4
4 октября 2018 г., 07:36
Ваня, который Рудбой, очень часто жалел, что не имеет некоторого в конституции прописанного права, понравившихся людей на первое время взаимной адаптации, цеплять указательным пальцем за петельку на воротнике, а потом крепить к себе на липучку. Ну, на такую липучку, например, с замком, ключик от которого был бы только у него, у Рудбоя. Это была бы хитросконструированная липучка, зато, наверняка, очень популярная среди прилипчивых ребят.
Рудбою попадались, бывало, такие персонажи, которых прямо очень надо было держать в своем персональном пространстве 24/7. Как минимум, чтобы притереться друг к другу в буквальном и переносном смысле. А еще, ну, чтобы узнать че почем, каково оно — от делающих крохотный вираж волос на макушке до подвернутых слегка мизинцев на ногах.
Люди симпатизировали Рудбою в большей или меньшей степени, в зависимости от показателей ему было не надо, надо или Надо или может просто даже НАДО. (бывало!)
Ванечка Фаллен, как выяснилось, был из тех, которых Рудбою Надо. Срать на сырниковую плату, Ване было просто интересно, он был из тех, кто детьми во все дыры лазает — подсмотреть что там.
Конечно, Рудбой узнал этого паренечка, который ему чайную пирамидку подразрушил.
Тогда, то есть вчера, первые секунды после катастрофы, он и правда был зол, но даже не на Фаллена, а скорее на судьбу, которая ему Фаллена в тот день подложила. Потом он, отпихивая коробки чайные в сторонку непрозаичным образом — то есть ногой, думал, что человекоподобное животное было небольшое и совершило какую-то абсолютную глупость. Пока курил, до него дошло, что поступок являет собой пример храбрости, ловкачества и какой-никакой любови к глупым авантюрам. Это было не школолошное «а дай-ка я подпорчу чуваку жизнь, ха-ха», а такое, слегка заигрывающее, печальным образом старческое «сделаю-ка я что-нибудь, что поможет сэкономить на прыжке с парашютом».
Курил он, к слову, сидя на скамейке, которую на тот момент считал общей, хотя бы потому, что в тот момент на ней грели жопы еще трое. Он вообще и предположить не мог, что она меченая Ваней Маленьким Ловким Котиком Фалленом.
Не то чтобы Рудбой не собирался мстить, нет, он сохранил этот купон на одну мстилку, чтобы потом воспользоваться. Когда-нибудь тогда, когда это принесет не только чисто эмоциональное удовлетворение, а к нему приплюсуются какие никакие занятные ништячки из рязряда физического или же, на крайняк материального. Когда это будет не просто мстя, а мстя с выгодой. Тогда-то Рудбой и расчехлит свой вверх поднятый указательный пальчик и снисходительную улыбку. «Ты помнишь, Ванечка Фаллен? Не помнишь? А я помню.»
Рудбой не причислял себя к мстительным, но простые человеческие радости упускать не хотелось, их надо было до донышка прочувствовать, чтобы ни капли мимо, (ай-ай-ай!), ведь жизнь порой так слаба на мелкие восторги.
