Продуктовая хуйня

Мирон Янович Федоров, как и большинство людей, населяющих эту нескромную планету, был человек с заебами. Нет, даже не совсем с заебами, они делились у него на заебышей и заебыщей. Первые — были маленькие и шли в основном из детства. Такие крошечки, вроде книжки на столе должны лежать в стопках на столе от самой большой, к самой маленькой. Заебища были вроде того, что он терпел на своем столе книжки в стопки сложенном виде вообще. Не терпел так же книжки, столы. Такое. Короче, Мироша был проблематичный слегка и сам с собой не в ладах. Оттого, пожалуй, все проявления эмоций скакали от болезненной маниакальности, до отрешенной, граничащей с нездоровым, приземленности. Один день он кровать по-королевски заправлял, подушечки уголком ебашил — все по красоте. Другой день он подушки-одеяла на пол скидывал и просто матрас переворачивал безпростынной стороной вверх и нормально ему было. Конечно, с годами жизни его болезненное мироощущение шлифовалось, мягчилось, похоже становилось больше на сырок плавленный, переставало быть как камешек на перепутье, сверкающий, словно взлетные полосы подсвеченными дорожками: в рай, в ад и нахуй. Да, все становилось спокойнее, как-то легче воспринималось несовершенное устройство мира, сходило на нет это желание насадиться на штык, торчащий из чужого кармана. Просто стаканы стаканились до тех пор, пока не ломалась устаканиловка. А как ломалась — на это были у Мирона Яновича законно нажитые тяжким трудом выходные. Тогда и запереться дома можно было, и отсиживать жопу на балконе и, почти не мигая, рассматривать горизонт сквозь каменные стопки домов. Бухнуть там, чтоб полегче переваривалась тягучая жижа внутрь испражняемого горячего навоза. Залезть под кровать, залезть на шкаф, выбежать во двор и снега пожрать. Уронить в окно тарелку вроде бы как не нарочно. Забаррикадировать дверь стульями, притворяясь, что кто-то может войти. Так обычно самому себе доказываются свободы. А то все твердят, мол, ты свободен делать, что угодно и когда угодно, но как-то не учитывается, что в обычный день у тебя нет никаких свобод. У всего есть более-менее четкий план, а свободы, и то мелкие, они разве что по вечерам случаются. Вроде тех, где ты сам волен решить, что принять: душ или лучше за воротник. Действия некоторые необходимы для совершения, дабы была уверенность, что следующий день вообще соберется и наступит. В обычный день нет почти никаких свобод. Но иногда приходится все поломать, чтобы жизнь, похлопав тебя по щекам, охуевше прошептала: чувак, ты вообще-то все еще жив, алле. А у Мирона была некоторого характера проблема. Слегка подростковая — он ощущал в себе хорошие такие задатки мессии. Такое обычно заканчивается с возрастом. Вот до ребенка начали доходить какие-то элементарные истины и ему не терпится, в жопе чешется, всеми этими житейскими мудростями заделиться. Ему все почему-то кажется, что этого никто не знает, а если и знает, то явно до конца не осознает. Это тогда, когда родители и остальной побочный сгусток старшего поколения выслушивает терпеливо, а потом легонечко, как можно менее навязчиво и как можно более осторожно, пытается в делении мира на черное и белое, запустить серый и, если повезет, пару-тройку других каких цветов. И еще намекнуть, мол, мы как бы в курсе, только все не так просто, дружочек, сыночек, комочек ты наш. Да, наша страна обустроена не очень благоприятно. Да, надо что-то делать, да, Мироша. Мироша, доешь суп и вымой пол, будь пирожочком, щеночком, совочком. Революцию оставь до завтра, ладно? Но не прошло это у Мирона что-то. Ну ладно, пусть прошло, но след оставило будь здоров — целая траншея, ров вокруг стены замка собственных принципов. А мосточки опускные-раздвижные — эти взгляды со стороны, не более чем способ получить немножко свежего мясца в замкнутую, по сути, экосистему. Что приживется — есть вероятность, конечно, но оно и не особо нужно. Мироше было тридцать три и ему все еще, как и двадцать лет назад, казалось, что он знает, как поднять слегка стремную родину свою с колен. Как правильно подразукрасить эту деву в летах и отправить на выданье. Мирон ведь знал, что Азбука Вкуса — тема благая. В пирамидке потребностей ведь как там все: самая первая ступенька — физиология. Всякие там пожрать-поспать-подтереться. Комфорт элементарный. Мирон