Продуктовая хуйня

Мирон чувствовал себя хорошо. Просто хорошо. Он предвкушал события, радовался простому, гордился абстрактным, готов был цепляться за пушистые хвосты ускользающих возможностей и забегать дальше утоптанных тропок. Так здорово быть в своей тарелке, среди яблочек румяных, а не барахтаться килькой в молочном супе с пенкой. Если бы Мироша был бы книжкой, он бы пах свежей типографской краской, поскрипывал обложкой, щеголял не затершимся золотистым тиснением и сверкал новеньким ценником. Просто он побрился, помылся и покушал горячего, почти полезного. Проветрил комнату и вынес мусор. Сбросил старую, потную, отлетающую чешуйками кожицу, и, наконец, переродился. Все было на своих местах и даже больше; быть может, что не на своем, но на правильном месте — напротив, значит, был Ваня. Родной, глаз радующий, копался в телефоне, чуть покачивая головой в такт своему внутричерепному радио. Они вдвоем ждали Порчи, тот был где-то уже рядом, а втроем, объединив силы, они бы точно заставили мир вращаться быстрее, иначе, для них троих. Сказать друг — маловато, брат — не то, сынок — вроде уже чем-то нездоровым попахивает, но Ваня был родной — так это точно, ощущался не как часть, а как важная, не дополняющий, а пополняющий элемент. Любовался Мирон сейчас Ваней, потому что право имел. — Вань? — М-м? — Рудбой поднимает лицо свое, сельскими мотивами полное — ясное, доброе и простое. — Когда успел-то? — Мирон накручивает на палец несуществующий локон со лба. Потому что у Рудбоя ярко-красная толстенная прядь путается среди привычных зеленых собратьев, а когда Ваня машинально пальцами пытается зачесать волосню назад — разваливается на составляющие и прячется среди травянистости. Это вообще слегка странно, и Мирон вроде привык, что с животными Ваню роднит посезонная смена окрасов, но вот если бы он хотел стать красным — мог бы весь, а не творить это двуцветие. А ведь прядь такая же красная, как… — Вчера. — А что было вчера? — Это зависит от того, какое вчера было число. — Седьмое. — Ничего, — Рудбой жмет плечами, улыбается. — На работу сходил, волосы покрасил, — и снова пускает пальцы гулять в свою разноцветную шевелюру. Сегодня такие дела: когда Рудбой улыбается, Мирон чувствует в себе жизнь. Ощущения чистые, совсем детские — как когда шестилеткой, темноты боящийся и в одеяло кутающийся, все-таки проделывал себе дырочку наружу. Кажущийся прохладным после душного одеяльного купола воздух! Опасность, да, но нос высунуть — значит адреналина и свежести заполучить, жизнь познать — такая она ведь, страшная и нутро щекочущая. Хотелось повидать своих, кого можно, выслушать, восхититься возможностью существовать в одну и ту же минуту рядом. Жажда действий, жажда жаркого ощущения кончиками пальцев собственной свободы — оно все было, Мирону не терпелось, Мирону дрожало, он сам сегодня всему улыбался и всех своих заставлял улыбаться тоже. Знает, что волнуются, знает, что радуются, когда все приходит в сомнительную норму, надо было хлопнуть по плечу каждого с коротким — Все ок, бро, — и очень тихим, но честным, — Спасибо, — вдобавок. Он всех любит, он всем рад, сегодня Ваня, Порчи, завтра — Женя, а послезавтра еще кто-нибудь всплывет, кого захочется потыкать радостно пальцами в бочка. Такие лучи от Мирона исходят — раз и в космос, к самим спутникам на радары. И никакие телефоно-смартфоны не нужны, чтобы определить геолокацию оного; глянь, сынок, как в окошке самолета мерцает ночными огнями Питер, а этот самый яркий беловатый огонек — это Мирон, Янович Федоров, сынок, большой светлячок, повезло же его друзьям, совсем не надо на электричество тратиться…. Порчи звенит стеклом винных бутылок, зажимает горлышки пальцами, сам издает дружелюбные и теплые звуки, добавляет шуму в общий котел, и все начинает бурлить, кипеть, стрелять горячим маслом. Они пьют слегка, старательно и добросовестно маринуются в симпатии взаимной, болтают, шутят, скачут с языка на язык, делятся друг с другом, а потом друг на друга множатся. И это сродни магии, Мирон ощущает все остро, жарко, ему почти тяжело, потому что бывает так хорошо, что становится больно. Сердце колотится нездорово и колет кончики пальцев. Мирон улыбается, кивает часто, щурится и жмурится. Свет в комнате теплый, желтый, уютный и мягкий, в противоположность уличному, резкому и рыжему, что красит неестественным фиолетовым тяжелое