***
Скамейка вошла в жизнь Рудбоя, сложив тому на плечи кило ответственности. Вообще без шуток, на нее действительно многочисленно покушались с сомнительными приземлениями и приседами — но так хотя бы выяснил, что Фаллена сегодня нет. Потому как вчера такого беспредела не было. Ребята местные и перекресточные, и пятерочковые — все-все (во всяком случае те, с которыми тот хоть когда пересекался сменами) с Фалленскими загонами давно ознакомились и предпочитали не связываться, соблюдали некоторые приличия. Ванечка, похоже, был из тех, кто в школе грыз ручки не потому что любилось, а лишь затем, чтобы другие не выпрашивали. А сегодня Рудбою просто пришлось сгонять этих ребяток, как сорок с облепихи. Он все махал руками и открещивался Ванечкиным погонялом, как заклинанием. Сгонянье давалось ему с трудом, если Фаллен имел здесь лицо, то Рудбой имел лишь имя случайно совпавшее, его не слушались, ему демонстрировали средние пальцы и, неожиданно старомодные большие, между указательным и средним зажатые. Кто-то пытался, наоборот, к Рудбою подмазаться и тут пальцы скрещивались в надежде, другие заворачивали в кружок большой и указательный. Мол, все ок, и двигались, освобождая Рудбою место рядом. Рудбою это все пальцевание нахуй надо было, он не за то сырники выплачивал. К слову, плата за место на скамейке не тревожила его абсолютно, людей Ваня всяких успел перевидать и к Фалленовским расценкам отнесся с пониманием. Тем более сам Ванечка казался конфеткой среди кислых витаминок и, ну, просто глупо было бы не. Попробовать рискнуть. Первым делом Рудбой очаровался стареньким свитером с подзастиранными олененками, торчащими из-под красной жилетки, а потом он очаровался вот этим вот в лицо тыкнутым «Это моя, пошел нахуй. Купи себе свою.» Мелочности в длинном Ване было мало, но вот наблюдать за этой, не обернутой в пустую вежливость прямолинейностью, абсолютной честностью в бытовых вопросах — было просто приятно. Тупых заискиваний вроде: Ну сядьте, только я в глубине души вас ненавижу; — не было таких. Подобные Фаллену люди обычно не плетут за чужими спинами интриг, и это привлекает самым очевидным образом. А Рудбой будто бы нашел в вкшном альбомчике эскиз крутой татухи и полез к автору в паблик — смотреть, че там есть еще. Ванечка цепанул и теперь его хотелось осмотреть со всех сторон и палочкой потыкать. Погружать в разные растворы, кормить непонятным и записывать все результаты в папочку «Фаллэн». Или вот например, почему этот Ванечка — Фаллен? Про себя Рудбой примерно понимал, почему он Рудбой, а вот почему Фаллен был Фалленом это был хороший, интересный вопрос для какого-нибудь узкоспециализированного ЧГК. Или что он забыл, такое молодое дитя с щетиной, в Пятерочке с хуевой зарплатой? Рудбой вон просто не вытягивал своими фотосессиями квартплату и увлечения. И вообще дело такое — нужна стабильная монетка, чтобы в конце месяца не обнаружить себя без крыши над головой. А что там с Фалленом? Какой он там, внутри, если пощупать? Умеет ли язык сворачивать трубочкой, курит ли, когда выпьет, нормальные сиги? Че жрал на завтрак, до скольки спал? Вопросы эти не мучили Рудбоя, просто если бы он знал ответы — получил бы горсточку кошачьего удовлетворения. Такого, когда хочется утробно урчать и топтать чью-то ногу. В конце концов Ване надоело орать на полузнакомых людей, потому он и решил отписаться вышестоящим лицам. «я бля уже заебался гонять народ. нам охрана покруче нужна» Ответочка не заставила себя долго ждать, но ждать все-таки заставила. Рудбой уже развесил уши, сидел и тупил в ленту твиттера. «СВЯТО МЕСТО ПУСТО НЕ БЫВАЕТ» «ДУМАЮ ПРО ЧАСТОКОЛ» «чего кричишь то?» «ЕСЛИ БЫ Я КРИЧАЛ ТЫ БЫ УСЛЫШАЛ УШАМИ» «рядом живешь?» «ДЯДЕНЬКА ЕСЛИ ВЫ ИЗ ФСБ ТО МАМА ЗАПРЕТИЛА МНЕ С ВАМИ ОБЩАТЬСЯ» Рудбой покивал сам себе, понимая, что если что, тему про ФСБ можно развернуть. Ну, а сам ушел работать в тепле.***