считал, что если все это делать качественно и качественным, то это хороший старт для улучшения всей остальной жизни. Народец прочувствует, каково это — жизнь лучше, ярче, чище, красивше. Как иначе менять мировоззрения простонарода, как не с самых основ? Конечно, Мироше хотелось до зуда за щекой все самому обустроить. Храм там какой выстроить в свою честь, да просвещать народ. В пять утра чтобы выдавался ему крупный рупор, на всю страну говорящий. А потом Мироша плел бы свои речи вволю, желательно часа полтора. На примере своей нелегкой судьбинушки поведать народу несуразному, иногда до истерического смеха доводящему, как надо бы жить, почему и зачем. Вот есть такое издательство — «Просвещение», жаль, что уже занято название, заебатое ведь. У Мирона скромные планы были замутить издательство или нечто схоже что-нибудь, небольшое, но супер-важное, и все по-своему там обустроить. Пропаганда своего образа жизни Мирону в хуй не уперлась, но вот приплести его как прямую противоположность собственному интеллектуальному багажу и житейскому опыту — это да. Типа гляньте, какой я бухарь, но, но! зато какой писарь! Такой вот я сложный-нахуй противоположный. Гениальный очковтиратель, но вообще-то я всегда на полном серьезе. Оксюмороню слегонца. Мироша не мог, его с противоречивости перло. С контрастов этих чисто русских. Когда на свалке раздолбанная скрипка рядом с недожранным дошиком покоится. Так перло, что в башке эта любовь укоренилась прочно. Может, потому то его и шатало от постоянного битья в грудь и криков: я, Я! до неебаться скромняцких: Да что там я, да я не это… не я. Все эти сложные скачочки, вполне себе реальные такие эмоциональные горки, сказывались на сердце страдающем, да и на общем состоянии тоже. Не прошло все даром — раннее полысение, со здоровьем нелады. В тридцать три ощущать себя на сорок четыре — это ну такое себе. Хотя было дело вот в семнадцать Мирон ощущал себя почему-то на три, а в девятнадцать на тридцать девять и это были совсем сложные жизненные периоды. Непостоянное оно было все, переносилось тяжело. И если энергию неуемную, фонтанирующую из ограниченных человеческих запасов еще было ясно куда девать — в работу, в нее, родимую, то что с собой делать в периоды меланхолинчной апатии, когда одна и та же мысль гоняется по кругу, как пластинка, исцарапанная и истрескавшаяся — Мирон не знал. Просто брал выходных сколько дают, отпуск, если повезет и запирался дома. Сжимался там из сочной виноградины в весьма неаппетитный изюм. С ним вообще страшное происходило в такие моменты. Он разве что голым, перемазанным антисептиком по полу не ползал. Жрал сушеных кальмаров и сливовые косточки, мутным взглядом пытал кухонную лампочку, да растирал на лбу морщины, которые строчки в тетрадках напоминали. Ни двоек, ни пятерок — пустые и бело-молочные. Как раз те, которые поэтов всех времен и народов в тупик ставили — они у Мироши на лбу как раз обретались. Он Ваню тревожил всем этим сильно, Илью, Порчи. У них сразу дежурство-смены выставлялись, проведать-осмотреть забегать. Без всякого лишнего словесного мусора — жить в эти дни было невыносимо тяжело. Язык опухал, совершать привычные действия отказывался, руки-ноги игрушечные становились, плюшем набитые, да без костей не хотели даже нехитрые приемы пищи обустраивать. Не работалось, да что там, дышалось только через искривленную кислым мину. Это как пытаться выплыть из моря пудинга — какой-то несмешной, но очень жизненный сюр. У некоторых поворачивался язык сказать Мирону, что он слегка подохерел. Не художник, не, прости господи, андеграундный поэт-песенник, а позволяет себе эти депрессивные творческие кризисы. С длинными, как ус закручивающимися размышлениями из разряда: Хули, Нахуя, не Похуй ли, а может Нахуй, а? Все замедлялось, казалось, будто бы скрипач все тянет одну ноту и никак не может позволить себе другую. Ссыпались все смыслы вместе с кусками штукатурки в своей съемной однушке. Так вот. В своем школьном сочинении Мирон однажды написал, что хорошо класть шлакоблоки — это тоже талант. За что получил свою тройку с минусом, кислую рожу учительницы и какой-то комок толченой сырой печенки поперек горла. Талант в таких делах не нужен — только опыт, опыт, опыт. А как же, бля. Конечно. Все страдают, когда смысл ускользает в щель между половицами, хуле нет-то.