небо. Ваня пускает фоном свой какой-то очередной хитровыебанный плейлист для фотосетов, высовывает язык и чешет татуированными пальцами шею, пока Порчи у него из-за плеча пытается выискать в списке треков чего интересного. И все хорошо. Уютно, горячо — там, у Мирона внутри где-то, ощущения в физические изъяснения формируются просто — хочется трепать всем волосы, попытаться прижать Ваню к Дарио, столкнуть их щеками, чтобы одним взглядом ухватить их греющие лица крупным планом. Окружающий мир вместе с питерским аналогом москвоведения отъезжает в иные измерения, потому что не обязательно осознавать себя кем-то, осознавать себя в пространстве, чтобы было хорошо. Это лишнее даже. Ощущения теснят мысли, Мирон думает шероховатость дивана, думает теплота света. Он еще думает что-то про покурить, потому то они все и выкатывают на балкон, и стряхивают пепел в старый горшочек без цветка. Мирон, облизывает губы, Порчи улыбается, затягиваясь, а Ваня с телефона пытается им продемонстрировать очередные фотки свои. — Во, — говорит, — Во, — открывает картинку во весь экран, на котором сверху всплывают торопливо оповещения. Мирон тут же одергивает свое нормальное и человеческое — попытку вчитаться. Не свое ведь, пусть и капсом. Писать капсом в личных сообщениях — все равно, что пытаться призвать каких-то левых людей в диалог. Если б посреди улицы стояли, общались — как делать хвать за плечо незнакомым людям. Вы только послушайте, а он, а я, а он!!! Мирон думает, что все это тупо изрядно и приваливается плечом к Ване, пусть тот и не выглядит слишком уж устойчивым и убежденным в собственных возможностях. — Симпатичная, — бормочет Мирон, не совсем уверенный, что впопад. Деваха в неоне с пирсингом — уже почти паттерн Ванин. — Я вообще-то тебе фотки показываю, а не девочку, — Ваня звучит недовольно, а Порчи выдыхает дым куда-то прямо в экран, так что Рудбой тут же начинает гонять курительные пары свободной от телефона ладонью. — Красивая, — бормочет Порчи, ломает заезженное слово посередине, в начале и в конце, превращает его в ниибаца арт-объект. Ваня цокает языком громко, потом подвисает, начинает лыбиться, будто до него с запозданием доходит услышанное. — Порчи, повтори. Такой ты милый, пиздец просто. Порчи молчит, улыбается, Мирон вторит, а Ваня зеркалит, и все хорошо у них выходит хором; а за первой сигаретой идет вторая, потому что бухим курить — все равно что пыль пихать за щеку — была она там или нет — никто не знает, но ты так ничего и не осознал, бесчувственная сволота. — Кто пишет? — А? Да Ванечка. Ща, — Рудбой пялится в телефон, лыбится. — Что-то про лягушек, — молчит секунду, щурится в слишком яркий экран, — И еще про Хартстоун. Мирон смотрит в покачивающегося Ваню. Тот кажется мягким, без углов, будто вырядили его в плюшевую версию самого себя. Me to you-медведь — Рудбой. Рудбой убирает телефон, смотрит на Мирона, смотрит на Порчи и выглядит довольным донельзя, гордым, будто он огородник с самой крупной на ярмарке тыковкой. — И не ответишь? Вань? — Мирон смеется чуть. — А, — Ваня достает телефон обратно и диктует сам себе вслух, — Я, — жмет на сверх-мелкую и сложную смартфонную клавиатуру, — нихуя — снижает голос до сиплого, — не, — высовывает кончик языка, — понял, — убирает телефон, не попадает в карман, достает обратно, — Ванечка, — тихо добавляет, печатая. Мирон подбирается ближе и глядит в экран. — Ты написал внчк, — сообщает он миролюбиво. — Старый ты. Сейчас модно…. Типа ты читаешь и нихуя не понимаешь, а попробуешь вслух произнести — сразу понятно становится. — Охуенные нововведения. Ты как с полбутылки напиться умудрился? — Я не пьян, я притворяюсь. Зачем тратиться на бухло, если можно притвориться? Если чуть выпить, — Рудбой щурится, пальцами имитирует крохотулечные размеры, — То сразу вспоминаешь, как работает алкоголь, а самостоятельно покатиться по наклонной дальше нетрудно. Ну, когда знаешь закономерность работы, все такое. Стало трудно попадать в клавиатуру — притворись, что вообще не можешь в нее попасть! Без определенных усилий не можешь понять, что написано — притворись тупым! Классно же. А если вроде чуть смешно-смейся так, будто щекочет тебя тысяча трехсисьных баб. Я же к тому, что если состояние приятное, подчиниться, поддаться и подыграть — не грех, а дело благое. — Рудбой приобнимает Мирона за плечи, — Скажи еще, что я не прав.

