6
20 октября 2018 г., 08:44
Это все смешно совпало, Ваня весь насупился, когда к нему кинулся псевдозаботливый народец, этот десяток рук — где эти руки были, когда Ванечка прямым текстом сказал:
— Эта сучья стремянка шатается.
Где они были? Потряхивали ту самую стремянку, чтобы доказать, что с ней все в порядке, что она крепчее всех крепчайщих, идеальное попадание, нулевые градусы наклона и вся прочая очевидная, мерзкая ложь.
На третьей ступеньке Ванечка решил, что падать лучше сейчас, чем пытаться покорить большие высоты. Ему ведь хватит, он и без того неудачно рухнул — почти прыгнул, но не на ласты свои хоббитские, а на коленку, теперь фиолетовую и больную.
— В пизду, — пробормотал Ванечка. — В пизду вас всех, новый год в пизду, мишуру и бумажные буквы из прошлого века. В пизду зеленку и йод, а также бинт. Мне этого всего нахуй не надо.
В тот момент ему хотелось обернуться жирной гусеницей и уползти в какую-нибудь дыру. Чтобы пока он медленно уползал весь такой больной и несчастный, терзаемые муками совести коллеги не могли двинуться с места — стояли, прижав сочувственно ладошки к груди.
Но вместо этого он вынул из морозилок пакет замороженных брокколей, облагородил всех еще немножко матами и ухромал курить, параллельно вызывая Рудбоя.
Такая это депресня на самом деле — каждый праздничек, как удар под дых. Какое-то напоминание, что ты делаешь что-то не то, даже притвориться не способен, что рад этому трепыханию. Всем этим цветастым гирляндочкам, музыкальным темкам и рекламкам детских новогодних шоу в метро.
Ванечка в эти дни — он как будто через мутное заплеванное стекло на все глядит. Ему не в радость, ему в тошность, так приелось, так воротит, что для него нового года лучше бы вообще не существовало.
Тем более, блять, сейчас только самое начало декабря, а это значит, сука, что весь месяц изгажен. И для любого среднестатистического студента, вся эта мишура — просто триггер. Сессия — она, ща, ща, она где-то вот-тут, огромная, хищная, слизывает длинным скользким язычком сомнительные надежды на приятное времяпрепровождение. Как будто и без нее забот мало.
***
Рудбой очень эффектно распахивает дверь ногой, подскакивает к Фаллену и плюхается рядом на скамеечку — родная аж всхлипывает. Всю ночь не спавший, стримивший для непонятных ночных личностей, Рудбой полдня ходил никакущий, сонный, с плотными мешочками под глазами. Ванечка даже жалостливо предложил тому вздремнуть в подсобке, но вместо этого Рудбой лил в себя кофе и энергетики. Попытки воззвать к здравому смыслу летели в пустоту, как итог — маятник качнулся в обратную сторону и теперь Рудбой… дрыгал коленками, выдувал одну за другой сиги, поджимал губы, активно вертел головой, а сидеть на месте ему не давало шило в жопе. — Как малый ребенок ты, Рудбой. Совсем глупый. — А? — Рудбой поворачивается на звук, — Что? В глазах у него регуляторы длины огонька выкручены до упора, Ванечке становится страшно и он отодвигается чуть-чуть. Потому что Рудбой похож на маньячину. Это почти смешно — тот как чувствует, так и выдает сразу, без фильтров человеческих приличий. Слишком честный, что ли. Он сейчас такой, глядишь — начнет пытаться языком до локтя достать или до кончика носа — лишь бы делать хоть что-нибудь; щеночек весьма крупный, хвостищем своим виляет и по площадке для выгула носится, приносит палки и дохлых мышов. У Ванечки вот свои рефлексы, — Хороший мальчик, кто хороший мальчик? — Рудбою сюсюкать, чтобы тот на спинку лег, живот подставил и за безобидными синицами не рыпался. — Говорю, колено у меня опухло! Чтобы поддержка ощущалась в полной мере, Рудбой выбирает громкость покруче Ванечкиной и кричит: — Сейчас мстить пойдем! Еще Рудбой, заботливый такой, не взирая на метровую преграду между своим ртом и фалленовской коленкой, поворачивает голову и длинно дует с этого расстояния куда-то туда. В коленку. И глаза у него полны сочувствия, но это не мешает его зимним кроссам абсолютно не в тему отбивать на снегу неритмичное нечто. — Да бля, — Фаллен хватается за лицо, — Они сейчас сами себе намстят, погрохаются со стремяночки и все. И не хочу я туда. Пусть сами разбираются. — Давай я повешу че вам там надо повесить. — Ага. И какая нам польза с того, что ты грохнешься тоже? Рудбой складывается пополам, вжимается грудью в свои коленки, трется