Продуктовая хуйня

Чувства Славкины по отношению к Мироше сложились очень даже остренькие, такие — когда носы задирают востренькие и смотрят с прищуром и блестками в глазах. Абстрактно хотелось дразниться, дергать за косички, задирать подолы юбок и лазить в чужие дневнички за секретиками. Потом все это медленно перетекало в слишком взрослую, сухую злость, которая потрескивает как хороший костерок — от нее и греться и других зажигать и самому, нахуй сгорать. А потом все снова превращалось в подготовительную группу детсада. В первую встречу все было просто, как в старой версии симс, просто до минус ста красного полосочка отношений. Мироша сам все запутал, добавил оттенков в этот эмоциональный супец. Славка-то протрезвел, но от этого все только больше усложнилось, когда Мирон прилетел весь такой заинтересованный. Мол, посреди рабочего дня я и спорить готов, и правила дорожного движения нарушать, улыбаться там, замерзать на одном для двоих квадратном метре. Проблема, может, была в обаянии, у Мироши она такая была — вломит, как кирпичиком, люди вокруг него сидят с тупыми лыбами, а над головами их звездочки как в диснеевских мультиках летают. Не, хуйня, Славка стойкий был, но он все равно под какое-никакое влияние попадал и плоского картонного злодея из него совсем не выходило. Концентрируя свою густую и мерзкую — кисельную такую ненавистную привязанность, Слава не хотел бы при этом сталкиваться с человеком реальным. Тут проще с одной какой-то стороной, лишь профессионально-магазинной, например. У Славы и так с детства проблемы были — он как начинал жгучие чувства к кому испытывать — не важно положительные или отрицательные, так он все ломал, портил, когда поближе пытался познакомиться. Выяснялось, что, ну человек простой, как огурец, ни бе, ни ме — и все надуманное такое, не кисло и не горько, а просто тупо; не как горчицы, а как болотной тины поесть — просто нахуй надо. А тут Мироша, видимо, решил свою вроде приятненькую сторону показать, и Слава сначала покивал, пропитался, а как понял, чего навпитал, так разозлился, заскрипел зубами, грудь молодецкую вперед, да чуть дымом не дышал. Не поверил. Он кричал, — хуйня! — в окошко и показывал зданию Азбуки Вкуса факи. Не поверил хотя бы потому, что не хотелось в это верить в это Мирошкино человеческое. Слава запомнил это трепыхание длинных ресниц, он на них не залипал, нет, он один раз подумал, что эти палочки, тусклым солнцем подсвеченные совсем сюда не вписываются, и вот, ну да, совсем пиздец, и за эти длинные ресницы на Мирона вполне себе можно было злиться. За них Слава и уцепился, как за спасательный круг. Все равно ответные реплики Мирона больше походили на миролюбивое подыгрывание, чем на горячий спор. А ресницы — да, вот это действительно был пиздец, Слава с одного воспоминания о них заводится на раз-два. Злиться –это классно! Но злиться, заводиться — это с кем-то на пару хорошо, в одиночку гонять по кругу ядовитые мыслишки — совсем не комильфо. Вот Славка в выходной свой не от скуки, а от того что энергию ненависти жгучей некуда девать было в Азбуку Вкуса поперся. Ему хотелось очень громко разговаривать, потеть, закатывать глаза, иронично шевелить пальцами, но это все не сработало бы на Мирошиных подпевалах. Такие сошки мелкие бегают, как муравьишки, грызут свои сахарки и обмениваются соками. Он бы их и один, без особого труда, передавил — только зачем? Слава пылать мог, пылать так, чтобы и других рядом поджигать, но не сжигать — это хуйня полная. Хотелось заказать номер в гостинице и кидаться там вещами, бить телевизоры и стулья ломать (в порывах профессиональной страсти). Слава почти сразу честно признался себе, что Мирон был тот, о ком он так долго и тайно мечтал. И дырка и бублик и что еще вообще может надо? Сильный, заслуживающий