***

Порчи в какой-то момент сообщает, что он ready. Ready to go, потому то они даже выходят и куда-то идут своей скомканной компанией. Мирон успевает нагрезить сомнительных андеграудных баров, но все прозаичнее — они, оказывается, его, то есть Дарио — просто до дома провожали. Порчи машет им ладонью и скрывается за дверью. Мирон пытается заделиться своим разочарованием с Ваней, но тот не слушает, слизывая с голой ладони снежок. И в звезды пялится. Мирон тоже задирает голову, но не видно на небе никаких звезд. — Че за Ванечка-то? — А, Фаллен. — Рудбой со снежка еще специально пьянеет, — Ну, он маленький, — жмет руки, будто ребенка на руках укачивает, жмурится по своему, по-рудбоевски, но улыбается светло — Маленький и с глазищами красивыми. Смешной. Совсем хороший. Пока они бредут обратно, пытаются сделать крючок до хоть какого магазина, чтобы еще чего-нибудь бы да выпить, Рудбой рассказывает смято про ч ай, скамейки, макароны — про наболевшее свое, потом про Славу начинает и Мирон сначала улыбается, потом холодеет, когда о каких-то тортах речь заходит. — Какой торт? — Клянусь, Миро, я больше не могу их жрать. Типа знаешь, если оч жестко бухаешь, то с похмелюги на бухло вообще смотреть не можешь, да? Слышь, Мирон? Так блять у меня это сладкое в горле застревает, я скоро слезами начну заедать, честное слово. — Какой торт, Ваня? На разборки уходит от силы минут пять, во время которых издается много звуков, некоторые возмущенья, хихиканья, но в общем да, немножко шоково оно все. — Ну пиздец. — Подводит Мирон итоги. Ага! Смотри че у меня теперь есть, — Ваня задирает свои одежные слои, демонстрирует свой кожистый бок с краешками татух. — У меня этого раньше не было. — Ты оденься. До Мирона сначала не доходит, хватит с него того, что он пытается раствориться и выйти из своей земной оболочки на новый уровень. Но, видимо, Ваня имел ввиду что бок на самом деле перерос в бочок, в бочонок мягонький-медовый — но тогда Мирон вообще не понимает в чем дело и если руку на сердце складывать — он против таких человеческих фич никогда ничего не имел. Это же мягонько. Уютно, домашне и щупать приятно. — Здорово, — делится Мироша искренне. — Говорят, это старость. Мозги, если они были, стекают все ниже и ниже. — Рудбой молчит чуть с полминуты, обдумывая жизу свою, грустнеет. — Да, короче все маленькие, я пока лишь взрослый, а ты старый. — Ты злой. — Я честный. — Говорит Рудбой и такой он весь открытый, прижимает руку к сердцу, но почему-то справа, а потом снимает шапку и прячет в карман. — Что ты все раздеваешься? — Да жарко. Мирон не считает так, дергает запястьем, стряхивая рукав привычно, глядит в часы. Потом вспоминает, что по ним не показывает температуру. Улыбается мирско, тянет Рудбоя за рукав. — Дай номер Славы мне и глянь температуру на улице, в которой тебе неожиданно жарко. — У меня нет его номера. — Тогда выпытывай. Я тебе столько тортов скормил, а результат где. — Мог бы сам с ним, почему я-то должен, блять. — Потому что ты умеешь притворяться пьяным, наверное. Ну, Вань, пожалуйста. Поговорить с ним имею настроение. Рудбой пропадает в телефоне минуты на две. — триста одиннадцать в кельвинах. — Это где, в Египте? — Да вроде в проверенных источниках. — Ваня поджимает губы. — Телефон скинул тебе. Ну и пойду тогда домой, спать и все такое. — Не-не-не, стоп, куда? Со мной пойдешь, лицо мне твое нужно. — Бля, не впутывай меня в это, я прошу, — тянет Рудбой, пытается провиснуть как старая бельевая веревка — впутаться в снежог и остаться в нем ненадолго — возлежать, как Понтий Пилат с тяжелой головной болью. Ему, похоже, реально грустно, что сложилось все так несуразно и тупо, сейчас тем более через надуманную пьяность хочется найти виновного, которого нет. — Эй, эй! — Мирон улыбается опять, правда, вот ничего ему сейчас не надо, только Рудбой был бы рядом, чтобы делить с ним и приумножать, сложными арифметическими схемами добиваться в итоге красивых численных палиндромов; Порчи и Мамай, даже Женя — они другую форму имеют, а Рудбой, Рудбой да. Посмотрите, как он возвышается, как моргает, проясняя для себя мутное, добрячок-лесовичок, тянет свои губы растрескавшиеся и улыбается Мирону. — Ладно. Пойдем, раз так надо тебе. — Но сначала прогуляемся и в магаз заскочим.

***

— Это что? На двери крупная красная бумажка. Подходят ближе, хотя издалека уже можно было смекнуть, что это за хуйня. Магнит. Часы работы. — Милый. — Мирон тут же начинает скрести по железяке ногтями, но эта бумажка из тех, что только крохотулечными кусочками отходит. — Какой милый. Сука. Мусорить Мирон не будет, конечно, потому все обрывочки прилежно складывает в карман. — Смешной. — Рудбой хихикает и ловит плечами снег. — До девяти они работают. Ты все проебал. Мирон молчит. — Да забей ты. — Помог бы. Дай зажигалку. Зажигалкой скрести — это конечно лучше, хоть пальцы не стачиваются, но злой от счастья или счастливый от злости Мироша ее ломает к хуям почти тут же. Трещит пластик, и крикет несчастный уже ничего к чертям больше не спалит. Рудбой смотрит укоризненно. — Свою бы не сломал, наверное, да? Он помогает, конечно. Скребет ногтями тоже, но такое отодрать — нужно что-то специальное, лопаточка острая или совок-скребок. — Хуй с ним, потом отдерешь. Но Мирон свое занятие остервенелое продолжает, кончики пальцев наливаются красным, а звуки этого скреба бьют Ване по ушам. — Не хочу ничего на двери. Ничего такого…. И ничего блять, остального. — Милый, — подсказывает Рудбой. — Он же милый. Не ожидали они, конечно, хотя чего им было ожидать еще. С низов лестниц было похоже на ворох одежды, но на деле — просто человеческий комок. Очень крупный комок на холодном полу лестничной клетки оказался СлавоВаней. И выглядел комок плохо. Румяный был комок и мокрый, в шарфах и шапках, слоистый одежей. У Ванечки пряди липли ко лбу, закручивались, притворяясь кудряшками, а Слава глядел куда-то в пол, даже не было понятно открыты глаза или закрыты. Только вот он напряженный был весь, подобранный, несмотря на свое незавидное состояние. Рядом с ними еще какой-то аптечный зеленый полупрозрачный пакетик с коробочками разноформатными. Просто картинка. На звуки Ванечка поднимает глаза. — Вот это обязательно все сейчас было, да? — он глядит мимо Рудбоя, потом на Рудбоя цепко смотрит, но голос его звучит сдавленно, будто из-под полы, и все окончательно встает на свои места. Болеют ребята несчастные. Болеют не в теплом родном доме, а посреди заплеванной и зассанной лестничной клетки. — Вы зачем? — начинает Рудбой и случайно ловится на резкий, острый, как крючочек, теперь уже Славкин взгляд. От такого уже и дышать стыдно. И дело даже не в самом Славе, а в его с Ванечкой на молекулярном уровне выстроенном союзе, это сложная химия, где одно накладывается на другое и в результате получается двуглавая Медуза Горгона. Рудбой уже сталкивался с подобным, тогда, когда на кухне их сидел. Такие вроде разные на первый взгляд Слава и Ванечка, глазищами сверкать, у друг друга учились, не иначе. Правда Ванечка, он скорее как-то раздраженно-устало глядит, Слава-то нет, он насторожен, готов к труду и обороне, пусть и подернут его взгляд очень мутноватой температурной пеленой. Но когда они вдвоем смотрят — это да, это страшно, это сильно и подчиняет, подавляет. — А как вы внутрь-то попали? Мирон один тут невозмутимый. Почесывает подбородок и прикладывается лопатками к противоположной сидячим стене. Слава тут же вскидывает на него глаза. — Взломал твой код! — и начинает кашлять уже где-то на коде. Слава страшно кашляет, ну или звуки просто страшные, резкие, трескающиеся и лопающиеся. Еще врезаются в стены и потолок, стучат эхом пугающим. Фаллен рядом просто качает головой. Качает, и качает, и качает, и качает, выглядит печально, устало, мято и разварено в своих нездоровых триста одиннадцати кельвинах, как пюре из школьной столовки — слишком жидкий и мягкий, даже не из картошки. Пытается ватными ладонями что-то достать из кармана, те трясутся у него, подрагивают и совсем не слушаются. Рудбой отмечает все эти факты, шагает по ним мысленно вверх, как на эшафот стыда больного. Там петля его ждет, хотя бы потому что эти двое болезные, им тяжело и дома надо быть и если б не Рудбой, если б не Рудбой…. И если бы не Слава, и если б не Мирон, конечно. А у Ванечки в ладони горсть конфет, в гнездышке карманного мусора — рваных бумажек от жвачек и чеков. Пара леденцов, дешманские карамельки и одна шоколадная в блестящей обертке — домашнее и нежное, такое разномастное только в детских сладких новогодних подарках обретается. И, по всей видимости, у Ванечки еще в карманах. В тусклом свете пока не выкрученных, скупых лампочек и зеленых стен все это выглядит для Рудбоя сиротливо, больно душу садняще. Ванечка сопит тяжело, пытается толчками плеча вытребовать кусочек внимания у надсадно кашляющего Славы, тычет ему под нос рукой, а Рудбой с Мироном на пару просто смотрит в это чисто библейское, правильное. — Я скинул им код. — Зачем? Теперь они… — А! Да, пусть лучше б мерзли на улице. — Какой ты все-таки мудак, Мирош. — хрипит Славка, старательно давя несчастный леденец зубами. — Не грызи ты его, не в этом смысл. Рассасывать надо. Ванечка даже вразумить Славу пытается машинально, глаза у него смотрят куда-то не туда и осмысленность в них плавленная — хуевая подделка, не выдержавшая внутренних