***

Мирон, конечно, чувствовал, когда это говеное состояние начинало подступать. Точнее, он просто делал безрадостные выводы из наблюдений за собой. Это как когда заканчивается в пакете ряженка, аккуратные и вообще приятные люди пакет обычно распахивают до коробки. Открывают, так сказать, большие пути для выхода запрятавшихся остатков. И оказывается, что еще дохуя ряженки на донышке, стенках и выкидывать такое — это вообще грех. Начинается выскребательство. И выскребательство дает плоды крупные, на пару глотков так точно. Так вот, когда очередная коробочка энергии подходила к концу, Мирон, как человек вообще приятный, начинал выскребательство. Каждая капелька жизненной энергии лилась на язычок и ощущалась как последняя. Хотелось перечувствовать все на свете, пока не отказала эта много раз ломаная, изолентой перемотанная, кряхтящая чувствовалка. Люди в таком состоянии обычно к бомжам присаживаются о жизни тяжкой порассуждать, устраивают спонтанные путешествия в Сыктывкары и прыгают с недостаточно высоких мостов в реки. И в свой обеденный перерыв Мироша не мог усидеть на месте. Азбука Вкуса, любимая, разве что на руках не укачиваемая, казалась просто клетищей для птицы, которая из нее давно выросла. Когда уже прутья пытаются врасти в тело, потому что иначе никак. Администратора магазина Мирону все еще было мало, а сейчас особенно. Ему надо бы, чтобы все соки выдаивались, а извилины в голове скрежетали вслух, громко так, пусть и хорошо смазанные. Чтобы на всякие отстраненные мыслины времени не оставалось. Конечно, у его заведенности были плюсы, он всех своим энтузиазмом заряжал, в результате чего работа кипела. Были бы у Азбуки Вкуса трубы — шел бы густой серый дым, так вот. Магазин работал, как часики, позвякивали, пробиваясь, продукты, улыбки прилежно тянулись до ушей, швабра со сменными насадками резво соскребывали с пола ноябрьскую грязюку. Сам организм магазинный просто отрицал реальность снаружи, он был как те скрипачи с Титаника, не прекращающие играть, несмотря на всю катастрофу, что разворачивалась перед их очами. На улице все еще летал с утра начавшийся мокрый снег, хлестал чуть ли не в лицо, но Мирону прямо очень надо было. Хоть пройтись, хоть пробежаться, сердце разволновалось зачем-то и колотилось чуть ли не в зубах. Нахуй такое, наадреналиненный Мироша не мог работать, он мог попрыгать, например, навернуть какой-нибудь сложный монолог, который не помог бы ни капли. Завел бы сам себя только больше и рабочие планы окончательно бы полетели к хуям. Холод пусть будет как вытрезвитель. Такой, для слишком горячих, потому что голове слишком жарко, а что румянца нет — почти обидно, ощущается ведь полноценно. Мирон пошел прямо в рубашке с жилеткой и даже не через черный ходок, а так, мимо покупателей, кассирш и охранников. Никто не произносил вслух очевидное, но все знали, что Мирон своей прилизанной красивой коробочкой был горд. Уже несколько лет впахивал, но свою личную (и, похуй, правда, что помимо него таких там еще двое работало — Мирон их почти не видел) получил только дней десять назад. И это было все. Это и пиздец, и любовь до гроба с первой загрузки продуктов, с первого выпеченного круассана, с первой проданной пачки японских презиков. Все это было его, его, Мирошино, и ответственность такая, будто ракету к запуску готовит. Вылизывает, детальки последние прилаживает. Мое-мое-мое — восторг неописуемый, такой, который за горло берет, да не дает вздохнуть нормально. И одного вида мало было, да и к несчастью Мирон до пизды тактильный был, все полочки ходил-трогал, чуть ли боком не терся о шкафчики для вещей, ловя мелкие искорки удовольствия от реальной осязаемости своей собственной привязанности. Людей он вот тоже трогал, уже любил, команду свою, с которой почти каждый день терся. Жаль Вани не было, Мирон-то его все звал к себе, да смекнул потом, что дружба-дружбой, а отношения подчиненный-начальник в таком случае будут работать плохо. Да и с Ваней, который полон веселым похуизмом своим, да и опозданий не чурающийся, рабочая атмосфера совсем не заладилась бы. Пусть так, с Ваней можно было и в другое время видеться, он все равно вечно под рукой где-то был.