Мерчендайзерство не было Ваниной страстью, вот вообще ни капли. Он вообще-то любил фотосессировать. Потом обрабатывать красивых девочек в фотошопах и мечтать не о крякнутом пиратском, а о реальном лицензированном пакетике адоба. У которого не было бы особых причин вылетать, когда не просят, а обновления к Ванечке сами на блюдечке бы прилетали. Это же красота и райская жизнь. День тянулся медленно к тому же, заимев скамейку, Ваня окончательно откололся от какой-никакой тусы и начали появляться сомнения в правильности своего решения. С другой стороны, Ванечка, который Фаллен, начал слать надуманные схемки фсбшных баз, облепленных охранными штуками. На них у Вань денег не было, конечно, но обсуждать нереализуемую охранную систему было весело. Пулеметы, лазерные ловушки, сканеры отпечатков пальцев — плюсы и минусы обсуждались задорно, будто бы реально было скамеечку обставить противотанковыми ежами или приставить к ней пятнадцать дяденек с винтовками и в модных темных очочках. Какая-никакая развлекуха. Под вечер у Ванечки заболели запястья, хотелось только жрать и спать, но надо было сначала к Мирону. Тот, походу, занемог своей внутреголовной опять.***
У них была готовая схема, но все обычно летело по человечески обусловленной кривой — Мирон, конечно, сообщал о своих ощущениях, ему хотелось выживать, но напрямую никогда этого не делал. Рудбою приходилось проявлять чувствительность и эмпатию, что иногда было просто сложно. Сложно было и то, что когда Мирошу накрывало с головой, он переставал быть особо рад гостям, отстранялся от мирского, пускался в высокие размышления депрессивного характера. Приобретал желеобразную форму и растекался по поверхностям. Был мягонький, как пластилин, становился беспомощным, обкради, прирежь — вряд ли заметит. Рудбой хорошо, что был уже обвыкшийся. Приходил, улыбался и ручкой махал — тут он, друг твой, Ваня. Если надо было — степенно сидел с Мироном и перебирал, как гречку, потоки больных, гнилых мыслей, которые были поломаны в том месте, где должна была быть логика. Еще хорошо было это совмещать с готовкой и мелкими делами по типу опустошения пепельниц и мытья посуды. Мыть Мирона посуду Ваня любил — ничего поделать с собой не мог, грязная посуда значила собой, что этот несчастный летучий мыш хотя бы ест. У Вани есть ключ, но как хороший друже, он использует его только в крайних случаях, звонит в звонок и ожидает с минуту. В руках у него пакет с зелененьким, но не тем душно-родным для Мирона логотипом, но все же таким же зеленым. Ваня улыбается с порожка хорошо, открыто. Он Мирона любит вообще-то и такого и сякого. Входит внутрь, стягивает кроссы, вешает куртку на вешалку — там есть для него не гостевой, а собственный крючочек. Мирон-то вот почти не шевелится, в каких-то трениках растянутых и толстовке, стоит, и мучается от звуков шуршащего пакета. Морщится так, будто не в метре от него, а вместо мозгов этот пакет засунут и шуршит, шуршит внутри. Может, это вообще недалеко от правды. Ваня знает, что ему здесь можно, а что нельзя. Хорошо, что и можно-то почти все, если не просто все. Он тащится как раз на кухню, зажигает свет, включает чайник, закуривает, осматривает содержимое холодильника, открывает окошко, закрывает окошко, собирает напольную пыль своими слегка посиневшими от ножной жизни носками. Ваня создает шум, почти нарочно создает такой приятно укачивающий шум, домашний. Мирон в свои эти периоды действует на каких-то совсем глубинных инстинктах и рефлексах. Кухонный шум влечет его на кухню и заставляет сесть за стол. Так оно работает и особо никак иначе. Дома он никому не должен ничего, хуле. Может отпустить, перестать тянуть это болезненное, когда веревки в пальцы врезаются, как струна в горло. — Ты это, не видел? Голос хриплый и как минимум Рудбой не ожидал разговоров. Он осматривает Мирона лицо, а там расстройство одно. Зря матушка-природа одарила того глазами такими огромными, как елочные шарики, ой зря. Ване очень хочется поправить то, чего он вообще не в состоянии поправить. Это неприятно и тяжело. — Кого? — Да кошку, — бормочет Мироша. — Когда успел завести-то? — Ваня льет кипяток в чашки и заварку