температур. — На. — Рудбой стаскивает шапку, лезет в карманы за прокуренными перчатками. Он знает, что откажут, но он вроде пьяненький, а Ванечка такой розоватый, что, наверное, хоть порыв будет иметь значение. Ванечка глаза поднимает, вместо того, чтобы на шапку и перчатки глядеть, в рудбоевский красноватый клок волос смотрит, щурится, а потом медленно, медленно расплывается усталой улыбкой. — Умеешь делать масочку человека-паука из пальцев? — спрашивает он тихо. — Всегда с тобой будет. — Это че, Слав? — Мирон достает из кармашка горсть бело-красных обрывков, наверное, хочет их на Славу ссыпать, но потом вспоминает, что это его дом, не славин. — Это потому что расписание приема надо знать. А если Магнит закроют, я, бля, без шуток, вывеску нашу над парадной дверью тебе прикручу. Мирон невозмутим, он улыбается краешками губ, зато в больших глазах у него шальное, некоторую пьяность выдающее. Ванечка складывается указательные и большие пальцы трапециями, а потом вращает запястьями градусов на сто восемьдесят, к лицу прикладывает. Это все выглядит невозможно для Рудбоя, потому то он и повторить это не может. Славка шуршит бумажками, распечатками стихосложных текстов, небрежно вчетверо сложенных, чертыхается, пытается воссоздать былой порядок, пока Мирон по одному обрывки из карманов вытаскивает и на руки поддатливому Славе сдает. — Мы как в Ромео и Джульетте. И все затихают, а Рудбой совсем напрягается, когда Ванечка расчехляет свой указательный палец. — Ты Меркуцио, — тычет в Рудбоя, переводит палец на Мирона, — Ты Бенволио. А ты, — поворачивается по-возможности к Славе, — А ты Тибальт. Рудбой дышит. — А ты кто тогда? — спрашивает Мирон. Он чуть приподымает брови и никто никогда не узнает о том, что сейчас он бы с удовольствием одним глазком смотрел в Ванечку, а другим в Славу. А не по очереди или по отдельности. — Я — хор. — Ванечка прикрывает глаза, — Или Неприглашенный гость. — Так любишь Шекспира? Ванечка вздыхает очень тяжело, прерывисто. — Не знаю, не читал никогда. Виснет тишина неуютная, непонятная, где каждый, что ему надо думает, что надо переваривает и пружинится внутри. Всю подготовку Мирон портит, задумчиво сообщая: — На волчонка похож. Он все это время разглядывал внимательно Ванечку, скукоженного и мятого. — Бля что. — Пошел нахуй! — Слава недоверчиво, досадливо бормочет, пытаясь листочки со словами хоть в стопочку приличную уложить. — Мирон, ну зачем… — Похож же. — Слав, нахуя мы сюда приперлись? — Да как же… — Слава не отлипает плечом от фалленовского плеча, — Пригласили, хуле! — сипло шепчет, — Он же мне тортик всунет, я только его башку лысую повидаю, если повезет, а потом раз и нет его. Даже слова в ответ не произнести. Я ему что — гончая сраная, вслед носиться с высунутым языком? Так хоть развернутый ответ принес. Распечатал даже, сука. Он что, блять, по-человечески себя ведет, когда прячется? Я его, блять, выловить после смен сраных пытаюсь, а он черными ходами подземными улепетывает, как гоблин. Это по-нормальному он себя ведет? — По-взрослому, Слав. — Ах вот как, — Слава встает медленно, тяжело, используя стену, как вспомогательный инструмент, постепенно становится все выше и выше, как змея под дудочку из мешка выползает. — Вот так вот значит. Фаллен разочарованно тихо стонет, потеряв в пространстве теплый дружеский бок, а Рудбой хочет вмешаться, как ему кажется, со здравыми мыслями. — Ну вы это, прекращайте. Мирону непонимающе косится на Рудбоя, а Слава просто хереет. — Ты вообще чего тут, скамеечник, забыл? — Вань, ну займи себя чем-нибудь. — Слышь, Рудбой, это бесполезно, клянусь. Мирон вот так вот взял — раз! — и переключился. С Вани на Славу, нашел себе новое развлечение. Ну или снисходительное вцепление. Мирон на Славу как на мусор смотрит, который мимо мусорки пролетел — мол, такой ты озорник, сейчас я тебя пальцами ноги, да к собратьям по уму присуну. Но Слава не такой простой, он, может, оберточка от сосиски, к полу соками своими сосисочными прилип, с ним повозиться придется Мироше, ручки замарать, а там, глядишь, стокгольмский синдром и у того и у другого, хотя бы потому, что непонятно кто кого мучает, а кто из них двоих кайф с происходящего ловит. — Я бы тебе зачитал с выражением, какой ты уебок, но в другой раз. — Что это? — Высокохудожественное о низком. О тебе, Мирош. Мирон расширяет глаза и непонятно почему принимает листочки, не разворачивает пока, просто в ладонях держит бережно, будто не бумажки это, а бабочки живые, большекрылые. Не видит восторг нежный в Славиных глазах, смотрит на обычную офисную снегурочку, дышит, покачивается, переступает ногами. — Вы чего не сказали, что болеете? — Так ты ж спросил, какая температура, я ответил. Если все в болезнь капризные и хмурые, то Ванечка будто уже готов встретиться с создателем, такой он чистый и нежный, незащищенный, открытый, горячий еще — к нему можно руки протянуть и погреться, как у костерка. Рудбою это страшно, лучше б Ванечка был злой, тогда и дела бы понятнее обстояли. Но тот лишь улыбается чуть растерянно, заляпанные грязью низы славкиных джинсов рассматривая.

