Продуктовая хуйня

Славик был этим не обделенный — моральные принципы присутствовали, но они вытворяли сложные изгибы в угоду лени и простому рационализму. Когда Слава пролил стакан кефира на свой диван, он поначалу даже вставать не стал. Ну, можно было говорить матные слова, например, или пытаться высосать частично из дивана кефир, выгнувшись как-то особо через жопу, поедать жижу эту с крошками и прочим диванным мелким мусором. Можно было еще запаниковать, подскочить, снять с дивана свой вес, изменить углы пролития — позволить белой три и две массе катиться литым колобком дальше перегороженной теплым телом территории, но Слава не стал, он же не идиот. Жизнь учит многому, шлифует, вытачивает мудрость — к двадцати восьми годам из хрустального замка Славка стал вишенкой. Он не стал вставать, нет, он лишь убрал на стул стакан, облизнув напоследок размашисто влажное с трещинкой стекло, а потом изогнулся и поднял с пола, наверное, все же свою футболку, промокнул пятно. Заниматься выстирыванием белесого пятна с дивана Славик сегодня не планировал, а еще у него последние дни назревала одна крупненькая к Ванечке претензия. Так что Слава решил, раз поводов в два раза больше, можно и подкатить, тем более грешки их с Ваней уравновесились теперь. Двигая в сторону фалленовской комнаты, Славка попутно сорвал со стенки коридора распечаточку, одну из тех, которые последние несколько дней как прыщики ветрянки ползли у них по обоям. Не проникая в комнату Славы, они все же концентрировались в стратегически важных для Ванечки местах — над раковиной в ванной, на холодильнике, на его двери, сразу по несколько штук, для повышения силы действия — не иначе. В сессионных преддвериях, Славка, который ничем особо помочь не мог, да еще расстраивавший своим спокойным и отдохнувшим видом, старался контактировать с Ванечкой как можно реже, потому и терпел с выражением претензии так долго. Тот вон находился в стадии подготовки к подготовке, и большую часть бодрствования на лице у него было вежливое недоумение. Кипящая злоба паковалась в тающий пакетик человеческой тоски. Первое растворяло второе, но этому нужно было время. Это обычно он занимал места ровно столько, сколько нормальные, стандартные люди занимают, но ближе к сессии он начинал компактизироваться, складываться, как пластмассовый стульчик. Складываться — это вообще навыки ежиков и пластилина. Чтоб не сломали, умей складываться. Будто зрительно объемом меньше становился — но все это брехня, конечно — лишь кажется, на деле — силы так экономил, сминая себя в энергетический шарик. На все поверхности залезал с ногами, иногда выдергивал руки из рукавов свитера и те выглядывали у него из-под низов или, наоборот, из ворота. Сессионный какой-то свитер у него был, растянутый и до пизды безразмерный. С искусанным воротником и чуть прокуренный. Спецодежда такая для сложных умственно-эмоциональных работ. Славка как-то спьяну в темноте на эту картинку наткнулся, решив, что у Ванечки четыре руки, чуть не обосрался, но потом передумал, когда несчастное, сине-белым свечением ноутбука очерченное фалленовское лицо разглядел. Жалко Ванечку было каплю, зато наблюдать издалека, как человеку прошедшему через все это — Славке интересно было. Он вот просто любил подмечать различия и сходства; когда сам учился — на внутренний свой хлебушек слой на слой намазывал похуизм на серьезность, а серьезность на похуизм — в результате наикрепчайшая броня, которую пересдачами и тупыми преподами не пробьешь никак. Это вот Фаллен оголялся, пытался тронуть недосягаемое, достать до дна и оказаться выше всего этого. Он делал по-минимуму из действительно необходимого, долго всматривался в обложки, в заглавные слова, начала предложений и вступлений, а потом открывал для себя заново интернет. Действовал точечно, зато копал слишком уж глубоко. Хватался за фразу, слово, маленький осколочек будущего билетика и выворачивал ради него наизнанку гугл. Начинал заговаривать преподу уши еще задолго до самого экзамена. Слава предпочитал наблюдать издалека, вблизи опасно — твиттер помогал понять, чем Ванечка там за стенкой занимается — играется, лепит из кусочков русских пословиц и кусочков цитаток из пацанских пабликов нечто более новое. Его, видимо, очаровывало это хитросплетение, перекликание одного в другом, странное созвучие. Конструкции одни — играющие на выработанном обычном человеком умении из обычной речи выделить какое-то мудрое изречение, услышав его в первый раз. Это порядок слов, это рифмы в лоб, это…. Слава не пытался строить анализы, но у Ванечки чесалось. Чесалось еще, по всей видимости, гонять русские народные сказки через переводчик на непопулярные языки и обратно, давясь маленьким восторгом от роботских умений создать что-то совершенно иное. Такое вот. Твиттер Ванечки пестрел тем, что никто не выкупал, зато все было очень постмодерно и грело душу. И все же непонятно каким образом ему должны были помочь маленькие фоточки поющего девятилетнего Рудбоя. