в объятия. И сразу легче становится, сразу вместо тысячи лекарств. Только та боль заменяется совершенно новой, незнакомой ранее. У обоих кожа самым сильным пламенем горит, но сил отпустить нет. У обоих кислород заканчивается, а в легкие будто удушающий газ пробирается. Оба думают, что пройдет, не отпуская. Но не проходит. Усиливается. В документах напротив «неудачно» рядом с именами Джисона и Минхо галочку ставят. Разрыв связи не вышел. Вышло обратное действие, медленно убивающее парней. Джисон понимает, когда в зал следом за судьями входит адвокат Феликса. Он до последнего думал, что Ли точно оправдают, забывая обо всем остальном. Даже не радовался, что больше ни о чем не думал, потому что и об этом не думалось. Если у него в руках что-то будет, он точно уронит это на пол, а оно разобьется с резким звуком. Возможно, сейчас разбивается что-то внутри него, только звук этот слышен ему одному. Хенджин и Чан недалеко сидят, смотрят в никуда. То ли виновато, то ли вообще никак. Джисон обязательно скажет им, что все в порядке, им не стоит так убиваться. Только адвокат взглядом обводит всех присутствующих, а Хан напарывается на этот взгляд, ведь свой отвести невозможно. Для первого это ничего не значит, он же не помнит. А для второго все вокруг и изнутри рушится, что так долго выстраивал. Если Хенджин сейчас за руку возьмет, он точно вернется к реальности. Точно увидит что-то кроме этого человека, услышит что-то кроме его голоса. Но он не делает этого. Джисон забывает, что обещал остаться при любом исходе. Он чего угодно ожидал, но не этого. — Вы как две собаки кусаетесь, — шипит Хван, обиженно отворачиваясь от Джисона. — Чонина с Чаном разорвали, но они все равно в порядке. А вы срываетесь и друг на друге, и на себе, и на нас. Мы в чем виноваты? Джисон сказать хочет, что ни в чем. Никто не виноват, не считая тех, из-за кого все это происходит. А получается только зубы стиснуть и уйти, громко ступая по коридору. Завтра планируют сбегать, а из-за него между всеми противное напряжение висит. И сделать с этим никто ничего не может. Почти спящий Минхо никак не ожидает, что его дверь так грубо откроется, а потом еще грубее захлопнется. Успевает с кровати скатиться в противоположную вошедшему сторону. Так и стоят, разделенные одной кроватью, одновременно лечась и умирая друг от друга. От этого еще тяжелее становится. Они устали. — Если ты пришел добивать меня, то вперед, — Минхо расслабиться приходится под тяжелым чужим взглядом. Сзади стена оказывается, на которую он опирается. — Да, я пришел за этим, — Хан легко кровать перепрыгивает и в два шага расстояние преодолевает, оказываясь возле Ли слишком близко. — И себя тоже. Он не знает, чем думает, когда целует Минхо. Когда губы колоть начинает, пытается углубить поцелуй, зарываясь еще руками в волосы. А Ли не отвечает, позволяя этой боли распространяться дальше. Джисон только напористее становится, чуть не вжимая парня в стену, и тот наконец отвечает. И, кажется, становится легче. — Завтра будет не до этого, — переходит к шее, оттягивая голову Минхо за волосы. Многие бы за примирение сочли их действия, но им нет, после чего мириться. Они просто не знают, в какой момент станет больнее, а в какой наоборот. — Мы чертовы мазохисты. Джисон к ключице губами припадает, перемещая руки под надоедливую белую растянутую футболку. Минхо же не знает, куда свои деть, поэтому просто безвольно руки вдоль тела опускает и отдает всего себя. Физически он вымотан, но это не мешает ему ухмыльнуться про себя и заметить, что это единственный раз, когда он позволяет Джисону хозяйничать. И чувствует, как он ему в шею улыбается. — У нас теперь будет больше времени, — Ли все же обнимает Хана, когда тот отрывается от своего занятия в виде оставления ярких засосов. — Справимся? — Справимся. Огромных усилий стоит Джисону не закричать сейчас. Просто не заговорить, не начать задавать тысячи вопросов. Не встать и не выйти из зала. Хенджин краем глаза замечает, как тот ногтями впивается в колени, открытые из-за рваных джинс. Он не должен злиться на Минхо. У них просто не было выбора, а если и был, то вторым вариантом оставалось продолжать умирать. Он не должен винить его во всем, но он это делает; защитный механизм. И знает, что Минхо бы тоже винил себя, если бы помнил. Джисон не надеялся, что действительно встретит его. Не надеялся вообще хоть кого-то встретить, но Чан или Феликс не он. Не их четверо сдержать пытались, чтобы не бросились на других или себя не разорвали в клочья. Не они себя подставили, чтобы момент оттянуть. И не с ними у него связь не разорвана. Когда у Джисона резкий приступ тошноты начинается, Минхо рядом кровью откашливается. По их внешнему виду, значительно ставшему лучше после побега, не скажешь, но они уже не различают, живы или мертвы. А если живы, то к сожалению. Когда Джисон руку чешет, а она сразу в кровь, у Минхо красные пятна появляются. Их тела уже не выдерживают. Когда они в надежде спастись на столь ненавистную территорию пробираются, им предлагают один способ. И все знают, что это наверняка просто ради эксперимента, ведь они – лабораторные крысы. Но Минхо первый соглашается попробовать. Если полегчает, то всем сделают, если нет, то он точно умрет. Хан категорически против. Феликс с Сынмином вдвоем пытаются Джисона держать, обхватив всеми конечностями. У него даже слезы не текут. Вовсе не ему больно. Больно должно быть Минхо, которому вводят уже второй шприц, который воздух глотает жадно, не в состоянии вдохнуть, у которого все тело содрогается. И в глазах нечитаемая зверская агрессия, желание собственными руками с кем-то сделать что-то. Или с собой. Так почему Джисону кажется, что больнее именно ему? Феликса оправдали без каких-либо сложностей. Минхо держался, лишь бы не потерять сознание во время речи. Нуна опять скажет, что он не питается должным образом, не досыпает, слишком устает и все вот это. И в любой бы другой ситуации Ли тоже так подумал. Только тот парень, мелькающий во сне, которого они потом чуть не сбили, в зале сидит. И Минхо чувствует на себе этот прожигающий взгляд. Кажется, если он еще и заговорит, Минхо точно пламенем ярким загорится. Быстро собирая бумаги, адвокат кланяется всем и спешит покинуть зал. Слишком душно стало еще в самом начале. А еще Ли до последнего удерживает себя не спросить у своего клиента о такой же ленте на руке, как у него. Это ведь будет слишком странно, учитывая, что тот еще пытался надавить на него, будто он что-то забыл. Он точно упускает нечто важное.