носом и тяжело вздыхает: — Да похуй. Мне так скучно, просто пиздец, Вань. Как постепенно выяснилось, Ваня Рудбой хорош для Фаллена прямо почти всем, он и смешной, и незлобный, болтливый , согласовал даже совместное курительное расписание; но, что злит — постоянно ноет, что ему скучно. Он делает это по-разному, может просто отписаться в очередной раз в телеге, может улечься на скамейку и взвыть о скуке, может курить, прыгая, что мол, ему скучно-скучно-скучно заебало, но итог один — каждый раз, как претензия, что Ванечка его не развлекает. Вот Ванечке нихуя не скучно, а рядом с Рудбоем он начинает чувствовать себя недостаточно амбициозным. Положа руку на сердце — он тоже хочет развлекух, но сил на выдумывание просто нет. В половине случаев Ванечка просто хочет спатеньки. Но при этом, все, да, давай что-нибудь делай, давай придумаем, но в конечном итоге все заканчивается пустой болтовней. Рудбой чуть ли не слезы льет над своей уебывающей в закат молодостью, отчего Ванечке становится грустно, что у него за всеми этими бытовыми заботами нет даже времени об этом думать. — Может, ты хочешь полы помыть? — Мне скучно, а не нечем заняться. Минутное молчание заканчивается лишь тогда, когда Фаллен умудряется наложить друг на друга неутешительные факты. — Слушай, я не хочу туда возвращаться, пока они все гирлянды там свои не вывесят. Можно у вас где-нибудь чуть посидеть? Ванечка спрашивает, но Рудбой не отвечает. У него такое озадаченное и сосредоточенное лицо, он скребет пальцами модные дырки для проветривания в джинсе и шевелит губами. Ванечка этого затишья понять не может, пытается вглядеться в Рудбоя, нащупать хоть каплю былой осознанности, но хуй там плавал, тот разворачивает к Ванечке свое лицо и спрашивает: — А ты знал, что если произносить быстро-быстро пиво пью, пиво пью, получится пиу-пиу? Пиво пью, пиво пью, бля, класс! Он вскакивает резво, как козлик горный, и взирает на Ванечку с высот. — Ты чета там спросил? Я тебя не слушал. Фаллен молчит некоторые секунды. — Я уже понял, что ты сегодня только сердце свое слушаешь.***
— Бля, что ж везде так холодно-то а? Ванечка забирается в перекресточную подсобку и недовольно хмурится. Она у них действительно больше в разы, чем тот родной пятачок в Пятерочке. — Так холодильники же. Вообще это еще чтобы тут не отирались бездельники. Стальные гиганты гудят мерно у стеночек, а Ванечка морщится. Ему все не то. — Неуютно. — Это подсобка. — Рудбой непонимающе пялится прямо с пола, на который успел опуститься. — Почему тут должно быть вообще уютно? — У нас вот хорошо, — Ванечка неопределенно жмет плечами, пытается скукожиться и сохранить тепло. — Свожу тебя как-нибудь к нам на экскурсию. Ты там себе яйца не отморозишь, Ваня Рудбой? — Да не. Ты, кстати, возьми вон в шкафчике форму, постели под жопу. Еще одну можешь на себя надеть, чтоб не мерзнуть. Это, разумеется, крутое предложение, но Ванечка идет дальше, потому что, хуле, гулять, так гулять. Три чужих футболки, поверх собственной жилетки и еще перекресточную сверху. Фаллен упакован так точно. Ваня улыбается ему с пола и тянет: — Ты капу-у-устка. — А ты мыслишь шаблонами, — Ванечка одергивает кусочки ткани, — во мне больше от лучка. Рудбой хихикает. — Бля, как там было?.. Ща, — Он щелкает пальцами и указательный вверх задирает, пока по закоулкам своей памяти шарит, — У лука есть слои, и у людоеда есть слои! Во. Ванечка долго и внимательно смотрит на Рудбоя у ног своих. — Чета знакомое. — Да это из Шрека, первого. — Точняк! Но второй куда круче. — Я не смотрел, — говорит Рудбой, — сиквелы почти всегда гаже. Фаллен разочаровано цокает. — Че за дела, Рудбой. Хуле позоришься. Второй Шрек просто лучшее, одна сценка покорения замка огромным пряником чего стоит. — Чего? — Рудбой раскатывает глаза свои до круглых пивных крышечек, — Если там такая херня происходит, то, может и правда надо смотреть. Давай вдвоем посмотрим! — Ну не сейчас же и не здесь. Фаллен опускается на жопу, вытягивает ноги, смотрит на методичку, что притащил с собой. — Фу, — бормочет, — Господи, какая мерзость. — Я бы посмотрел ща Шрека. — говорит Рудбой. Он только что устроил бумажный фейерверк из ценников, а сейчас выглядит растерянно, будто не может понять, нахуя он сейчас себе работы прибавил. Ходят слухи, что это последствия неправильного, чересчур кофейного образа жизни. — Ну, вечером посмотришь. — Я хочу сейчас. Ванечка хочет было открыть методичку, но оказывается, что у него нет на это никаких эмоциональных сил. — Ты чего капризный-то такой. — Может покурить сходим? — Только что же курили. Рудбой смотрит тоскливо, будто Ванечка должен разрешить его проблемы. — Меня бесит эта хуйня. — Слушай, в диксе я видел хренодер, тебе не надо? Ну, чтобы ты хрен дернул? — Он вообще вкусный. А тебе идет форма перекрестка. Тем более ты замаскирован. Я вот сейчас пойду коробки распаковывать и к тебе никто не приебется. Скажешь, что ты — это я. Рудбой начинает резво сортировать ценники на стопочки по отделам, Ванечка рассматривает татуированные пальцы, торчащие из-под рукавчиков черной толстовочки. Это все укачивает, спать хочется все сильнее, а читать институтскую байду как не хотелось, так и не хочется. Но Ванечка все же открывает методичку. — Я вообще-то не читаю, блять, книжек, — шепчет Фаллен, — Может я вообще, блять, читать не умею, но нет, каждый раз они заставляют пытаться что-то прочесть. — Пиу-пиу-пиу-пиу, — очень тихо и не очень понятно зачем шепчет Рудбой.***
Фаллен наивно полагал, что, быть может, если он поизучает чутка технический материал для курсовой, то поутихнут измывающиеся над ним сомнительные отголоски совести, но все пошло по пизде. Возможно, ему стоило гораздо раньше или гораздо позже прояснять масштаб собственных незнаний, но чем дольше Ваня пытался что-то понять, как-то упорядочить инфу в своей голове, сопоставить с написанным, тем больше только раздражался. Через сколько вернулся Рудбой — непонятно, но к тому моменту Ванечка хотел бы уже кого-нибудь укусить, чтобы снять немнога стресса. В руках у Рудбоя коробка, на коробке три стаканчика, из-за которых нихуя не видно Рудбоевского лица, зато ему-то как раз видно Ванечкино. — Мне это все не нравится, — делится Рудбой. — Че тебе опять не нравится? Рудбой опускается на пол, напротив Ванечки, коробку ставит на рядом, и залпом выпивает автоматный кофе из мелкого стаканчика. — Тебя уже не остановить, да? — Мне не нравится, что ты блять грустный и падаешь со стремянок. Мне не нравится, что мне скучно, мы же блять с тобой охуенные ребята и мы находимся рядом друг с другом. Что не так-то? — Хочешь, в Диснейленд поедем, Рудбой? Или на коленках тебе станцевать? Рудбой начинает бесить конкретно, но тут же прекращает этим заниматься, потому что произносит совсем тихо, — Я тебе чаю вот принес, на. И вроде как можно ему простить мелкие огрехи. Рудбой выворачивает карманы, из них вываливаются сахарные пакетики и мелкие пластмассовые подобия ложек. — Я хуй знает, сколько тебе надо, — поясняет. — Спасибо, мне одной ложечки обычно хватает, чтобы все размешать. Рудбой опять проявляет чудеса глухоты, встает, продолжая ронять из себя сахарки и белые полосочки пластмассы. — Пошли, провожу тебя до дверки, нам тут коробку макарон красной цены закинули по ошибке, а мы почему-то такого не продаем.***
У Рудбоя, значит, коробку пытаются отобрать, но он что-то не. — Погоди-ка, — бормочет и отдирает от нагретого картона по одному ванечкины пальцы. — Да погоди, бля. Они стоят в тесной, старательно любимой Ванечкой подсобке, и Рудбой спешно отдаляется на безопасное расстояние, растворяется сам в себе где-то на полминуты. Фаллен готовится официально заявить, что Рудбой утомил его сегодня окончательно, но не успевает первым рта раскрыть. — Нее-е, — тянет Рудбой тихо, — Нееет, сука — тянет он уже громче и как-то восторженно (еще чутка и небу начнет кулаками грозить), — Нихуя это не ошибка. Это сама судьба с нами говорит. Сегодня никто больше не будет грустить. Все будут веселиться, веселиться, бля, суки! Ну и на самом деле это все до пизды нечестно. То, что Ваня Рудбой всю ночь жрал шоколадные батончики и конфетки, а сейчас влил в себя хер знает сколько кофе и обернулся зеленошерстной белочкой — это его проблемы, а не Фаллена, который вообще-то на это все не подписывался. И даже можно было бы втихую съебаться, оставить Рудбоя веселить себя самому, но Ванечку останавливает целый списочек с пунктами из-за которых он не может этого сделать. Для начала у их скамеечки должно быть двое родителей. Рудбой вообще похож на огромный поездной состав с дымящимися ушами и глазищами-фарами, он не