***

В какой-то чудный для всех момент они все-таки попадают в тепло квартиры, хотя и не очень понятно, нахуя Мирону их всех в свою обитель пускать, но он настаивает, всех вводит, следит за снятыми ботинками, отмахивается от Славы, натаскивает на кухню стульев и включает чайник. Взбирается на подоконник, открывает форточку слегка, и вчитывается в славкины вирши. А два Вани и Слава начинают шуршать волшебными таблеточками, хрустеть упаковками и вчитываться в инструкции, отмерять дозы, вникать в алхимию незамысловатую. Ну, на самом деле Ванечка просто открывает коробки, нелегкая доля читателя и распределителя достается Рудбою, как самому вменяемому. От Славы вообще мало толку, он глядит через плечо на Мирона, внимательно так вглядывается, сглатывает, отвечать метко и хлестко на взаимные предъявы готовится, но не удерживается в итоге — сам подбирается к подоконнику. Можно смотреть насмешливо, но если нет возможности контролировать во взгляде теплоту искреннего удивления, то все слегка проебано.  — Вот тут смешно, а тут херня какая-то, — сообщает Мирон Славке и улыбается зачем-то, — тыкает пальцем в неровные строчки, — Это я вообще не понял. — Потому что ты мудила. У тебя есть принтер?

***

Самое страшное, что Фаллен просто молчит. Наблюдает, как Славка с ноута чужого печатает тонны разношерстных своих отзывов и как Мирон зачем-то это все читает. Наблюдает, как Мирон тычет Славу в плечо, что-то ему говорит, как Слава реагирует эмоционально, нездорово, на что у Мироши загораются в ответ маньячные индикаторы в глазах, как он отпускает какую-то шутку по поводу «Ленты», как Слава, не отрывая взгляда от ноута, почему-то вдруг над шуткой хихикает хрипло и кивает часто. — Так это ты, блять писал! И это ты, ну бля-я. Совсем заняться нечем? Славка выглядит гордым, полыхает натемпературенными щеками. Даже после жаропонижающего, днем Ванечкой внутрь запиханного, у него не меньше тридцати восьми — это точно. — Разъебал тебя в комментах, да? Признай. Фаллен молчит, Рудбою неуютно. Фаллен молчит и смотрит мутно во все это, подпирая рукой щеку, а руку столом. Иногда он как-то тяжело вздыхает, открывает чуть рот, но не говорит ничего, только морщится горько и качает головой. Рудбой сделал ему чай с лимоном. Потом с малиновым вареньем из банки. За всем этим, конечно, пришлось смотаться в магазин, потом стыдливо отнекиваться от протягиваемых Ванечкой мятых бумажных денег. Больной Слава и пьяный Мироша за это время успели как-то съехать с темы Азбуки Вкуса. Деликатно умолчали — наверняка лишь временно, о Пятерочке и Перекрестке и поползли куда-то в глубь сетевой магазинной паутины. От одного к другому скачут, касаются чего-нибудь легонько, тут же переключаются на следующее. Вроде всего лишь почву прощупывают — на деле же пытаются охватить сразу все, высказаться о каждом, будто смерть уже завтра, а это их последний разговор. — Не надо «красное и белое» трогать. — Произносит Ванечка глухо, — Ничего, блять, святого нет. Это его первые слова за последний час, наверное, поэтому реагируют все. А Рудбой, которому в происходящем не нравится ничего, еле удерживает себя, чтобы не поддержать сочувственно, Слава внимательно всматривается в Фаллена, потом кивает серьезно, а Мирон кривится немножко. — А красное и зеленое можно? — Не надо вот сейчас пытаться острить, я не воспринимаю. — ФаллЭн. — произносит Мирон, не отрываясь от крупного скопления бумаг под ладонью. — Я не понимаю, — Рудбой пододвигается к Ванечке тихонько, — Нахуя он ему свои отзывы дает читать? И зачем печатать? Фаллен качает головой. От него пахнет мандаринами, он уже целый килограмм печально навернул, а теперь сидит в окружении кожурок-скорлупок, как цитрусовый птенец. — Может, я ему недостаточно внимания уделял. — Молчит скорбно. — А нахуя твой все это читает? Не знаю, Рудбой. Сколько это еще будет продолжаться? Как мне его домой тащить? Он еще врача вызывать не хотел. Но я ему блять вызвал. Неделю как минимум ему сказали из дома не высовываться и что это? Рудбой бессильно качает головой, а Фаллен хватается за горячее свое лицо. — Ему нельзя, правда. Опасно. Отомстил ты мне, Ваня, признаю. Знатно так отомстил. — Да я не…. Я не мстил. Ванечка, у тебя бородка. — У меня бородка. Будет снова. Что тебе про хартстоун не понятно было, а? — Да я ж выпил, — Рудбой разводит руками и улыбается, оправдываясь, чуть несчастно. Хорошо хоть Ванечка тему меняет.