противостояния, с таким кремнищем внутри, что пока Слава будет пытаться его раскрошить — зубы сточит, но все разрушит и сломает, победителем выйдет. Когда крепких людей встречал Славочка — на голову им хотел взобраться, и это не было метафорой, это почти чисто физическое, из обезьянно-первобытных истоков. Вот если бы Славка был маленький и гибкий… Мама ему еще в детстве пеняла, что вечно на рожон лезет, а Славе не до драк, ему бы сцепиться языками, да так, чтобы отсутствие костей доказывалось наглядно. И когда Мирон среди рядков продуктовых таки появился, Слава вполне оправдывал то, что у него под ложечкой засосало при виде лысой большеглазой головы. Хотелось. Много чего хотелось, на пот пробило, Славка все надеялся, что ща-ща-ща; но разочарование было сильное, когда Мироша оказался весь такой слабострастный, с синяками под глазами, глядел устало, не снисходительно, нет, просто устало, шарил по Славке, по полу, безразлично, сухо. С такими не имеют дел, не имеют разговоров, тем более словесных баттлов. Славе хорошо бы уверовать в подделку, но это было совсем реальное, живое и злиться приходилось уже на жизнь саму. Побросать хотелось все таскаемые банки и переехать на север, общаться с белыми медведями и самогоном. Такое глухое было разочарование, Слава уже как тупая телка намечтался о клановских магазинных войнах, где все раздеваются по пояс, купаются в масле и мажут красной краской лицо. Повсюду заборы, часовые. Кнопки на стульях, муляжи, вместо настоящих бананов, проданные реальным прихуевшим людям, жвачки, которыми залеплены накладные, и повсюду азарт, восторг, главнокомандующие, оседлавшие слонов, с ожерельями из акульих зубов. А от него просто устали. Но Мирон Славу, сам того не зная, спас, Мирон сумел выкрутиться. Он вернул все на круги своя сам себе врезав и Слава был так счастлив. Такое это было красивое развитие событий! В душе угнездилось теплое и крупное, паучки с золотистыми попками вили сладкую паутинку, Слава облизывал губы, улыбался очень, почти горячо, даже в парк гулять пошел, день же такой хороший стал.

***

Слава все выпытывал, что это за персонаж такой, сырники им преподнесший. Ну Ванечка и рассказал все — и про чай, и про скамейку, ну и про самого Рудбоя. Слава внимательно все прослушав, заявил, что Рудбой совсем что-то не руд и называть надо вещи своими именами. Рудбой не Рудбой, он — скамеечник*. Они тогда вечером втроем как раз, вместе с тем самым скамеечником в народе, Рудбоем в общении, переговариваясь через микрофончики, гоняли в третьих героев меча и магии по сети. Рудбой оказался очень смешливый, ржал много, разговаривал громко, творил масштабные шумы, но слишком искренние, а Ванечка в своей комнате, удерживающий на коленках и ноут и Гришу одновременно, был похож на маленький красный перчик чили — хихикал, сыпал остротами и брал на себя командование. Славка очень быстро слился, умный компьютер отожрал замок, пока скамеечник и Ванечка, объединив на время силы и быстро обнаружив друг друга на карте, разрушали компьютерные империи. Славе вообще не очень до этого было, но он как со сладким тянул строительство собственных несбыточных планов. Он когда засыпал, у него музыкальная тема инферно из башки не лезла, вместе с тем кадром, где Мироша, себя легонько огрев, на полу валялся. И Слава в тот момент готов был поклясться, что от него ждут реакции, которую он уже успел выдать, да еще и больше нормы. На секунду скользнуло что-то в этих чужих больших глазах, такое, яркий, маленький, но очень живой светлячок-игрунок, собственную победу празднующий. И Славу окатило же тогда, он будто щенка только-только родившегося, но уже не дышащего, к жизни вернул. Хотелось тянуть, разворачивать эту пищевую пленку, в которую Мирон, как в кокон обернулся до лучших дней.

***

Но это было тогда. Уже какие-то не очень веселые дни успели пройти. Вчера вот Слава полночи провел, обнимаясь с ноутом — вдохновения разыгрались, он писал, писал прозаические отзывы свои. Отзыв написал — ссылочку Ванечке в телеге скинул. Слава был вообще единственный на кого Фаллен уведомления выключил, потому что громкие звуки посреди ценных минуток сна были явно лишние. И эти двадцать разных аккаунтов, разных стилистик — от юморных до очень пытливых, жестких — они Славу всемогущим чувствовать заставляли. Он и такой и сякой и нате-ка! И отвечать несчастным из служб поддержки, которые с ним как представители магазина пытались пообщаться, было очень хорошо. Такое искреннее глумление давало нихуевый запас эмоциональных сил. Слава даже когда вроде уже под утро успокоился и глаза закрыл — у него все слова складываться друг с другом продолжали привычно. Но уже не было сил ноут распахивать и продолжать, продолжать, продолжать. С Фикспрайса уже хватит, пожалуй. Скатился, но такое со всеми бывает. Только по Мирону Славка вроде как соскучиться успел. Тот в азбуке своей не появлялся, ребятки местные гнали Славу взашей со словами «не твое, бля, дело», а без него как-то пусто уже все было. Славка, как хороший малый уже в интеллектуальных хоромах для Мироши место расчистил, кусок на общей спальной лавке сомнительных знакомых выделил. И не какой-то там, а самый лучший, с намеком на возможное, на деле очевидное повышение, продвижение. Комнату тебе алую подарю, — хотелось шептать, — там на одной стене пики точеные, на другой хуи дроченые, давай, оставайся, Мироша. Окошки с видом на горы абортированных младенцев, ну красота же, ну давай, ну оставайся, ну, ну! А Мирон пропал. Не возникало сомнений, что он где-то есть, но не было в местах, где Славке был бы смысл его искать. Сначала Слава приуныл, а потом затаился. Решил подождать немного, ну мало ли там, что с людьми бывает. И нет, не звучало никаких эпический завываний, лягушки не играли на тромбонах и полуголые девушки не потряхивали грудью под безвкусный клубняк. Славка как раз отлучился от кассы жрачку по полкам распихать — они с Сашенькой-прелестницей поделили все на верх и низ, ради простых человеческих удобств, Слава еще похихикивал над ее щебетаниями, поглядывая на тонкие девичьи запястья, на плечи, а потом обернулся ненароком и хоба — на блестящие глаза и мягкую улыбку наткнулся. Мирон каким-то хером влез на стоечку для упаковки продуктов, уселся, руки с подозрительно нехорошим свертком на коленях сложив, ногами покачивал и улыбался, да. Он выглядел объективно хуже, чем в последнюю встречу, заимел маленькие кровавые взрывы в глазах, те вылезли и даже уже обыгрывали нос в привлечении внимания, выпирали, как если б кто-то Мироше слегка горло сдавил, а в мешки подглазные напихали крохотных белых шариков из антистресс-игрушки. В толстовке мятой, растянутых трениках, но каких-то заебатых кроссовках белоснежных, Мирон не вписывался, но умудрялся при этом скрашивать всю магнитовскую обстанову. Не стыковался, правда, его наряд, погодой за окном, но это уже и не особо важно было. Слава мало того, что обрадовался, у него пульс подскочил, не мог он не заулыбаться. Мироша выглядел плохо, да, ни дать ни взять адепт культа какого, просветленный и уставший от мирского — улыбался в ответ кротко, но глаза все равно в стекло какое-то отдавали, там гуляли красные, неуместные в белом свете дня фейерверки. — Ой надо же, — Славка гнусавит, а он когда в приподнятом расположении духа, всегда гнусавит сильнее, чем обычно, — Надо же, кто к нам пожаловал. Сам Мирон Янович. Сашенька отвлекается тоже, приподымается с корточек, встает чуть за Славино плечо. — Что, неужели, тот самый? — благовейно спрашивает она. — Тот самый, Сашенька, — шепчет Слава, склонившись к девчуле поближе, — Тот самый. Саша хорошая, она всегда Славкиным дуростям подыгрывает умело, не стесняясь, ее хорошо бы в один прекрасный день на коленки к себе затащить, предварительно по набережной прогулявшись, но это не сейчас, Слава спешить не любит, Слава это потом, у Славы сейчас… — Что, Славка, рад? Мирон явно чувствует