хватает Ваню за руку, хотя были какие-то намеки, он ее то вроде задел, а потом рванул вперед и Ванечка за ним рванул, будто за руку его все же взяли и потянули. — Пойдем, пойдем. Рудбой пробирается вглубь Пятерочки, прижимает к себе коробку красноценных макарон. Улыбается мягонько, елозит подбородком по картону, прижимает. Как свежеиспеченный папочка, не может нарадоваться никак своему четырехкилограммовому детищу. — Я нихуя не понимаю, Рудбой, чего ты хочешь? — Ща. — Бормочет Рудбой, Ща, Ща, — и носится между рядков, головой вертит. — Если не выйдет, то нажремся, зуб даю, нажремся. Где у вас тут макароны? Рудбой весь приятный, сияющий, мигающий такой опускается на коленки, смотрит в цены, фоткает на телефон, вертит коробку. — Все правильно, — бормочет, улыбается, мажет ладонью по собственной щеке, — Все правильно. Это ты. — Я? — Тут рожки. Макароны рожками, они же самые топовые. — И голос нежный у него такой, тихий. Он поднимает глаза и смотрит на Фаллена внимательно. Говорит, — Ты рожок, Ванечка. А я спагетина. И вот сейчас Ванечка нихуя не понял, а Рудбой уже к кассе рвется, и Ванечка тащится за ним, конечно, хуле ему еще остается делать. По чесноку, вот сейчас — он бы предпочел наблюдать за Рудбоем с расстояния, как за аквариумной рыбкой или развалиться перед теликом, где шла бы передача про Рудбоев в их естественной среде обитания. Но вариантов что-то не особо, и Фаллен вообще начинает чувствовать некоторую ответственность, ведь этот медоед просто бешеный сейчас может задом наперед побежит или жрать змею начнет — хер знает. Но Рудбой просто грохает коробку на кассовую ленту, швыряет вслед трясущимися руками две баночки редбула. — Бляяя. Куда тебе, Рудбой, совсем сердце грохнуть решил? Рудбой вообще молчит, пока на него как на жирафа посреди мостовой все на кассе пялятся. Он не то что улыбается — поджимает губы и чуть надувает чуть щеки аля я такую пакость задумал — вам бы и в голову не пришло. В какой-то момент они оказываются уже в Перекрестке, и пока Рудбой сгребает упаковочки спагетин местной перекресточной марки, Ванечка пытается вспомнить, как он здесь оказался. Вокруг все меняется неуловимо. Может, Ванечку чарует факт существования у Рудбоя накопительной карточки Пятерочки и то, что тот весь такой спешащий и напряженный не позабыл ей воспользоваться. Или же то, что… Или же тут больше какое-то эфемерное и мистическое, и Рудбой — крупная улиточка, но слизь от него такая розовая, сладенькая, а Ванечка ее подтирает шваброй вроде как потому что должен, а вроде и капает на пол слюной, тащась вслед. Что происходит? Скептицизм не работает, Ванечке уже не просто интересно, он хочет принять участие, разделить дурость, приключиться с Рудбоем на двоих или как это называется — когда Ваня сгружает на руки Фаллену пакетище, полное макарон. Причем раза эдак в три дороже красной цены. Ванечка теперь королевский макаронник, но у него покраснели уши, он в форме родной, с перекресточной жратвой, а Рудбой напротив такой зеленоватый, красной ценой замарал себе руки, с энергетиками по карману на каждый. И прозаично, что они обменялись сейчас чистыми соками своих альма-матер и непонятно, что Рудбой от него, от Ванечки хочет, когда смотрит мягко, что аж уже и не по себе. — Пошли, посидишь на скамеечке, пока я в копирку сгоняю. Рудбой умудрился вспотеть, у него потемнели корешки волос, он лохматит пальцами челку. Пока они подбирались к скамейке с коробкой и пакетом, он обрезал фотки в телефоне, а Ванечка начислял баллы Рудбоевской лыбе, потому что пока не мог разгадать таинственный замысел макаронных закупок. Но вот теперь он готов к авантюрам, однозначно. — А ты точно вернешься? Даже издалека видно, как зрачки у Рудбоя подрасширены, будто он кокса внюхал, а не кофеином ужрался. Он все улыбается, стягивает с себя жилетку, но не рискует самолично Ванечке на плечи ее закинуть — просто протягивает. — Вернусь, Ванечка. А потом уходит быстро, взрывая кроссами снежок.***