***

Ночь очень странно длится, и хорошо, что неугомонных сминает все-таки к четырем утра. А еще у болеющих вновь поднимается температура и если Слава еще громко что-то пытается в кухне доказать, постоянно прерываясь на кашель, то Ванечка раз за разом всирает тихонько трезвеющему Рудбою хартстоуновские каточки и пытается забиться к батарее в уголок и потерять связь с реальностью до лучших времен. И Рудбой растрачивает свое небольшое терпение, потому что происходит действительно что-то тупое, он прется на кухню, хмуря брови, пытается вклиниться в слегка сбивчивую от болезни Славкину пламенную речь про седьмые континенты. На кухне вообще странное. Мирон пьет чай из прозрачного стакана, расслабленный, откинувшийся на спинку стула, он пьет из стакана майский, сука, чай, а Слава если не смотрит на Мирона, то смотрит в желтый огрызочек бумаги с заветным набором букв, на секунду теряется, сбившись, потом снова находится обратно, словив чуть насмешливый, но внимательный Мирошин взгляд. И Рудбой знает, конечно, что чай этот — очевидная провокация, хотя бы потому, что Мирон этот чай бросился покупать, как только им удалось Славу зазвать к себе, и потому, что Мирон не очень чайный, он кофейный скорее, и это спецом все — чтобы Славу с толку сбить. — Хуйню какую-то несешь, Слава. Рудбой пользуется секундным славкиным оцепенением. — Ребят, ну вы совсем охуели что ли? Время-то сколько уже — видели? Мирон оборачивается к Ване. — Хочешь спать-иди, Вань. Спасибо что побыл. — Я вообще-то не один тут, вы не заметили что ли? — Рудбой переводит глаза с одного на другого. — Фаллен, — он дергает ладонью плоско, обозначая на какой примерно высоте находился бы Ванечка, окажись здесь, — тут еще Фаллен есть. — Ну и ФаллЭн пусть идет домой. — Слушай, у тебя со слухом какие-то проблемы? — Слава хмурится. — Да назови ты его по-человечески. — Внчк, — твердо, старательно спотыкаясь на каждой согласной, произносит Мироша. — Какие проблемы? Идите спать оба, если хотите так. — Он без Славы не уйдет, а у меня ответственность. — Ах, ответственность, — Слава уже тесто сырое, совсем не пирожок, и из сомнительно нездорового он превращается в точно больного. Выдох свои небольшие силы вместе с неприкосновенными запасами. — Ответственность снимается, подарки-неотдарки, непередарки, все-такое, — зевает, вздрагивая. — Тортов не будет больше. — Или будут, — Мирон театрально жмет плечами. — Или будут, — разводит подрагивающими ладонями Слава. А Мирон будто только замечает, что беззаботного Славу трясет нихуево так. Что он как анимешная картинка, весь в капельках идеальных, стучит стаканом о зубы, а предплечья, из- под рукавчиков толстовочки торчащие, — все в мурашках, с добрых полгорошины величиной. — Да, пожалуй спать всем надо уже, — медленно произносит Мирон, не спуская со Славы глаз. — Ну спасибо, бля. Рудбой возвращается в комнату и сталкивается с Ванечкой — тот всем телом привалился к косяку — Ну что там? — Соизволили заканчивать. — шипит Рудбой сквозь зубы. — Ну ты-то чего? Рудбой, — Фаллен тянет, — Вань. — Ты-то зачем с ним пошел? — А как его отпустишь? Он где-нибудь наебнется с температурой в снежок и кто его потом и где? — Фаллен сопит тихо. — Он мне под тридцать девять с утра выдал, что делать то еще, если он упрямый как пень и напролом несется, ведет себя, будто уши отсохли давно.