из чайника. — Не моя, соседская же. — Ходит к тебе? Мирон просто кивает. Ему давно пора, наверное, кем-то обзавестить, чтобы шум творило. На краю города, даже такого большого, в пустой квартире можно просто дуба дать, прихуев с ночных тишин. Городские такое иногда с трудом вытягивают. Кухня маленькая, квартира маленькая, зато потолки будь здоров. Ваня против всех этих раскольниковских замашек, жить в трех детсадовских шкафчиках для одежды — вообще не тема. Мирон он вообще весь такой несчастный в своей одиночной скорби, на весь мир обиженный — гуляют желвачки, дрожат ресницы, был бы волком — засняли бы, да пихнули бы на обложку тетрадочки для третьеклассниц. Ваня же был бы тогда как тот пес, который «это че хоть такое-тоооо» криковоет. — На. Ваня ставит чай и приопускается на стул. Вспоминает про скамейку и тихонечко вздыхает. Ему же приходится, это самое, тоже видоизменяться, когда Мирон в этот свой склизкий пододеяльник залезает. Так бы вывалил сейчас стори про Ваню-сырники-скамейки. Сейчас помолчит, мало того, что впустую эфир будет засорять, так умудрится и расстроить же. Что веселиться способен. Мирону это сейчас как оскорбление личное, слова он уже с трудом воспринимает, но эмоции чужие распознает хорошо. Ваня волей-неволей попадает под Мирошино влияние, как приятное, так и неприятное — так как раз сейчас. Уже и свет слишком яркий, и чай кипятится горячим прямо в лицо, и заусенцы на пальцах и домой переть неохота и вообще, вообще, вообще. На полу вон какой-то пакетище. Ваня трет указательным висок, рассматривая издалека. Потом все же гнется пополам и лезет руками. Тут вот дошики, целая куча. Причем, есть реальные дошики, а есть экзотические «дошики», хитровыебанные дошики. Последние на первое время, на второе — это уже когда совсем станет похуй, можно и обычных, родных и привычных навернуть. Предусмотрительно, че. — Подготовился? Мирон снова кивает. Потом скукоживается, тянет пакет на себя. Вынимает коробочку «cup noodles», покачивает в ладони. Улыбается кротко, взглядом светлеет. Аки камешек драгоценный среди булыжников обнаружил. Смотри, — почти шепчет. — Элитная же лапшичка. Японская, — молчит чуть-чуть. — Знаешь что? У них там, в Японии есть музей этой лапши. Конкретно этой, самой, блять первой. И это не тот музей, где бла-бла-бла такого-то года, смотрите картинку, идем дальше. А у них с лапшой всякие инсталляции, штуки с лапшой связанные, где полазать можно, интерактивы. Столовка, где сам собери себе лапшу. Там для детей, ты знаешь. Развивает фантазию, расширяет границы. Он будто выдавливает каждое слово. Прокручивает себя через мясорубку, ради фарша этого словесного. Лицо у него меняется, становится скорбным, как на поминках. Мирон все вертит в руках, ощупывает пальцами рельеф стаканчика, оглаживает подушечками. Потом тушит в пепельнице бычок и встречается глазами с Ваней. — Это грустно блять, — Произносит он совсем тихо. — У них там тыща человек на квадратный метр, а ведь нет, заботятся о подрастающих. Тетешкаются с ними. Про их огромный детский сад слышал? Там, где у них стен в помещении нет вообще, они коробками делят территорию на классы. Там все для детей и полазать и побегать и с водой поиграться, лабиринты, скамеечки. Там не детский сад, там целый, блять, стадион. Рай для ползунков этих. А у нас как? Мирон толкает Ване рукой через стол экзотический дошик, а потом на эту же руку укладывается щекой. — Попробуй. Вкусно, отвечаю. Я же, блять, не фанат детей, но насколько же там все другое. Не о детях же речь, об уровне жизни. — Ну ты не развози тут, — Ване хочется звучать пободрее, но не получается, в голосе скользит мольба. Рядом с таким Мирошей волей-неволей все тоска. Даже смотреть в окно уже опасно. С мокрого снега, налепившегося на стекло уже просто воротит. Не говоря уже о набившем оскомину свете рыжих фонарей. Мирон, он когда такой еще и глазами цепляет своими большими, хер оторвешься, он в голове — этот взгляд, приклеивается жвачкой на обратную сторону век. Тут только идти и