Незаконные ценники Рудбой раздобыл, быстро вернулся, коробочку подхватил, поулыбался. Теперь они мерчендайзерят на два фронта. Коротко, но да. Ванечка теперь просто в подчинении, он позволяет себя мягко направлять, а сам смотрит на Ваню, все смотрит перестать не может, потому что тот улыбается, машет своими ресницами, смахивает зеленые волосы со лба и покусывает губы. Это ну всяко лучше — заменять печальные мысли в своей голове на приятные сердцу картинки. — А теперь будем ждать. — А теперь может ты мне объяснишь, что происходит? — Если нихуя не выйдет, я нажрусь, — бормочет Рудбой. — Я так расстроюсь - просто пиздец. В Пятерочке они сдвинули по праву лежащие макароны и напихали туда спагетин из перекрестка. В Перекрестке же нашпиговали полки красной ценой, цепанули ценники. И заняли наблюдательные позиции. Рудбой в форме пятерочки, под которой пряталась перекресточная, встал на стреме в Пятерочке, а Фаллену было велено следить за макаронинами в Перекрестке. Они заняли свои посты и замерли. Время капало медленно, а Рудбой бесил своими: ничего? все еще? бляяяяяя тупо было, да? И Фаллен загоревшийся неизвестным, уже начинал грустить, когда некоторая тетя в летах все же уложила спагетти перекресточные себе в тележку. ВНИМАНИЕ: ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА ПОВТОРЯЮ, НЕ УЧЕБНАЯ Рудбой примчался тут же, влетел-влетел-вкатился, спугнул птичек-покупательниц своей длинной запыхавшейся физиономией с выкаченными на лоб глазами. — Да тихо-тихо, спокойно. — Фаллен поднимает ладони, — Не то решат все, что тут бомба какая. Рудбой восторженный и непослушный, вертит головой и громко дышит. — Ну где, где? — Да вон она. — О-о! Клаааааас, — тянет Рудбой так, как будто ему позволили чмокнуть Мона Лизу в подлиннике. — А че теперь? Длинный Ваня поправляет волосы, одергивает жилеточку. — Я расскажу ей про любовь. Рудбой вышагивает вслед за дамочкой на приличном расстоянии, а когда та останавливается, резко дергается, прячась за полками со жратвой. Экий частный детективишко, только зелененькая челка торчит меж рядов, подергиваясь в такт рудбоевской дрожи. Когда он в очередной раз сгибается впополаме, скрываясь за контейнерами с замороженным, Ванечка подходит поближе, и, как хотелось — делает, не думает, гладит мягко, сочувственно Рудбоя по взлохмаченной голове. — Совсем шифер потек, да? Ему хочется говорить другие вещи, врооде: ах, Рудбой, ах, Рудбой, сколько тебе лет, где твой пистолет, такой ты дурной, Рудбой, такой дурной, я вот до сих пор нихуя не понял, класс, класс, класс! А еще где-то на уровне не сформировавшихся в образы ощущений, на метафизическом, хочется на самом деле подарить ему открыточку с персидским котенком и розовыми блестками на обложке. Волосы под пальцами мягкие, чуть мокрые, Рудбой неожиданно приподнимается, подставляется, прилипает к чужой ладони как наэлектризованный шарик, уже торчит головой над стеклянными дверцами, но ему совсем все равно, видимо. — Да в смысле, — лыбится, смотрит на Ванечку снизу вверх. Он нихуя не выглядит оскорбленным, на каждой машинальной фалленовской поддевке у него выключается слух и включается диктофонная запись со всеми возможными и невозможными комплиментами, что ему когда-либо говорили; он такой искрящий и трясущийся, дрожащий, собираются эти гусиные лапки в уголках глаз, а чуть расширенные зрачки совсем сбивают с толку. — Пиздец, — бормочет Ванечка и сам уже не понимает зачем и почему, приседает на корточки рядом с Рудбоем. Тот дышит шумно, сглатывает, вцепляется взглядом обратно в тетю. Ну точно песель человеческий. — Не пугать же ее, но и упускать из виду нельзя. — Пока мы тут тремся, кто-то у вас или у нас, может, тоже макароны скупают. — шепчет Ванечка на ухо собрату-шпиону. — Я всех на кассе попросил оповещать меня, если что, — Рудбой помахивает телефоном. — Ох, Рудбой. — Надеюсь, это восхищенное «ох, Рудбой», — бормочет Рудбой и выкатывается на карачках из укрытия. Тетя как раз собирается двигать к кассам, так что Ваня несется к ней, огибает тележку, не рассчитав, больно впечатывается в нее бедрами и тем, что между. — Ой, — он кашляет, — Здрасьте, я Ваня Евстигнеев, сотрудник магазина. Вас не смутило, что вы приобретаете макароны Пятерочки в магазине Перекресток? Ванечка встает чуть поодаль, и вот сейчас ему без шуток чуть страшно. Он чувствует, что сейчас какая-то печально-смехотворная херня случится. — Я не подумала как-то, — женщина выглядит чуть напуганной и наверняка продумывает планы отступления. — Так вот, — Рудбой как будто опять не слушает нихуя, — в качестве благодарности, за то, что вы не видите и не чувствуете различия между магазинами, мы