***

Не то чтобы Слава как снег на голову свалился — схожие персоны вполне ожидались, но как-то слишком рано он появился. И ладно бы просто надышал перегара в магазин, но блять, отзыв же накатал, сумел-таки ручку в пальцах удержать. И понятное дело, это был первый негативный отклик в красивой, совсем новенькой книжечке. В смену Мироши. До этого приходилось только всякие осчастливленные: «наконец-то около дома!» и «спасибо, что появились!» принимать. А тут такое…. Слава, если, конечно, он и правда был Слава постарался ни на шутку. Четыре, сука, с половиной страницы — это было больше, чем вообще успел исписать восторженный народец. И еще даже открытие магазина смазаться в памяти не успело. Нет, Мирон все понимал хорошо, знал, что будут всякие слова туда вписывать, не зря же он тридцать три года на свете прожил, чтобы потом мир через розовые с блесточками очки рассматривать. Но, бля, серьезно? Вот прямо сразу? И даже вроде как без объяснений? И сначала вроде бы ну, да похер, но так всегда с новым. Мыслю надо разносить, как новые ботинки. С ними же как — сначала, да, все нормально, чуть болит, но терпимо. Завтра в старых. Но все обычно по пизде идет, и, когда дома, наконец, трясущимися от боли руками и со стонущими полувыдохами, ботинки все-таки оказываются стянуты, на ногах уже красуются лопнувшие, подтекающие кровью и сукровицей волдыри. Пироги такие, а шутки с недавними психологическими травмами плохи. Вот и Мирон, когда, наконец, домой приперся все это очень хорошо прочувствовал. Крупное и яркое чернильное пятно на бывшей такой пока белой репутации измытарило Мирону к хуям собачьим душу. Расстроился он в конце-концов, ну очень. И мерзко было, будто бы в грязи перемазался. Всегда на полную выкладывался, а тут нате. Наверное, именно поэтому, когда на улице, через дорогу, очертания Славки увидел, а потом услышал его резкий голосище, то рванул к нему, к малознакомому дяденьке, прямо через проезжую часть. Две полосы не так уж и страшно. Не знал, Мирон, конечно, как Славка вчера до Азбуки Вкуса добирался, но совсем невольно повторил этот несдержанный порыв души. До перехода пиздовать действительно далеко было, а Славка и исчезнуть мог. Оставить Мирона без ответов, пусть и предсказуемых вполне. Слава был, ну, хмурый он был. Засыпанный снежком и с геометрически очерченными под глазами мешками. Но интерес в своих глазах скрыть даже не пытался. Не каждый день на внутреголовной позывной отзываются всякие глазастые администраторы. — Бля, ты че реально на пидора отозвался? Мироша только слегка раздраженно дергает головой и пялится в закарманненные в кулак сжатые Славины ладони, потом лишь поднимает глаза. — Так че там по фактам? Славка щурится, при том при всем заметно, несмотря на всю свою браваду, мерзнет он. Когда покурить бежишь, холод он-то всегда на второй план отступает, а как только выкинешь хабарик, так все, сразу дискомфорт. — Каким фактам? — Ну ты вчера как злое дите мне магаз разъебал. И ни слова по делу. Славка теперь еще и улыбается. По ощущениям, бухой от трезвого он не сильно-то отличается, и это кажется почти удивительным. Из этого делаются выводы. — А хуле я тебе должен-то что? Если б захотел, написал бы другое. Мирон вдруг улыбается сам, его тоже начинает утягивать куда-то в детский сад. Тут, главное, предрасположенность иметь. Славка мог бы уйти, но вот он, стоит тут, сутулится слегка, чтобы собеседника не очень высокого слышать хорошо. Наверное, это привычное для него дело, но ведь при всех своих напускных снисходительности и похуизме, мог бы и не. А тут ведь реальный интерес, и, наверное, даже не в самом диалоге дело, а в нем, в Мироше. Цепануть уже успел, видимо, своей по прямой-не глядя, летящей походкой. — Чего же ты хотел тогда, Слава? Слава морщится, будто не тот билет на экзамене вытащил. Поджимает губы, качает чуть головой. — Старался ведь, воду лил, а? Че хотел? У Мирона из красной славиной жилеточки уже свои выводы сделались, и картинка более-менее понятной стала. Но до