перебивать этот взгляд другим чем — другие варианты и не помогут особо. — Дошики с Ильей будешь жрать. Ща нормальных макарон сварим, поедим и спать тебя уложим. — А он обычно говорит, мол, дошики с Ваней жрать будете. Ваня через плечо оборачивается. — Пусть нахуй идет! Поди, макарон тебе не варит. — Не, он готовое привозит. Думает, что мне сахара не хватает, всякие пироженки, тортики, круассаны тащит. У меня уже язык не поворачивается сказать, что мне оно поперек горла уже. — Буржуй. Так явно лучше. Ване бы разговоры о домашнем, насущном и низменном. В конце-то концов мерчендайзерство это не хуи в резине отливать, это же, бля, тяжело. Пусть и льстит Ваниному странному одногранному перфекционизму. У него вон и руки устали и ноги, простецкими фотками жратвы полон телефон, чистить еще. Для него это вообще, как для фотографа это все вообще зашкварно слегка. А чуть позже, выясняется, что он соврал. Макароны — не вершина его кулинарных подвигов, на сковороде еще чуть шкворчат котлетки. Ваня щелкает крышечкой балтики и сует баночку прямо Мирону под нос. — Небось еще и на работу поперся сегодня? Ну нахуя? Мирон уже не отвечает, совсем выдохся уже, только глотает пиво, как лекарство, с таким же кислым лицом жует котлету и макароны. Ваня уже не таит обид на такое. Ваня понимает, надо все это просто перетерпеть и по возможности быть поближе.***
Пожрать — это заебись тема, Ваня еще наблюдает, как Мирон совершает вечерние процедуры, а напоследок замирает в дверях комнаты и машет ладошкой. Мирон скукоживается под одеялом, но смотрит на Ваню печально, как ребенок, которому уже не хочется болеть. Его правда жалко. — Давай, Мирон, спи. Порчи завтра заедет, книжек притащит. Не подыхай тут, лады? Тот лишь кивает кротко, все силы спускает на сомнительные внутречерепные баттлы. Ваня вздыхает, сует ноги в кроссы, натягивает куртку, поворачивает замок, распахивает дверь. И сбивает ею кого-то. Громко заоравшего кого-то, слегка облезшего, но длинношерстного. Кошка все пытается в дверь проникнуть, да Ваня ей не дает, потому что доходит до него не сразу. Брезгливость приходится затолкать поглубже, Ваня хватает кошку на руки и та в отместку впивается ему когтями в ладонь, пытается вывернуться, но Ваня, вообще-то крутой чел. Его так просто не проймешь, он прижимает шерстяной и крикливый комок к себе и бочком залезает обратно в квартиру. Хорошо, что не успел захлопнуть. Мирон не спит еще, конечно. Взглядом впивается в это несуразное, мелкое костлявое тело в Ваниных руках и подзависает. — Брать будете? Ваня уже собирается тащить животное обратно, но Мирон кивает, сглатывает, тянет руки, потом уже сам встает, отбирает кошкоподобное создание, но, видимо, проделывает это не слишком аккуратно, котяра просто выворачивается и съебывает под шкаф. Мирон выглядит потеряно-растеряно. Смотрит ей вслед, шевелит пальцами легонько, ведет плечом. — Хуй знает зачем она. Приходит сюда стабильно, но гладиться не хочет, шипит и сваливает туда, где поукромнее. Пару раз правда было дело — жалась как сиротка, мурчала как трактор. А потом снова не. Ваня лишь жмет плечами. С кошками вообще вечные недопонимания, они руководствуются сводом лунных законов и питаются энергией пролитого кофе. — Да хер их разберет. — Ваня отступает в сторону двери, — Ладно, давай, бро, спи крепко, я домой. Мирон же укладывается в кровать обратно, лицом ровно в шкаф, понятное дело.***
Ваня уже почти добирается до дома, вон оно окошко его темное виднеется, но телефон вжухает в очередной раз, и Ваня все-таки лезет в телегу. Там ванечкинское море разверзлось, поток сообщений, которое Рудбой игнорил в пользу близких друзей, масштабом своим поражает. Последнее взывает о встрече на Скамейке (СКАМЕЙКЕ) ради мозгового штурма и разбора юридических вопросов. Ну Рудбой и пошел, хуле нет-то. Идти три минуты, а там еще и Фаллен. Которого, к слову, на месте не оказывается. Зато есть тройка жопотеров. Сколько можно-то уже. Пока Ваня с тоской размышляет, как разогнать этих стадных ребят, объявляется