дарим вам эти макароны! И улыбается. — Ох, Рудбой, — Ванечка кладет ладонь себе на лоб. Тетя и правда отступает, она кивает, улыбается криво, говорит, — спасибо, — и уходит. Рудбой поджимает губы, Ванечка сожалеюще трет пальцами переносицу. — Ох, Рудбой. — Первый блин комом, да? Ну и остальные тоже. Рудбой, кажется обчитался пабликов с цитатками, где во всех красках расписывается, как легко делать приятное людям. Он пытается сделать хорошо — и нихуя. К нему, к Ванечке подходят недоумевающие люди, спрашивают немножко, что в перекрестке забыли макарошки из пятерочки, в самой пятерочке люди просто не берут, а если и берут, то особого восторга от сэкономленных тридцати рублей не проявляют; кажется все восторги мира в себя Рудбой вобрал, вот и никому и не осталось, кроме Ванечки, у которого чувства сложные, неформулируемые, частично с Рудбоем связанные, частично с происходящим, его потряхивает, он ощущает себя копилкой, полной монеток, которую постоянно трясут. Это ново и непонятно. И у Рудбоя съезжает с лица улыбка, он начинает хмуриться, сжимает сильно челюсти, и часто бегает курить, совсем расстраивается, утрачивает свое миролюбие, куда-то утекает и вся его неуемная энергия. Так что в конце концов они сворачивают эту операцию по омакарованиванию населения и убредают в свои красные и зеленые уголки выполнять прямые обязанности. Благо, что времени работать осталось совсем чуть-чуть.***
— Пиздец. Рудбой выглядит плачевно, Ванечка даже позволил ему забраться на скамейку с ногами. Смены у обоих закончились, а пакет с нераспроданными макаронами вернулся в обратно семью и перепоручился Фаллену. — Да грустно просто. — Мэн, хуле киснешь, вообще-то было весело. Я охуел, как ты пытался впихнуть уговором макарошки какой-то испуганной мамочке, а она пыталась спрятать от тебя ребенка на руках. Ты был как сраный Везувий! — Я думал, будут радоваться хоть чуть-чуть, а потом хоба — я резко выпрыгиваю из формы перекрестка, а там форма пятерочки. И все такие: охуеть, ого. Вот это перфоманс. — Ага, и еще аплодируют. Ванечка пребывает в восторге хотя бы от рудбоевской наивности, непонятной происхождением детскости. Он пытается скрыть все это и сочувствовать как-то более искренне, но больше всего сейчас ему хочется похихикать в кулачок. Сегодня он насмотрелся видов. — Ты такой маленький, Рудбой, правда. Казалось бы такой большой, а такой маленький. — Это же про дружбу было, Ванечка. Про стирание границ. Когда несмотря ни на что… — А я бы тебя предупредил, если бы ты мне сначала рассказал. В плане много дыр, надо что-то проще и острее. Когда планы спецом выдуманные — они обычно и проваливаются. Тут нужно озарение, такая вспышечка внезапного. Ну, и кстати, как вы яхту назовете — так она и поплывет, господин Рудбой версус зэ ворлд. — Да ты бы вообще отказался, если бы я тебе с самого начала все рассказал. Ванечка все-таки берет и полный сочувствия складывает Рудбою руку на плечо. — Верно, я бы не стал, для меня это все слишком доброе. Я бы не стал. Но спасибо за макароны, теперь они точно попадут в желудки очень хороших людей. Рудбой машет ладошкой и издает печальный полустон. — Теперь точно надо бухнуть. Он выглядит не то чтобы разбитым и раздавленным, но вот уставшим — да. Глаза красные, руки дрожат. Кофе уже выветрилось поди, вот Рудбой и превратился из супергероя детских мультиков в двадцати-сколько-ему-там летнего щетинистого дяденьку — заебанного и расстроенного. А Фаллену это вроде как… не нравится. — Зачем так радикально-то? Ну хочешь, ты ж хотел — Шрека второго посмотрим, пива может навернем. И хватит с тебя. — Правда? Ну давай, погнали, — Рудбой улыбается чуток, — К тебе, ко мне? — У нас есть Гриша! — У вас есть Слава. Рудбой подставляет ладошки небу, пытается завесить аргумент за и аргумент против. И Слава неожиданно оказывается тяжелее Гриши. — Пойдем ко мне, тут совсем близко. Ванечка поднимается, пробегается нежно пальцами по скамеечной спинке — прощается так. Рудбой смотрит на это и улыбается совсем тепло. — Тебе, пожалуй, стоит знать — если б далеко было, я бы вообще не пошел. — Зато с меня пиво! — И макароны. — И сырники! Ванечка, ты же вообще на моем попечении.***
