Не по правилам

Юлий медленно пил чай, а я смотрел, как он это делает.Эх, всё равно обжёгся, хоть я предусмотрительно разбавил его чай водой. Похоже, с парнем всё будет в порядке, если только я налью ему ледяной напиток, но и тогда он попросту заболеет. У меня появилось такое чувство, что чтобы я не делал – Юлию всё равно в итоге будет плохо. Я отвлёкся на вид в окне. От утреннего солнца не осталось и следа. Будто ещё в самом начале суток природа улыбалась, а теперь ей грустно. Как и мне. Хоть я и не чувствую грусти. Это ощущение пустоты и иссякшей надежды. На улице цвела поздняя вишня. Её нежные цветы колыхались, то и дело, роняя невесомые нежные лепестки, которые сыпались на землю как внезапный запоздавший снег. Красиво.… Только в природе есть совершенная красота, при которой даже погибающий цветок прекрасен. Но, как бы ни чудесно было думать о великолепии окружающего мира, приходилось возвращаться в реальность. Сюда, к этому потерянному парню, сидевшему с больной ногой на диване. Черное пятно всё росло. Я не чувствовал, что происходит в моей душе. Нечто неясное, незримое глазу затмевало всё. Ни радости, ни печали, ни отчаяния, ни боли ¬– ничего. Пустота и глушь дремучего леса чувств. Юлий тоже сидел, задумавшись, или просто не хотел беспокоить меня, боясь, что я вновь обрушусь на него словами, как голодный зверь рыком. – Ты, правда, так сильно любишь меня? – внезапно спросил я. И с чего вдруг мне стукнуло спросить это? – Да, – незамедлительно ответил парень, краснея. Тёмно-розовый цвет живописно разлился по его лицу, красными крапинками оставаясь на щеках. Но ответ его звучал просто и последовал так скоро и уверено, будто спрашивали о чём-то обыкновенном, например, любит ли он мармелад или булочки. Бедное влюблённое дитя. Я посмотрел на него с сожалением, которое было вымученным и поддельным. Я тяжело выдохнул, пытаясь избавиться от тяжелого наваждения, но бесполезно. Чем выгнать из себя пустоту, закрыть пустое дно? Ледяная пустыня образовалась в душе, не давая никакой воли чувствам, становилась тюрьмой для мыслей. Как же невыносимо! – Матвей, – вдруг тихо позвал Юлий едва различимым в безмолвии голосом. – Ммм? – кое-как отозвался я, даже не соизволив взглянуть в сторону парня. До меня вообще не сразу дошло, что он заговорил. Глухая стена образовалась между мной и действительным миром. – Нарисуй меня! – попросил Юлий, пытаясь улыбаться как можно милее, а глаза делать больше. Ведь ходит слух, что чем больше они, тем более умилителен просящий взгляд. Но, его глаза не были огромными. Как раз в меру. Цвет же являлся весьма, особенным: коричнево-шоколадный, с золотым отливом, делающим их при ярком свете похожими на миндаль. А почему бы не нарисовать Юлия? Ведь живопись помогает избавиться от всяких неприятных чувств, тяжелых эмоций. Может и сейчас оно послужит мне действенным лекарством? – Давай, – равнодушно ответил я. – Только за один раз я тебя не нарисую. Значит, Юлий опять придёт ко мне. Но, это уже не волнует. Пусть приходит, сейчас не было никакой разницы. – Поможешь мне? – с надеждой спросил юноша, напоминая о ране. – Нет, ты и сам справишься, ¬¬¬¬– мой холодный голос ответил ему, прежде чем я успел осознать сказанное. Так всегда: сначала делаем, затем думаем. Дурная человеческая привычка, обычная для каждого. Юлий обиженно взглянул в мою сторону, но уже в комнате, когда я усадил его на табуретку, к нему вернулось благоговейное ощущение радости. Маленькие дети быстро забывают о боли и стремятся продолжить игру, а мой гость ничем от них не отличался. Взяв из угла по-сиротски расположившийся там мольберт, я удобно поставил его перед собой. При этом дерево приятно скрипнуло, будто радуясь встрече. Может так и есть? Что если мы зря делим предметы на живые и неживые. А вдруг это мы мертвы и не дышим, а они существуют со своими возвышенными мыслями, такими неясными для нашёго понимания? Я взглянул на парня. Свет падал очень плохо из-за пасмурного дня. Кроме того, по окну уже стекали первые капли. Холодные и затуманенные, сквозь них даже нельзя было взглянуть. Терпеть не могу дождь. Нет ничего печальнее этих природных слез. Хотя жалеть естественные процессы природы очень глупо, лучше следить за своими близкими и не позволять им плакать. А что в природе? Рано или поздно выглянет солнце, но в жизни можно не увидеть даже самого слабого и бледного луча. Взяв карандаш в руки, я, наконец, наметил контуры лица и фигуры. К моему удивлению все линии были верны. Лист бумаги казался совсем серым и блеклым. Лишь радужные разводы краски могли всё исправить, помочь не только рисунку, но и мне отогреться, воздействовать волшебным бальзамом на душу. Как бы я не старался накладывать на картину светлые бушующие цветом краски, у меня ничего не получалось. Оранжевый становился грязно-зелёным, голубой – депрессивным синим, нежно-розовый – холодным бордовым. Палитра таяла, оставляя за собой лишь эти оттенки, а затем и вовсе черноту, и её блеклые оттенки. – Можно посмотреть? – тихо попросил Юлий. Он весь горел нетерпением и предвкушением взглянуть на мой рисунок. Но я не хотел ему показывать. Начало было ужасным, тёмные тона никак не шли его портрету. Возможно, мои руки слишком грубы, а сердце черно для того чтобы рисовать сияние души парня. Юлий всё равно подошёл ко мне, осторожно заглядывая из-за плеча. – Эм, – разочарованно протянул Юлий. Меня не удивило, что у него не нашлось фразы для комментирования моей работы. – Что с тобой? – спросил Юлий, осторожно заглядывая мне в глаза, пытаясь высмотреть в них причину столь мрачного настроения. Но что отражается в мутной и грязной воде? Совсем ничего. Так и здесь, лишь гладкая серая, холодная как ночной камень, серость. – Ничего, – буркнул я и с яростью бросился к дивану, чтобы немедленно сесть туда, злобно вжавшись в спинку и изолировать себя от разговоров. – А если честно сказать? – с явной тревогой спросил парень, присаживаясь рядом со мной. Опять он ко мне тянется. Разве не видно, что я колючий и гадкий, как сорняк? Он ведь не ярый садовод, пытающийся искоренить неблагородное растение среди изысканных цветов. Юлию лучше не пытаться трогать меня. Я промолчал в ответ и решил больше не нарушать тишины. Говорить было трудно. А ещё сложнее произносить что-либо более-менее вежливое. Всякие мысли из моей головы вдруг исчезли. Я не мог больше думать, будто запас беззвучных выражений исчез. Его словно выпотрошили из моей головы. Юлий медленно подкрался ближе и обвил своими руками мою. Словно пытался найти некий ключик ко мне, или просто отогреть от ледяного бесчувствия. Вот значит, что было со мной и Лилией. Теперь я с другой стороны медали вижу эти чувства. Раньше я бегал за девушкой в постоянных попытках влюбить её в себя. Да, именно так. Но мне это не казалось преступлением. Теперь же я осуждаю Юлия, хотя сам ничуть не лучше. Лилия не отвергала меня полностью, словно боясь что-то преступить. Сейчас я делаю тоже самое. Как же много нужно времени, чтобы понять свои ошибки. А ведь для исправления некоторых может уйти целая жизнь. Но никого это не волнует, все продолжают оступаться на ровной дороге. Так мы и сидели, наверное, больше часа. Никто из нас не мог произнести и слова. Лишь глаза становились всё печальнее, а руки Юлия холоднее. Может он мерзнёт от холода моей квартиры? Нет, куда вероятнее, что от меня. В моем сердце настоящая дыра, вызывающая сильнейший сквозняк. Какой же бессмысленный этот день. Как глупо я начал некое подобие войны против чувств, как необдуманно трусливы были сказанные сегодня слова… Вскоре Юлий вообще ушёл. Тихо, как солнце уходит за темный горизонт, оставляя нам долгую ночь. И неизвестно вернётся оно, или же завтрашний день обещает быть дождливым и пасмурным. Мне невольно стало казаться, что темнота поглотила меня и её волны с головой захлестнули душу. Я даже не успел сказать Юлию, чтобы он пришёл завтра.… А вдруг я его больше не увижу? Что тогда будет со мной и моей истерзанной в клочья душонкой? Она же погибнет, как пламя погасшей свечи. Я медленно поднялся с дивана и включил в комнате свет, прогоняя, притаившихся как голодные звери в засаде, теней. Они тут же убежали, оставляя только теплый оранжевый свет люстры. А ведь так намного лучше. Будто радость вернулась. Лишь безжизненный рисунок на мольберте всё портил. Осмотрев его хорошенько, будто вижу в первый раз, я вновь взял в руки, отложенные до своего часа краски. И первое, что я сделал: заклеил скотчем черный, тёмно-синий, холодный красный, фиолетовый и другие цвета на палитре, навевающие тоску и одиночество. Я больше не дам им пробиться в свою жизнь. Никогда. Больше чем через два часа моя работа задышала новыми красками. Воздух нежной и яркой акварели витал в ней. Юлий получился просто превосходным. Он был где-то не слишком похож на себя, но его яркая душа и видение мира читались без ошибок. А это мне казалось самым важным. Только у Юлия такое видение мира, от яркости которого можно ослепнуть. Парень видит мир другим, замечает всё чувствами, а не глазами и умом. Сейчас я завидовал ему. Мне казалось, я слеп как крот и уже пора просить милостыню у Юлия. Ведь только он в силах дать то, что мне нужно. Ко мне тихо подкрался котёнок, забираясь на руки, но это совсем не тот Юлий, который нужен мне, хоть и такой же тёплый и верный. Я смотрел, стоя у окна, как из хмурого неба пробивается ясный луч заходящего солнца. Бледно-розовый и спокойный. Искорка новой надежды. Наблюдая за разводами уставшего небосвода, я понимал, что желание Юлия сбывается, словно он загадал его на падающую звезду, и не отказала этому сияющему, как и она сама, ребёнку...