Ванечка, точнее, первым объявляется его голосище, с небольшим надрывом вещающее: — ПИЗДУЙТЕ! А потом, конечно, и сам Ванечка приходит. Ванечка — он расхристанный такой слегонца, в расстегнутой куртке, зато в шапке с ушами и в перчатках. Ванечка румяный и какой-то очень веселый. Это хорошо. Когда люди веселятся от жизни простой — это всегда хорошо. Ванечка подходит степенно, молча, не торопясь. Занимает позицию около Рудбоя, плечом к плечу, складывается до прямого угла, так, что в карман запрятанные ладони съезжаются у него на коленках, и вырывает из себя это блядски громкое, новое, лучше прежнего: — ПИЗДУЙТЕ!!! И распрямляется обратно, даже больше, чем надо, прогибается в пояснице назад. И улыбается при этом сильно-сильно, как-то больно счастливо, до ямочек. У него они такие — как следы от палаточных колышек. Кто знает, может, из этих ямочек текилу лакать можно. Плохо присевшие ребята, после первого крика еще сомневавшиеся, зацокали языками, нецензурно повысказывались, похряхтели, но таки съебались докуривать в более безопасные места. Фаллен падает на скамейку, растекается по ней, aka йогурт с кусочками Ванечки и все не прекращает улыбаться, из-под густых бровей своих глазищами сверкает, да прямо в рудбоевские пялится. А Рудбой, тем временем, уже успел свои выводы сделать. Во-первых, ему все очень понравилось, и произошедшему он бы поставил одиннадцать из десяти. Еще с Ванечкой он почувствовал себя круче, чем есть, а это более чем дохуя, потому и дорогого стоит. Ну и еще, Фаллен точно человечек с определенной репутацией, раз его поголовно все слушаются. Эта одна из тех вещей, которая заслуживает подмигивания на фейсбуке. Рудбою все происходящее понравилось, хотя вообще мало что успело произойти. Он даже на скамейку присел с благовением, не как раньше — обрушивался всей жопой, а так — сначала на краешек, потом уже въехал, как по маслу, до самой спинки. Перебрал лопатками, прощупав дерево, осыпающееся кусочками засохшей краски, облокотился всем телом. Достал сигарету и понял, бля, что неизвестно каким образом, но это охуенно. Сидеть вот тут. На Ней. — Я же сказал, — нарочито лениво тянет Фаллен, — Буду кричать — услышишь ушами. Он нежно гладит скамейку рядом с собой, на Рудбоя смотрит и говорит, — Ну здравствуй, милый совладелец. Он, похоже, поддатый чутка. Ну, правда, чутка. Когда для настроения поддают, а потом покрываются румянцем и лезут к людям с абсурдными идеями. Ванечка слегка смешно выглядит, но не так смешно, когда на ржаку пробивает, скорее на смущенные, слегка заигрывающие хихиканья. Волосы у него торчат из-под дурной шлемоподобной шапки, а глаза блестят, как каштаны, когда их только вынешь из колючей оболочки. Только каштаны ссохнутся со временем, а Ванечкины глазки — не-не-не. — Че делать будем? — спрашивает, — Хотя погоди, — он роется по карманам, достает и сует Рудбою сложенный, из тетрадки выкорчеванный листок. — На, подпиши. Заглавными буквами там выведено «ДОГОВОР», а дальше что-то мелким сбивчивым почерком, что хер разглядишь в полутьме. Но смысл понятен и без вчитываний. Рудбой лыбится, потому что ему по жизни хорошо с дебилизмов. — Нахуя? — Как это? — Фаллен даже выпрямляется, наклоняет голову вперед и как препод на прогульщика нерадивого из-под очков глядит. Только очков на Ванечке нет, зато улыбка приклеилась уже к губам, она не снимается, она подкрепляется Рудбоевской такой же. В слегка пьяном виде Фаллену просто сложно не реагировать на чужую улыбку аналогичной. — Как это? — Повторяет Ванечка, — Скрепим чем есть, чтобы потом мне было что в лицо тебе совать, во время семейных скандалов, и чтобы тебе было что рвать на кусочки, а потом съедать, когда скамейничать надоест. — А он что навечный, договор этот? — Бля, ну ты что, не прочел? — Вань, да я нихуя не вижу. Темно же. Фаллен вздыхает, переносицу трет. — Ну да, навечный. Твоя жопа, моя жопа, четыре булочных отпечатка. — Ванечка смотрит вдаль, — Наши потомки будут устраивать сему алтарю подношения, кидать крошки и целовать скамеечку в