***

Ванечка не зря боялся за Славу, давно изучив сложные хитросплетения дружеских извилин, смекнул что да как. Потому что они спускаются на лифте, делают три шага и Слава останавливается. Прилипает к стене плечом, потом лбом, закрывает лицо красное руками. И замирает, весь мокрый, с волнисто-дрожащим, нестабильным очертанием. Дышит прерывисто, плохо, шумно, с хрипами, пытается не кашлять, потому что знает — будет больно, очень больно. Голова закружится сильнее, может и равновесие не удержится и все окончательно полетит к хуям. Ванечка ложится грудью на перила, закрывает глаза и молчит. — Если мы каким-то чудом доберемся до дома, — сипит, — А потом смеряем тебе температуру и окажется, что ты добился своих сорока, я убью тебя прямо там. Голыми руками задушу суку. Слава смеется. Ну, пытается. Издает звуки бьющихся о стену бутылок. Страшное льется Рудбою в уши. К чему еще причислить эти звуки, рождаемые не для его скамеечницких ушей. В другое время перед ним бы не стали, а тут плюют уже на все приличия интимные, потому что ситуацию не удержать даже гордым, и Рудбою приходится расслышать, как у Ванечки предательски дрогнул голос в конце угрозы, расслышать как Слава смеется тихо, домашне, совсем незнакомо, явно для Ванечки и ни для кого больше. Поразительное это, пронзительное в своей честности, и потому вот сейчас уже страшное. Конечно, Рудбой видел, как Слава в прихожей не мог управиться со шнурками, как прощался с Мироном скомкано, выпадая из привычного. Его уже там не хватало на элементарные вещи, но какой он пустой, пустой, размятый, выпотрошенный на самом деле — будто бы разобранный и неправильно собранный механизм пытается работать, дробит запчасти, облетает шестеренками, трещит по швам — это видно только сейчас, когда он даже Рудбою левому сдается с потрохами. Как свечка, оплывает каплями мутными, пытаясь удержаться на пластилиновых ногах, дышит дробно, часто, будто через чудовищное «не могу», совсем плохо, плохо, страшно, страшно, это блять, уже даже Рудбою страшно, хотя кто ему Слава вообще. Рудбой сглатывает все крупные пиздецы, которые спешно пытаются вырваться у него изо рта, потому что понятно, что здесь он сделает только хуже. Хочется помочь, но что он тут может. — Ты иди, Вань, — бормочет Фаллен, глядя куда-то в сероватые квадратики ступенек. — Это надолго. — И таблеток съешь, — давит Слава глухо, — и этому своему скажи, пусть тоже…., а то вдруг мы вас… заразили, ну. — Напишите, как доберетесь только. Рудбой курит у своего дома, мешает дым с паром изо рта и наблюдает за витками замысловатыми в свете фонарном. Стоит, замерев с телефоном в руке, потом прячет его в карман, не ощущая за собой честного права домой идти. Ему наконец холодно. Пусто, странно. И наверное, было бы проще сейчас быть рядом где-нибудь с теми двумя, пусть и откровенно лишним при всем при этом. Телефон вибрирует в кармашке, Рудбой выдыхает разочаровано, разглядев, что это от Мирона что-то. И в оповещениях сообщение еще длинное, с упоминаниями Славы, но стоит его открыть — оно уже короткое, простое, отредаченное быстро мирошиными пальцами. Слава странный., а потом: помнишь, про синонимы говорили? Помнит, Рудбой, конечно. Про то, как велик диапазон восприятия эмоционально не окрашенных слов, про недопонимания на этой почве. Глупый был разговор какой-то, ниочемный, но Рудбой помнит. И как-то просто понимает, что ему предлагается проделать. Наверное, потому что Мирона давно знает, понимает. Или же предчувствие у него уже есть какое-никакое, на подсознательном уровне вылепленное. Ему все равно заняться нечем, пока заветного от Ванечки привета ждет. Вот он и забивает в гугле «странный синоним». И тяжело выдыхает. И чуть берется за собственный лоб. Потому что вещи вполне обыденные происходят, простые, а слова черные на белом — совсем заурядные, буковки знакомые. Потому что Мирон тот еще манипулятор, шахматист, игрок и хитрожопый змей. И все еще хороший друг. Знает, как подать информацию так, чтобы за Рудбоем осталось право продолжать или не продолжать обсуждать. Потому что оказывается, что: Слава чрезвычайный. Слава удивительный. Слава необычный. Потому что это первые три варианта, которые выдает гугл. Потому что это то, что Мирон на самом деле хочет сказать, иначе бы по-другому все выстроил, лазейку эту. А сейчас он протягивает Рудбою ларчик и ключик, разрешая посмотреть, что там. И при желании закрыть обратно, забыть. Мирон он так выдает задумчивую заинтересованность, но не простую, а имеющую под собой уже более-менее твердые основания. Типа: не могу быть до конца уверенным пока, но да. Похоже, что да. И Мирон, конечно, смог бы подобрать слова, чтобы четко сформулировать свое впечатление, но друг он иногда слишком хороший, знает, что бывает, его заносит — дает Рудбою возможность спустить все на тормозах. Но сейчас Рудбой не готов, вот прямо сейчас — совсем не готов — задумчиво и неторопливо обсуждать Славку. Рудбою отложить бы это хоть до завтрашнего утра, до поры до времени, ведь может оно так окажется, что и обсуждать не стоило. Устало вздыхает Рудбой, лезет в первые ссылки, ответить-то надо что-то. мне нравится вариант чекалдыкнутый «как будто в детстве нянька уронила» — супер ладно, хер с ним Доброй ночи, Вань. и тебе Они разберутся завтра, если Мирон того захочет, конечно. И благо не успевает Рудбой достать еще сигарет и пуститься в сложные размышления о ситуациях произошедших — его спасает Ванечкино сообщение. Тот пишет, что все нормально, дошли до дома, и пока оба живы. Рудбой выдыхает, идет домой, стягивает одежду, лицо умывает, пытается свернуться под одеялом, но все же ловит эти: 39 и 8 вот же сказочный долбоеб Ваня приподымается в кровати, набирает быстро: ты-то как? НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН 38, живы будем, не помрем, спи Удивительный, чрезвычайный, экзотический, анекдотичный, эксцентричный, вдруг кучерявый, в диковинку и чуточку крейзи — не просто Слава, не просто Ванечка, а Слава и Ванечка — что один, что другой. Два цветных стеклышка одного калейдоскопа.