себя хорошо, уютно, правильно. Откидывается назад и подпирает лопатками с затылком стену. Опять задирает подбородок вверх, но это уже непроизвольное, чисто из-за положения головы. И все вроде более-менее, только слова выходят у Мирона хрипло, через силу, потрескивают, как угольки затухающие. — А должен? Чего ты пришел, Мирош? Вынюхиваешь, собака, думающих инако? Подслушиваешь разговорчики? — Да зачем мне. На тебя пришел посмотреть, Слава. Говорят, разыскиваешь меня, а я вот сам пришел. — Я заходил, но у вас неприветливые все больно. — Выперли? — Ага. Я через витрины ваши тупые тебя высматривал и все как-то не. Славочка медленно приближается, подходит вплотную почти, прямо в глаза гипнотические смотрит и улыбается: надо же, змей носатый, действительно сам приполз. — Подарок тебе вот, — Мироша покачивает пакетиком праздничным, с «АВ» буковками огромными. И ооой, как Славе хорошо-то резко становится. — Пиздец, Мирош, — говорит, — Неужто раскошелился? Мирон вот глаз своих от лица Славиного не отрывает, он изначально позицию занял, чтобы сил лишних не тратить на поднятия взгляда. — Маленький тортик спешл фо ю. Он особый, я попросил. — И что там? — Славе вот реально интересно, — Горчица? Сардины под заварным кремом? — Да нет, шоколад, орехи, бисквит, ну, вкусный короче. — Мирон протягивает пакет и почти до груди Славиной дотягивается, там где сердце, ну или другие какие органы. При этом еще умудряется положения тела не менять, лежит себе на стене и лежит. Слава молчит немного, ему надо подумать, хотя чего тут думать-то, да? — Ты ж понимаешь, что я это жрать не буду? — улыбается он мягко, снисходительно. Но уже есть плохое предчувствие, что чего-то он не…. — А что ты будешь делать, Слава? — Мироша улыбается тоже, все сильнее и сильнее, уголки губ лезут поближе к ушам, белков глаз уже почти не видно из-за прищура, — Это ж еда, не выкинешь ты ее. Она дорогая, вкусная. Люди трудились, готовили с любовью, уж поверь. Несколько человек одновременно. У нас там есть МарьяСеменна, знаешь, для нее это целая жизнь — торт приготовить, она всю душу в это вкладывает, лицо у нее такое светлое было, когда она мне торт этот отдавала. Поднимется у тебя рука выбросить его, а, Славка? У Славы ползут вверх брови, он уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но, не успевает нихуя, хотя казалось бы, ну, Слава, ну чего ты. — На улице у тебя, у незнакомого дядьки, никто пакетик не примет. Мало ли там шприцы спидозные или цианид, а как решишь знакомым скормить, али близким друзьям, сможешь ли ты потом в глаза им смотреть, Слава? Когда они тебя будут благодарить за неебически вкусный тортик, Слава? Из Азбуки Вкуса? Слава? Слава, Слава… Мироша смотрит из-под полуприкрытых век, меняется, он как будто сейчас сидит в розетку вставленный, впитывает в себя из ниоткуда взявшуюся энергию, его взгляд теплеет, горячеет, какие-то нездоровые штришочки пляшут в них. Это как наблюдать превращение оборотня. Завораживающие перемены, невозможные почти. А потом. Ну, а что потом. Потом случаются события. Мирон резко подрывается с места, хватает Славкину ладонь, накидывает на нее пакетик, спрыгивает с насеста, с места резко срывается. Слава, он… успел понять только, что какая-то херня происходит, увидел глаза гигантские, во всю ширь распахнутые, губы поджатые, а потом у него уже в руках пакетик отравленный, ни дать, ни взять…. бля, ой. У Славы успевают сработать какие-то чисто собачьи рефлексы, он видит эту родную, в красный пластик упакованную дверь, лысый удаляющийся затылок, а потом уже а, а, что, а, сука, бля — и срывается с места тоже. С пакетиком, разумеется. Славка, он курящий, тело у него тяжелое, но ноги длинные — казалось бы, это должно ему помочь, но чета нихуя. Мироша-то резвый, похоже, из тех коней, которых загоняют до пены у рта и стреляют в голову — шарашит так… может, ему носище помогает воздух разрезать, лицо обтекаемое, но Славка видит только, как сверкают быстро и отдаляются, отдаляются подошвы дорогущих кроссовок. Мироша вниз по улице, слегка покрытой людьми, бежит, и делает это ловко, умело огибает народ, даже люки канализационные, как