конца не складывается. — Че, Слав, выговориться некому? — Да уроды вы просто. Глаза мозолите. — Мы? — Ну вы. Вся ваша сеть просто пустышка. Вонючий, воспламенившийся, пакет под дверью. Хуй знает, че с вами делать. — Ой, come on, чувак. Мы ж как санитары леса. Шок на чужом лице иногда просто бесценен. — Что? Санитары? Леса, блять? Вы йодная сеточка без йода, зато из колбасок говна на российской жопе. А там где говенные палочки пересекаются вы херачите зиккурат, — Славка не глядя машет в сторону Азбуки Вкуса. — Качество-то оно без шуток есть. — Ты серьезно сейчас, бля? Слава, походу, всерьез начинает заводиться. Волосы у него трепыхаются от ветра, а попытки машин заглушить его искреннее охуевание проходят даром. Слава громкий, очень громкий. Еще складывает пальцы горстью а-ля «мама мия, пармезано!», и шипит: — Молоко той же фирмы, сука, на двадцать рублей дороже у вас, чем в той же Пятерочке. Это ваше качество? И еще, блять, набрали себе в ассортимент хуйни, на которую, кроме вас никто и смотреть бы и не стал, и бахвалитесь этим… — Чувак, ты же фичу не догоняешь… Слава меняется в лице, глаза блестят, дышит шумно, ноздри раздувает, да и ниже наклоняется. — Фичу? Какую нахуй фичу? — Хочешь качество — плати соответствующе. — Качество? Вам что там, на фабриках в молоко волшебного порошка закидывают? Чем молоко у вас отличается от молока у нас? Ребят, ну вы ж реально охуели, по двадцать рублей с бутылки и навариваетесь за чужой счет. — Спрос на него есть, его берут. Мы за сроками годности следим, знаешь, сколько добра выкидывать приходиться? Слава закатывает глаза. — Ебаааать, нашел, чем хвалиться. Тут людям некоторым жрать нечего, а вы наебашите свою вкусную надценку, а потом лживой печалькой растекаетесь, вот, мол, не купили — испортилось, как же жалко! — Ну да, зато за слова отвечать умеем. Просрочки нигде, все только с фабрик. Что, думаешь, не найдется людей, которые семью свою от нежданных поносов берегут? Слава молчит с секунду, закрывает глаза, вздыхает полной грудью, а Мирон готов зуб дать, а потом бля быть, что видел, видел он эту на мгновение скользнувшую на лицо Славки улыбку. Чистую такую, искреннюю, радостную. Когда интересные вещи в жизни происходить начинают, люди улыбаются так. А у Мироши сердце колотится, Славка заряжает агрессией своей, злобой скопившейся, как двухметровая батареечка энерджайзера. Хочется блять больше, так ведь хорошо спорить, когда речь идет о деле жизни — просто пиздец. Поговорить им есть о чем, явно, а ловить кайф с процесса, не результата — это вообще Мирошина тема. Хорошо бы все это не на холоде, в тепле каком-нибудь, чтобы бутылочка горячительного тусовалась под боком. Со Славкой хочется, да, пусть он и какой-то левак с магнитной стороны улицы. — То есть ты серьезно? Как вообще к людям относиться, которые молоко у вас покупают? — А ты с богатеями никогда дел не имел? — С богатеями-уродами так точно. — А они все почти такие, — машет ладонью Мирошка и уже без всякого стеснения ощупывает Славу взглядом. При всей наигранной быдловатости, придурком он не выглядит точно. Когда улыбается, так вообще на только что испеченный хлебушек становится похож. Мягонький, простой совсем, да и пощупать желание вызывает. То ли волосы растрепать ему, такому, хочется, то ли к себе домой, как крупное и своенравное домашнее животное забрать. Да и умное же вроде, по углам срать не будет. Вчера-то Мирон свою родную территорию отстаивал, ему поскорее выпроводить невменяемого хотелось. А тут уже иначе дела идут, тут простая человеческая заинтересованность в незнакомом индивиде. Мирон-то вообще любил людей новых, тянулся к ним, а тут, ишь, такой вот персонаж, с претензиями и языком подвешенным как надо. Мысли тупые откровенно. Мирон улыбается, а это идиотское противостояние его заводит во всех высоких смыслах. Хочется делать что-то, даже на холод становиться срать. — Славка, а Славка, — говорит он, — Ты думаешь, что Магнит твой лучше что ли? Это ж клиника. Вы дерьмо низкопробное, только