У Рудбоя квартирка с драными обоями и коробками повсюду. — Еще не обжил, зато смотри, красиво. — Рудбой тычет в окно, занимающее полстены. Фаллен кивает, хотя не понимает, как можно жить, когда на окнах нету даже штор. — Ты не против, я в душ сгоняю? — Рудбой почесывает себя за грудки. — Ты пока делай че хочешь, располагайся там, туалет рядом с ванной, кухня вона. Ванечка первую секунду думающий засмущаться и минут пятнадцать тереться на краешке дивана, облегченно поржал внутри, прошлепал босыми ногами на кухню, обшарил холодильник, сковородку помыл, яиц в нее наразбивал. Пока пиво хлебал — нарезал сосисочек, лука, перчика добавил, да и просто уютное шкворчание масла послушал. Когда Рудбой, весь такой мокроволосый и чуть румяный, в чистой черной футболочке, показывается на пороге кухни, его уже поджидает тарелка дымящейся яичницы. — Оой, — тянет он, прилипая щекой к косяку, — Ого, вот это да. Спасибо! — Да ну, твои ж продукты. Рудбой жрет осчастливленный — видимо, совсем не ожидал такого сервиса, а Ванечка понять не может, как так выходит, что тезку его так легко расстроить и в тоже время так легко обрадовать. Как он все еще живой вообще в этом ужасном мире? Еще татухи эти. Футболочка вам не толстовочка, тут обзоры лучше, оттого появляются соответствующие вопросы. У него везде там татуировки что ли? А Рудбою не до сложных размышлений, у него маленькое счастье в тарелке, он смотрит в нее, жует молча, будто тело христово вкушает. Вся эта тупая в своей прямолинейности непосредственность отдает чем-то душевно-домашним, вот Ванечка и зевает, в результате чего ловит обеспокоенный Рудбоевский взгляд. — Не-не, — бормочет Фаллен, — пошли Шрека смотреть, это тру мастерпис. Но в дверь звонят, они идут открывать, а на пороге Славка. Славка злой, крутой и куртка у него не застегнута, волосы встрепанные, будто он часа три подряд их сидел и ерошил. А в руках… — Не спрашивайте, бля, пиздец, — он сует пакетик азбуковкусный Рудбою и как-то обмякает облегченно, хотя в глазах его все еще эти злые огоньки. — Откуда у тебя мой адрес? — Я дал, — говорит Ванечка, — пусть сам доставляет свой тяжкий груз. Славка смотрит на Фаллена, потом на Рудбоя. — А вы чего? — спрашивает он хмуро. Рудбой, когда получает свой торт, как-то тускнеет сразу, потому Ванечка берет на себя ответ. — А мы Шрека смотреть будем. — Ну это-то понятно. А по отдельности уже никак, да? — Ща, — говорит Ванечка, — выходит за порожек, захлопывает дверку перед Рудбоем, и невольно привстает на носочки, пытаясь задавить Славку авторитетным психологическим ростом. — У человека горе, жизненные кризисы, Слав, че ты доебался на ровном месте? Слава молчит, рассматривает своими блескучими глазами Ванькино лицо. Он то ли ревнует, то ли поговорить хочет, поделиться новой историей своей волшебной. Но и его уже тоже слегка жалко, а Ванечка устал за сегодня жалеть других людей, ему бы себя… — Домой вернись только. Гриша скучает. Слава — он то уходит, а Ванечку неожиданно какой-то сильной дружеской нежностью кроет, хочется уже бежать вниз с криками, — Слава, Слава, только ты, только ты для меня единственный, Слава, — но это хуйня какая-то. Поэтому Ванечка просто перекатывается с пятки на носок, вслушиваясь в отдаляющийся торопливый спуск по лестнице, а потом идет звонить в дверь и к Рудбою обратно. Тот ведет себя на удивление слишком гостеприимно, и умудряется при этом сохранить непосредственную атмосферку. Не устраивает, во всяком случае, светских чаепитий с оттопыренными мизинчиками. Пока торрент грузит шедевры, подключает проектор, притаскивает еще четыре баночки пива, кальмаров сушеных ссыпает в тарелку, сухарики открывает, плед на всякий случай для Фаллена добывает. Ванечка, на правах гостя, просто разваливается на диванчике и лениво оглядывается по сторонам. Тут, правда, пока не обжито совсем и легкий бардак с претензиями на катастрофу. Куча неизвестных Фаллену штук для съемок и еще… — А это че? — он тычет пальцем в огромную блестящую коробищу. — Ахвахрим, — Рудбой хрустит своими сухариками и почти ничего за этим хрустом не слыхать. — Нахуя? — Ну, знаешь, — пожав плечами, Рудбой напускает на лицо некоторый трагизм, — по ночам во мне просыпается злой подросток, и я мажу себе на лицо черно-белые зубастые маски. — Улыбается, — Я летом увидел, что этих аниматоров-развлекателей в детский лагерь ищут. Ну, цены зато крохотные, как-никак пашешь ведь, зато море-песочек, все дела. — Ну? — Ну вот. Надо было чем-то детям лица размалевывать. — А ты умеешь что ли? — Да не, — хихикает Рудбой, — Но мелким по барабану, им что цветное-разноцветное — уже достаточно. Я вообще там популярностью пользовался, детки от татух в восторге. Я там еще диджеем был!***