хороший мальчик, стороной облетает. Но Слава-то че, он в мирошину серую толстовку, как в единственное важное на свете пятно взглядом вцепляется, ни под ноги, ни по сторонам не смотрит и, конечно, как крупная личность, всех подряд сбивает. И вроде бы, ну и что, ну и что, но это его еще сильнее замедляет, люди шипят и ругаются, а впереди стоящие, как намагниченные славкиным полюсом, отскакивают уже сами… От этого уже легче, проще, может быть, даже шанс появляется, но Мирон уже делает девятидесятиградусный разворот, вбегает в просвет между домов. Так вот, он там ржет. Кашляет, хрипит и громкий смех издает башкой своей лысой. Держится за открытую дверь парадной, и пальцем своим Славу останавливает, при приближении его дергается, мол еще один шажок и даже не поговорим. — Бля, Слав, я же не думал, бляяя, — выдыхает он и снова ржет, а Слава пытается мыслины свои, длиннющие как спагетти, на вилку навернуть, запихнуть в жаровню, переварить произошедшее, это че бля ща было, эти картинки смазанные, очередной этот шок непонятный, что, что, почему. — Слав, я не думал, что ты побежишь за мной, бляяяять. У Славы колет в боку, например, щекам жарко, он как последний на земле олень несся от дула ружьевого. А в животе горячо — реакция на нихуевый всплеск адреналинища, очень сильно хочется Мирону врезать и абсолютно так же сильно хочется поржать с ним истерически тоже, просто хочется, и нет в этом ничего сложного — чувства эти вполне уживаются в Славкиной голове. — Слав, пиздец, мне же тридцать три. — Ну охуеть ты старый, Мирош. Славка кряхтит натужно, за бок хватаясь, а потом делает этот рывочек вперед, ему лишь бы пакет этот сраный обратно в руки чужие всунуть, потом бежать, бежать, не оглядываясь бежать…. Пожалуйста, ну давайте ножки, ручки, работайте, справляйтесь, ну что за хуйня-то такая. Но Мироша он пусть старый, но реагирует на крепкую пятерочку, просто заныривает в дверь, захлопывает ее, хохочет теперь оттуда. И теперь вот Славке трудно совладать с собой, он в эту дверь врезается, всем телом наваливается, ржет тоже, воздух драгоценный носом тянет, и так его колотит, блять, так на части разносит, как когда в раннем возрасте играли в жмурки и чуть не схватили, пальцами задели лишь легонько, а по ощущениям — будто метеорит в миллиметре от тела упал, блять, бляяяяять. Слава лбом в железную дверь утыкается, его трясет всего, руки дрожат, пакет в них шуршит беспечно. — Слав, слышь, Слав, — доносится глухой голос из-за двери, — Ты не гни себя в дугу там. Выбросишь — я новый принесу. Ну, я в любом случае новый принесу и тебе подсуну опять. Снова, — голос становится тише и это уже интимный шепот, — Снова и снова и снова, пока не отъебешься от меня и моего магазина. Слышишь, Славка? Славка? Ну, а вот теперь злость пересиливает, прямо-таки от двери Славу отлепляет — он морщится, пакетик двумя пальцами зажимает и тащится в Магнит свой.

***

Проблема вроде из пальца высосана, да, может быть, но вот Слава сидит за кассой и не в кайф ему уже и работа, и мир весь темнеет разом, цвета попутно теряя. Только пакетик из Азбуки Вкуса салатовым лого своим светит из-под стульчика. Он уже и на улице народу попредлагал и покупателям редким, но ему что-то не везло, рожа его доверия не внушала, не брали коробочку у него, как и предсказал Мироша. Даже Саша отказалась, она вообще, что произошло, не поняла, и просто пялилась на пакетик в славкиных пальцах, как на змеюку ядовитую. Слава проверил. У него была надежда, что может быть не, ну мало ли, повезло, может там говна кусок или ворона дохлая. И нихуя. В пакетике была коробочка фирменная, запечатанная, а в коробочке тортик, блять, да. Красивый такой, пусть небольшой, но аккуратный такой, сплошной шоколадкой залитый, а на самом тортике (как же не воспользоваться поверхностью свободной) надпись, — «alea iacta est»*. Слава поначалу тупил, пытаясь в каллиграфии сраной намеки на родную русскую речь разглядеть, потом разобрался, психанул, гуглить полез, ну, а в конце-концов вспомнил таки. И не смог с собой совладать — ладонью глаза прикрыл, да застонал громко, протяжно. Эта фраза в