и умеете, что подешевле впихивать, на состояние товара вам поебать вообще. Да и тоску нагоняете своими полуразрухой, залежаловкой, да кассирами-таджиками. Хотелось проехаться по живому, но Славке претензии-ответочки как с гуся вода. Он уже не прячется, голову на бок склоняет, руки в карманы сует обратно, да плечами жмет наигранно сильно. И улыбается. — Надо же, жидок-расист. Ну, я почти очарован. Это либо сложный флирт, либо хуйня какая-то. Мирон уже не может воспринимать все это серьезно. — Да, жидок, но не простой, а с вышкой. У меня на ладони в линиях прописано, что я в продуктовых магазинах должен шарить, как в пушкинской поэзии. — За самое низменное берешься? — А как иначе-то. Продолжить хочется, много хочется продолжать, обратно в магазинность завернуть, но Мирон, кажется, уши себе с носом отморозил. Да и ладони негде погреть. В брюках-то карманы есть, да уже все без толку, когда заледенело. С политикой Азбуки Вкуса он мало в чем был не согласен, но вот форма — было такое, ну, не обязательное же. Мирон любил толстовки и капюшоны, большие кармашки, куда разве что ноут не помещался бы. Он бы, правда, работал в серенькой толстовочке не хуже, чем в рубашке и тканевой жилетке. И атмосфера в магазине была бы роднее, домашнее что ли. Но дресс-код был и будет. А Мирон замерз, и все эти байки про «стильную униформу» — ну, хуйня полная. Стиля в ней не пронюхивалось. — Слушай, ну, все класс. Но я пойду, холодно пиздец. Славка хмыкает. — Нахуй иди, — и демонстрирует средний пальчик. Длинный охуеть, еще и взмахивает им aka мальчик с дирижерскими замашками. Ничего нового, пока что.

***

Мирон никогда не жалел, что однажды попросил, и Илья ради него поступился трудовым кодексом, позволяя работать каждый день по двенадцать часов, а не стандартное для них три на три. Не, там были минусы, но Мирону хотелось работать пока он может, ему почти некуда было себя девать в выходные, а так бабла греб в полтора раза больше, и время только на пожрать-почитать-отоспаться. Выходные-отпускные были, он часть своей зарплаты в кармашек жаждущих сверхурочных спускал, но этих конечных белых монеток хватало за глаза. Квартиру вон сам снимал, да и копил на мечты свои сложнообразные. Такое дело было, когда время свободное выдавалось, и энергия была, Мироша писать начинал. И вроде в Оксфорде отучился, факультет нужный для того закончил, а все как-то не так Мирону было. Вроде и хотелось — и получилось хорошо, но чуть ли не креститься от собственных строк тянуло. И показывать никому, и выбрасывать, ну, не поднимается рука. Нет стеснения, просто не хотелось, чтобы кто-то знал, ну и все. Мирон и правда не знал, что от своих собственных строк чувствовать и стихосложение, без взгляда в содержание, вообще само по себе попахивало романтизмом юношеским, просто возрастным периодом, который никак не мог закончиться. А Мирон на хую вертел позориться. Инфантилизм как-нибудь сам извлечется щипчиками нажитого возрастом цинизма-похуизма. Но, правде в глаза заглядывая, Мироша иногда, под бутыль пива заморского, перечитывал кусища своей писанины и просто, блять, сдержаться не мог — тянулся переносицу растирать и вслух томно себе похвалы вышептывать.  — Это охуенно. Я, блять, охуенный. — и ни капли напускного, все же искреннее. И была некоторая вероятность, что никто просто не заслуживал строк этих волшебных лицезреть. Такие это были святые писания. Ну, даже отбросив не такие уж важные первопричины, итоги такие: Мирон стихов своих никогда никому не показывал. Быть может, он и правда боялся какой снисходительной реакции или это было что-то слишком личное, животрепещущее. Тем более он больше страдал над строчками, чем кайфовал от них, оттого и силы свои все в реальную работу утягивал, там все приземленнее, понятнее было и негатива он гораздо меньше за позитив получал, чем в очевидном творчестве. Отдача была крупная, он ведь благое творил и все его любили. Мироша ведь сам себя любил, потому и хотелось приятненького и пиздостраданий поменьше.