темечко. — А где у скамейки вообще темечко? Фаллен не отвечает, он заинтересован скорее в горизонте, в этом будущем светлом. Рудбой тоже молчит, потому что тишина не простая — мечтательная и одухотворенная. Достает лишь зажигалку, закуривает, а через секунд пять рушит тишину сложноформульным матом — такая вот реакция на спизженную баночку для окурков. С такого грех не прихуеть, потому что, ну, он сам баночку покупал, потом огурчики из нее жрал, потом, блять, мыл и с собой в кармане на улицу нес. Рудбой распаляется, бежит к дверкам черноходовым в надежде отыскать ее, ту, родимую. Рычит на курящих ребят, увлекается, жестикулирует и вообще всячески снимает стресс. Не замечает даже, как нежно Фаллен рассматривает его в этот момент. Нежность такая, чуть снисходительная, но одобрительно-восхищенная. Так матери на детей своих смотрят в моменты первых шажков.***
В конечном итоге они заваливаются в Пятерочку, покупают дюшесу местного разлива (полпервого, ребят, какое вам там пиво), сигарет Рудбою, барбарисок Фаллену и банку. На этот раз просто банку, объемную, красивую, стеклом в синеву отдающую. Еще потом в подсобке выискивают скотч и на улице приматывают банку крепко-крепко к ножке скамейки. Теперь скамейка у них с наворотами. Рудбой сидит на корточках, рассматривает довольно совместное их творчество, пальцами пробует отодрать — но нет, там чуть ли не намертво. — Погоди, не мусори пока. — Фаллен выуживает из кармана полиэтиленовый пакетик и сует в банку, расправляет, умудряется даже краешки подвернуть. — Чтобы потом не отдирать, когда переполнится. — Так подгорит пакетик-то, вонять будет. Ванечка кажется особенно невозмутимым, если на него так смотреть вот — снизу вверх. — Значит, учись хорошо тушить бычки свои, — сообщает он серьезно, брови хмурит. А потом улыбается все же. Ванечка хороший. Хороший же Ванечка.***
— Жду идей, короче, по поводу охраны нашего детища. От Фаллена пахнет барбарисками и вином, он затягивается вейпом, и слышно как сразу три леденца перестукиваются между собой у него во рту. — Частокол — это тема. Мне понравилось. Ванечка вздыхает, выдыхает свой пар, и он такой расслабленно-масляный, таким его и на хлеб намазать можно наверняка. — Да бля, муторно слишком. И дорого еще наверняка. — Можно оборачивать эту байду полиэтиленом. А, не, короче, надо просто делать так, чтобы никто в наше отсутствие не мог сюда сесть. — Гениально, Ваня Рудбой. А это лишь значит, что у нас с тобой должно быть что-то, чего нет у других, что открывало бы доступ к этой скамейке. — Бля, ну кроме забора, я вообще хуй знает. — Да дорого. А все такие бесчестные. Ванечка ложится щекой на скамеечную спинку. Он давно уже сидит повернутый к Рудбою полностью, закинув коленку на место для сидения. — Что, никто, кроме меня, не захотел тебе дань выплачивать? — Да ты вообще единственный, кто спросил че почем. Уважаю короче. Ну и вдвоем приятнее с этими нахалами сражаться. Рудбой опять улыбается. Ему уже очень нравится, когда Ванечка использует объединяющие их двоих местоимения. — Варианта где нам похуй на остальных вообще не существует? — Вообще, — Ванечка смотрит до пизды серьезно, — Я же тебе уже говорил, пусть сами себе скамейки притаскивают. — Да я полностью согласен. — Рудбой жмет ладонь к груди для верности, — Ее кроме нас никто не заслуживает. — Девочка наша, — бормочет Фаллен совсем тихо. — Моя, конечно, в первую очередь, но и твоя тоже, ладно уж. Дело к часу ночи движется, Рудбою бы в койку, но желания идти домой как не было, так и нет. Очень хорошо слушать Ванечкину дичь, затирать что-нибудь в ответ, но, самое главное (вместе, вместе!) слать нахуй любого, кто хоть попробует приблизиться к их скамейке. Они вдвоем, наперебой, как очень крупные чаечки, начинают наворачивать сложновыстроенные крикливые выпады. У них отлично выходит, командная, как говорится, работа. Чувство единения сладенькое на вкус. Когда стоите на одном и том же, это сближает, склеивает спинами — от этого никуда не деться. И это приятно — спине-то тепло.