учебнике по истории за пятый-шестой класс была, прямо под внеочередной цезаревской башкой на странице. Что-то там с войной и непосильным цезаревским эго связанное… Слава в эти слова залипал, пока учительницу не слушал и вот теперь. — Бляяяя, — Слава бьет ладонью по стене, потом еще раз бьет, — Сукаааа. Ну есть же русский язык, сука, господи, нахуя так выебываться. Ну на-ху-я-я. Подостывший Славка загорячился опять, как утюг чугунный пылал, на торт пялился ненавидяще, почти взрывал огоньками и порохом, что из глаз сыпались, но нет. Рад бы, но торт продолжал существовать. Красивый. Дорогой. С весомой энергетической ценностью. А Мирон прав был. Ну не выбросить же, историю города вспомнив — так за такое и по ебалу схлопотать можно и самого себя уважать перестать. Ну и само по себе нельзя такое. Ваня вместе со Славой в этом сходились — даже если портилось что-то, находили способы сожрать без особого вреда для здоровья. Тем более редко у них портилась жрачка. А друзьям-знакомым редким не предложить, они же знают, что Славка…. Азбуку вкуса эту…. И не поверят же, вообще нихуя не поймут. Оставить где-то, хоть где — процентов восемьдесят, что на помойке окажется в конечном итоге, бля, бля-я. Так Слава с пакетиком домой и поперся. На кухне присел, кусочки туалетной бумаги на стол постелил, туда коробочку сложил. Подпер ладонью нижние части лица и стал сверлить взглядом торт, в надежде на мысли светлейшие. Ну, а вместо мыслей, конечно, Ванечка Фаллен пришел. Поглядел на всю картинку, ошалел, логотип знакомый разглядев, потом историю долго слушал и так же долго ржал. Особенно его порадовало, что Славка старика какого-то догнать не сумел. — Ооооой, пиздец, — Он трет ладонями лицо, хватается пальцами за стенку и дышит, дышит, восстанавливая кислородные потери. Ну, а смешинка она там еще, внутри него, в чреслах Ванечкиных, поэтому он подхихикивает снова, — Пиздец, Слав. Ну хочешь, я его съем. Ради тебя мне не зашкварно, честно. Слава мотает головой скорбно. — Не надо. Ты мне… лучший друг, Вань, и единственное, о чем я тебя прошу — не клади ты никогда ничего из Азбуки Вкуса в рот, ты же окажешься причастен ко всей этой сраной системке. Нет, если и кормить кого-то этим, то кого-то со стороны. Кого-то, кого я не знаю. Ну чтобы мне было похер. Ванечка улыбается, и взгляд его оказывается расфокусирован на пару секунд. — Ща Рудбою напишу, — говорит. Он пропадает в телефоне своем минуты на три, пока Слава аккуратненько, фантиком конфетным, с искренним отвращением, надпись на тортике размазывает. Он уж подумал, что Ванечка, солнышко эдакое, сам Рудбою пакетик и снесет, но тот просто вызывает скамеечника на дом. — Я устал, — говорит, — Ну и лучше ты отследишь исчезновение торта в чужом рте самостоятельно. Рудбой появляется минут через пятнадцать, Ванечка как раз успевает свой ужин на подоконнике сжевать, а Слава покурить и над чаем попыхтеть. Он появляется в дверях, вваливается в кухню, машет приветственно ладошкой, а потом тянет руку и жмет Славкину. — Ваня, — говорит, улыбается, головой дергает, патлы свои салатовые со лба сгоняя. — Скамеечник, — говорит Слава, щурится и нехорошим взглядом цепляется за слишком неправильный цвет волос. Салатовый, как… — Он Слава, ну, вы знакомы уже. — Ванечка притаскивает из комнаты третий стул, присаживается к Славе поближе, приглашая Рудбоя усесться напротив. Так они и сидят немного. Славка, лицо ладонью подпирающий, Ванечка, на груди руки скрестивший, на спинку откинувшийся с нечитаемым выражением лица, да Рудбой, который локти на стол примостив, все ждет чего-то. А посерединке стола торт на туалетной бумаге. — Ну, так что за помощь-то нужна? — спрашивает Ваня, улыбается открыто и на Фаллена смотрит добро так, мягко. — Ты съешь торт, — уверенно отзывается тут же Слава. — Не, не так, — Ванечка качает головой, на второго Ваню глаза поднимает, — Можно ты, пожалуйста, съешь торт? Рудбой слегка теряется. — В каком смысле? — Короче. Нам надо чтобы торт исчез, — начинает пояснять Фаллен, ладонь ребром на стол ставит, — ни я, ни Слава есть его не можем из соображений морали. Так что нам нужен человек со