***

Эмоциональная лампочка перегорела посреди ночи где-то. Даром что спалось почти никак. Мироша вынырнул из липкого подобия сна, умылся даже, а потом понял, что закончился. Все он. Мажет все взглядом по знакомой мебели, полу, потолку и понять не может, нахуя вообще из полузабытья вернулся. На сегодня от работы отвертеться можно было, конечно, но незачем лишний раз подводить любимое начальство, надо согласовывать по возможности и все такое. Просто пойдет, напишет Мамаю, отстрадает двенадцать часов, а потом запрется дома с соседской кошкой, которая все равно у его двери вечно отирается, сбегая от нерадивых, душу на алкоголь выменявших, хозяев. И все вроде нормально было, Мироша по-минимуму свои обязанности выполнял как мог, тянул до конца, улыбался натянуто. Да вот только в какой-то момент жизнь его спокойная решила на сегодня закончиться. Он как раз в кулинарке по холодильникам шарился, уровень свежести замеряя, когда к нему Юленька прибежала. — Мирон Янович, Мирон Янович, — и даже это формальное обращение, от которого Мирон просил давно всех избавиться, прощалось ей, потому что мольба и испуг в ее глазах разве что слезами не выплескивались. Зелененькая, молоденькая, истеричная еще, но впахивала исправно и претензии к ней всякие отпадали. Мирон, конечно, за ней побежал, но уже процентов на пятьдесят был уверен, что знает, с кем ему предстоит разбираться. Славка это был, конечно, кто же еще. Выходной он сегодня, по всей видимости, отоспавшийся, с солнечной лыбой, гнусавил все про сырники какие-то, которыми вчера отужинал. Интересовался, че, как, готовят ли тут такие, состав выпытывал, сколько ванилина, кладут ли манку. И все улыбался, улыбался, кивал серьезно, фактами из своей жизни делился, про Ванечку какого-то вещал. Тут вообще без вопросов, для Славы Азбука Вкуса ни дать ни взять парк аттракционов, с пляжем и баром совмещенный. Отдыхать он пришел, болтал, не умолкая, и все переставлял, переставлял, баночки, да консервы из одного конца ряда в другой мотался. Менял местами, путал, уничтожал нахрен весь этот идеальный мирок, иерархию, специально выстроенную по элементарным законам работы человеческого глаза, рушил, рушил ее, родимую, прямо перед Мирошиным лицом. — Бля-я. — О! Здрасьте, — Слава так улыбается хорошо, но у Мирона уже не работает штука, радующаяся простым мелочам. Он только подзывает к себе Юлю и Глебушку, который непонятно сколько времени и какими силами Славочку терпел, и тихо шепчет, скривившись, — Идите, работайте. — Оглядывается устало на Славу, — Я разберусь. Не первый раз такое и не последний. Тут либо терпеть, пока идиотине-покупателю не надоест, или строить сложные планы, закон не нарушающие. Всегда есть несколько таких наготове. Мирон просто облокачивается о рядок и наблюдает за Славкой. Тот же закончит, рано или поздно, двинется в другой ряд, а там так удачно камеры расположены…. Ну ладно, минут двадцать от силы и все будет. Хорошо, что не в первой, опыт за плечами есть. — …А Гриша, он, короче, кефирчик не очень, хотя, казалось бы, хуле ему, шерстяному. А Ваня-то наоборот и он постоянно забывает стаканы за собой прибрать, по всему дому их раскидывает, а тут видимо, не допил, на столе оставил…. — Стоп-стоп-стоп. — Мирон трет щеку. Раз уж стоять здесь и слушать невольно, хорошо бы в ситуации разобраться, — Кто такой Гриша? — Да кот наш, ну, Ванькин. Но наш, — Славка замирает, баночку с помидорками крохотными подкидывает, не глядя ловит, — Что, Мирон Янович, теперь вы со мной постоите? — Постою. — Жаль, — бормочет Слава, хотя по его лицу совсем не скажешь, что ему жаль, — Глебка-то хороший слушатель, хоть и имя ужас тупое. Я бы так своего сына не назвал, даже если б хорошо заплатили. Глеб-хлеб, глебушка-хлебушка, это ж пиздец. — Слав, что ты вообще тут забыл? — В смысле? Получаю удовольствие. Как там у вас на сайте-то сказано? — Что, и покупать будешь? Славка хмыкает, ладонь к широкой груди жмет. — Да я бля лучше сдохну. Все это затягивается, Мироше уже и поссать приспичило, да не может он Славку одного оставить, нянчится, слушает эти потоки