Первый час Рудбой держится нормально, комментит происходящее, ржет добродушно, но чем дальше, тем больше начинает его вырубать. Он все клюет носом, потом бодрится, и снова залипает. Но и, несмотря на все это, на моменте, где шрековая компашка под «я жду героя!», пытается проникнуть в замок, он прямо подскакивает. — Аааа, — тянет он, чем вызывает у Ванечки довольную лыбу, — Аааа, охуенно! Рудбой уже совсем не такой, каким был несколько часов назад, накофеиненным — сейчас он ведь сонный, капельку под пивом, склоняет свою взхлохмаченную голову, пялится в картинку, улыбается легонько приоткрытым ртом. — Ого, смотри, это ж Гриша в кино снимается. — Ебаааать, — тянет Ванечка и смеется как раз на этом знаменательном моменте, где Кот вываливает на публику свои щенячьи глазки. — А мы и не знали. О, знаешь, я только сейчас понял, почему сценаристы все прописали так, чтобы кот не пил то зелье. Потому что куда им Гришу улучшать, такое и вообразить-то сложно. Рудбой хихикает и трет пальцем нос, под влетание в двери Осла-коня, начинает копаться в настройках. — А теперь на английском давай. — Нахуя? — Зуб даю, клип этот в оригинале еще круче будет. — Рудбой даже вроде как окончательно просыпается. — Ооой, бля, тут итальянский есть… и польский. Ванечка пытается закинуть пустую банку в мусорку и мажет. — Не, Рудбой, ты это брось. Они смотрят этот момент на английском и это, ебать, новое видение. Точно не хуже, может самую капельку лучше, да и просто по-другому. — У меня мурашки, — заявляет Рудбой и демонстрирует Фаллену свою руку, встопорчившуюся волосками. — А ты гнал на сиквелы. — Виноват. Но согласись, это редкий случай. И он засыпает все-таки опять. На сценке после коротких титров уже сопит шумно. — Ну пиздец, — шепчет Фаллен тихонечко и добро. Хотя ему и не понять, как можно так просто уснуть в присутствии левого человека в собственной квартире. Он щелкает пробелом, отстегивает провода и прикрывает ноут. Доносит до мусорки пустые банки, сует кальмаров в пакетик обратно и снова рассматривает уснувшего в неудобной сидячей позе Рудбоя. Его бы разбудить, чтобы до кровати добрел или хоть тут, на диване улегся по-нормальному, но… Ванечка улыбается и смотрит на коробочку аквагрима. Это не стеб, за это не мстят, это… ну, признание. — Ну что, Герой-Ваня-Рудбой, — Фаллен шепчет и вытаскивает из короба мелочек. — Такой ты смешной, такой ты тупой. Что у тебя блять в голове, я не понимаю. Маску нарисовать несложно, а вот Рудбоя не разбудить — задача куда сложнее. Касаться приходится совсем легонечко, но тот все равно смешно чуть морщит нос, хоть и не просыпается, до тех пор, пока расслабленный и тоже сонный Фаллен чуть не заезжает ему мелком в глаз. — А? — Рудбой бормочет и трет лицо, пока у Ванечки его собственные глаза собираются покорять лоб. Но грим какой-то очень крутой, даже не смазывается почти, а масочка безымянного супергероя на Рудбое смотрится просто очаровательно. — Ты уснул, — констатирует факты Фаллен и торопливо прячет мелок в ладони. — Все уже кончилось, так что я домой. — Бля, — бормочет Рудбой и пытается принять окончательно вертикальное положение, — Я даже зубы не почистил. — Ну вот и не надо, — Ванечка хватается за Рудбоево плечо и пытается уложить его обратно, — Давай, Рудбой, спи, и пусть тебе приснится Пальма- де-Майорка. Ванечка уходит торопливо, а внутри сладенько, будто горсть леденцов расплавил и в себя залил. Тем более, после того, как три минуты спустя после выхода из подъезда его догоняют рудбоевские сообщения: я в инсту залил классно хоть и супер-тупо, а еще я похож на енота! спасибо, ванечка И, на самом деле не очень понятно, кто кого на самом деле должен благодарить, потому что Фаллен весь оставшийся огрызок дня, вместо того, чтобы вспоминать про универ, про сраный новый год, просто крутит в башке всю палитру рудбоевских лиц от восторженно-маниакальных, до печально-растерянных. И радуется. И хихикает. Ему по душе любое рудбоевское лицо - пора это уже признать, хотя счастливые и в масках видеть куда приятнее.