стороны. — Соображений морали? Там куски мертвой шлюхи или что? Ребят, вы чего, — Рудбой наконец смотрит и на Славу тоже, и на торт, потом на Ванечку обратно. Он пугается даже, отодвигается немного от стола. Слава вздыхает тяжко, но Ванечка терпеливее: — Это обычный торт, он вкусный — Славкино лицо корежится, — из Азбуки Вкуса, вон, видишь, коробочка их фирменная. Рудбой кивает медленно, очень медленно и не моргает совсем. А Ванечка замирает, вроде как высчитывая что-то в голове, хмурит брови, а потом к Славке поворачивается: — Слушай, а там точно ничего не подсыпано? — Чего-о-о? Чего, блять, не подсыпано? — У Рудбоя круглятся глаза, и выглядит он уже на порядок несчастнее того Рудбоя, который минуту назад прилетел Ванечке помогать. Не думаю, — тянет Слава, — слишком подло было бы. Совсем перебор. — Ну ребят, я тогда ничего есть не буду, извиняйте. — Может, я просто расскажу ему что произошло? — Может, я ему просто заплачу немного? — Еще чего, — Ванечка вскипает, — Его тут кормить вкусно собираются бесплатно, а мы ему еще платить. — Да почему вы, блять, его сами не можете съесть? Слава хватается за лицо и бормочет, особо ни к кому не обращаясь: — Хули он все еще не ест этот блядский торт. Хули он все еще не ест этот сука нахуй блядский торт. — Ха! Погодите, надо его разрезать, глянуть, вдруг там лезвия, — Ванечке уже немного смешно, он не скрывает этого, тянется вставать, но Слава волевым движением руки усаживает его обратно. — Сиди, — говорит, — Я не собираюсь потом ножичек выкидывать. — Я те выкину, — шипит Фаллен, — Откуда в тебе эта брезгливость вдруг, — потом приглядывается к столу тихонько, — Это че бля, туалетная бумага? Слав, ты что действительно боишься азбукомании какой? — Говорят, это реальная болезнь. С такими вещами не шутят, и я не собираюсь. Рудбой начинает вставать. — Так, ребят, с тортом сами разберетесь, он вас не сожрет, я пойду. — Ты сиди, скамеечник. — Вот, Слав, если бы ты коробку не распечатывал, проблем сейчас вообще бы не было. — А мало ли что там могло быть в коробке этой? — Ну в смысле, — стонет Рудбой, садится обратно и обхватывает голову ладонями. — Так, ну погоди, Вань, — теперь уже его Фаллен останавливает, уже обратно к Славке поворачивается, Рудбой уже рот открывает, хочется ему вклад свой внести, но… Но тут все решает Гриша, потому что он из ниоткуда возникает на кухне, начинает вопить истошно. И все сразу переключаются на него. — Ой, — бормочет Рудбой, тянет вниз руку и как-то забывает временно о сомнительных тортах. — Прекрасно, — бормочет Ванечка и поворачивается обратно к Славе, — Ты точно уверен, что с тортом все в порядке? — Да откуда я, бля, могу знать? — Ладно, хотя бы ничего опасного для жизни? — Да не. Не такая я крупная шишечка. — В этом я уже не уверен, — ворчит Фаллен, — Вань, слышь, это просто торт и ничего с тобой не случится. Просто съешь его, мы вот просим. Рудбой, похоже, действительно мало что понимает. — А почему вы сами не можете его съесть? Ванечка откидывается на спинку стула и разводит руками. — У нас диабет. — Нет у вас диабета. — Бля, просто жри бесплатный торт. Ванечка начинает ржать, ему уже просто невмоготу. Он ржет, а Слава притаскивает Ванечкину зубную щетку и ручкой начинает крошить тортище. Гриша мяучит громко и пытается поточить когти о рудбоевскую ногу. — То есть теперь мы выкинем мою зубную щетку? — Ванечка перестает ржать и начинает покусывать щеки с внутренней стороны. — Да нет там ничего, — Слава брезгливо отправляет щетку в кухонную мусорку. — Сорян, друг, чья первая под руку подвернулась. — А классная была зубная щетка, — Рудбой смотрит в сторону мусорки, — Я такие только с Капитаном Америкой видел и Халком, а с Железным человеком — нет. Фаллен совершает попытки улыбаться и хмуриться одновременно, но у него не очень выходит, он вам не Рудбой.  — Вот я его сырники не крошил, а честно доверился и съел. И торт бы ради тебя съел. Слышишь, Слав? — Ты боялся есть сырники? Ну, Ванечка… — Были же причины бояться. Были ведь? Рудбой расплывается загадочной лыбой, смотрит скромнецки в стол.  — Ну, об этом можно и потом. — Может он тортом отплатится? — и вроде есть какая-то надежда в голосе Славы. — Вот этим уже точно нет. — Рудбой тычет пальцем в месиво, все улыбается, — Так что у вас за проблемы? — У Славки аллергия на Азбуку Вкуса. — Все верно, этих сучек презираю. — А че с ними не так-то? — О-о-ой, бля, лучше не спрашивай. — Фаллен хватается за лицо. — У меня там друг лучший работает, все нормально с ними. — Вот ты мне сразу не понравился. Ешь сучий торт. Рудбой хуеет. — Да что я тебе сделал-то? — О, кстати, он мне поначалу тоже не понравился, — тычет в Рудбоя Ванечка. — Да почему, бля? — Мне вообще никто не нравится. А ты весь такой рядом садился, а потом сверху нависал — мне такое не по душе. Слава склоняется к Фаллену и шепчет безразлично: — Он выглядит как ребенок, у которого конфетку отобрали. — Пиздец. — Ваня, пожалуйста, кушай торт. Рудбой убирает со стола последнюю руку и говорит, — Не буду. — Слав, ну давай его просто выбросим уже. — Да толку, будут еще. Один выбросим, второй, третий, а десятый? Я не смогу на десятом, все равно к Рудбою вернемся или ищи еще себе друзей, Вань, которых я не знаю. Нам нужен тортосжиратель. Висит уже тишина. Рудбой покусывает растрескавшиеся губы свои и гладит одной рукой Гришу. Он все становился печальнее и грустнее, пока не стал совсем каким-то потерянным. Ванечке становится неловко, может, даже и Славе не по себе. — Хорошо, — бормочет Рудбой, выдержав тяжелую паузу, — Я буду есть ваши торты. Давайте сюда. Слава молча лезет за чашкой в шкафчик, а Ванечка выуживает чайную ложечку из ящика. До него доходит не сразу, он вроде уже почти всовывает ее в руку Рудбою, а потом оборачивается и беспомощно смотрит на Славу. Тот вздыхает, глаза закатывает. — Персональная будет твоя ложечка здесь, только к нашим не клади. Взгляд Рудбоя теплеет чуть и это дарит надежды. Ванечка присаживается на место, да и Слава опускается рядом на стул. Они просто пялятся в Рудбоя, как в шар магический, ждут резюмирования. А тот зачерпывает ложечкой бесформенную шоколадную массу и уже даже не принюхивается, не вглядывается, а так, с безнадегой на лице, сует в рот. И Ванечка слышит, как Слава резко начинает дышать снова. — Я чувствую себя немного шлюхой, — грустно сообщает Рудбой и хлюпает чаем. — Торт вкусный, а вы дрочилы. — Ну, вроде с ним все в порядке, — делится Слава первыми впечатлениями. — Да что с ним будет-то, — Ванечка хмурится, — Чем мне вот сегодня чистить зубы, а?

***

Славка, как главный виновник Ванинских переживаний, понуро убредает в аптеку круглосуточную, оставляя Фаллена за главного. А в Рудбоя в какой-то момент перестает влезать. Он так и говорит, — В меня не лезет больше. Торт-то небольшой, но это все же торт, а не печенька там какая. Ванечка вздыхает глубоко — теперь и его уже этот торт заебал. — Ой, бля, дома доешь, только забери коробку эту. — Вообще, это реально вкусно. Попробовать не хочешь, Вань? — Не. Не буду, просто не буду, почему сам понимаешь, а подробнее, может, когда-нибудь расскажу при случае. Ну или Слава все сам тебе выложит. — Я же ему не нравлюсь. — Потому и выложит, — Ванечка улыбается миролюбиво, провожая Рудбоя до входной двери. — Ну что, мстить мне будешь, да? — Ну да, пожалуй. Когда момент хороший представится. Ванечка. — Ты, кстати, пиши, если проносить начнет. — Я-я-я…. — тянет Рудбой, кривится слегка, — предпочел бы без таких причин тебе писать. — Пиши просто так, че, — снисходительно позволяет Фаллен. Рудбой накидывает на голову свою зеленокапустную капюшон и руку приподымает в прощальном жесте. Он улыбается, а Ванечке нравится, когда Ваня улыбается, что уж греха таить. Слава приносит абсолютно черную зубную щетку без картинок и наворотов, что Ванечку расстраивает, он пишет об этом Рудбою, тот начинает на алиэкспрессе выискивать совсем уж дикие щетки, слать примеры… а Слава, Слава просто зависает на кухне минут пять, рассматривая разбросанные по полу шоколадные крошки. Вроде и срать на них, а вроде и… умудрился Азбучновкусный дух сюда пробраться. Слава все думает об этом, думает, а внутри него, начинает осыпаться мелкими камешками огромная, казалось бы, непоколебимая кремниевая скала.