очень домашнего бреда. Мирону почти уютно даже, он совсем забыл каково это — делить с кем-то одну квартиру. Вечера с тупыми фильмами, бытовуха, ссоры — все же это сладко. А Слава рассказывает еще интересно, театральщиной приправляет, руками взмахивает, лицо подключает. Во МХАТе что ли вылупился этот встрепаныш с языком без костей? Поди разбери. И все равно эта красивая шелуха почти вся мимо идет, Мирон мыслями где-то дома, один, с головой под плед запрятавшийся, на Славку у него только раздражение сухое, усталое. И когда, наконец, тот заканчивает со своими перестановками, трет ладошки, кивает сам себе и двигает, Мироша понимает, что пора. Быстрым шагом обходит Славку ровно там, где рядок узкой частью своей в мир смотрит, выставляет указательный палец, в который тот тут же утыкается грудью. — Слав, может, это… сам уйдешь? И когда Славка на лицо свое праведное удивление начинает выкатывать, Мирон понимает, что это, блять, все. Потолок. Еще одна капля Славы и не удержат Мирошу никакие небосводы правил — он сам ему всыплет. Похуй на разницу в росте и весе. Бесит же, сука, терпение имеет. Бить себя не очень удобно, да и вообще не очень хочется, Мирон себя любит, в конце-то концов. Но тут хоть действо возымеет. С такого ракурса на камерах видно не будет, кто Мирону-то врезал, это самое главное. Вот Мирон и замахивается кулаком слабо, заезжает сам себе по челюсти, падает слегка слишком аккуратно на пол. Для пущего эффекта подцепляет и роняет за собой пару пачек хлопьев с отрубями. К счастью, или же, к сожалению, все это — уже отработанная схемка. Мироша выдыхает свое громкое, — Ах ты сссссуууука! — привлекая несчастных Юленьку или Глебушку или хоть покупателей. Хоть кого-то, пусть лицезреют, так надо. А Слава застывает. Выпученными глазами обшаривает растекшегося по полу МиронЯныча. — Я не…. — бормочет, а потом все-таки складывает два и два в своей лохматой головушке. Мирон пялится на его лицо распахнутыми якобы от ужаса глазами и наблюдает эту перемену прекрасную, сладкую такую, от недоумения до злости с примесью восхищения. Да, восхищение, оно там, оно в глазах, оно в интонации, с которой Славка, вторит вслед за Мирошей восторженно и расстроенно одновременно: — Ах ты сссссуууука. Глебка-то все-таки прибегает на вопль, а Мирон не спешит пока подниматься с пола, но проясняет для новоприбывшего ситуацию: — Ударил меня, ссссуууука. — Сссссуууука, — повторяет эхом Славка, и такой у него восторг детский на лице, что даже жаль становится, когда прибегает Леша-охранник и складывает Славку пополам. — Полегче с ним. — Может, полицию вызвать? — Не, — Мирон поднимается с пола и нарочито расстроенно потирает скулу, хотя больше хочется затылок, — Не надо, пусть просто не возвращается сюда. Иначе, да, полиция, записи с камер у нас есть. Мироша идет провожать Славу, которого на выход тащит Леша. — Че, Мирон Яныч, Бойцовских клубов обсмотрелись? Освобожденный Славка водит плечами, вертит головой, больно ему, видимо, все же было. Мирон же просто разводит руками. Он устал, он правда очень устал, он злой, раздраженный, а это представление стоило ему сил последних. Сейчас еще внеплановую летучку устраивать, разъяснять малым, как троллей из магазинов выводить. Потом еще целый отдел помогать, как пазл, обратно собирать. По-хорошему, хочется спрятаться в уголке, замуроваться в цементе, чтобы отъебались все поголовно. Домой бы еще добрести. Но пока надо распрощаться со Славой, который тут все еще, экий громадный ребенок лося, тянет счастливо, — Ну ты и сука, Мирош. И, пожалуй, эти баллы за нескрываемое признание в проигрыше маленькой битвы, Мирон все же начислит тому в свою внутречерепную копилочку. Заслужил этот мальчонка, душа нараспашку. — Ну ты же понимаешь, что ты это зря, Мирош, да? Ой как зря. — Ну да, зря. Пока, Славка, пока, иди уже. А Мирон не дурак, понимает, конечно, что все это еще ой как не скоро закончится. Но сейчас ему искренне поебать, он очень хочет домой. Сидеть там, надеяться, что дни не превратятся ненароком в недели. А со Славкой пока пусть кто другой разбирается. Ну, пока что.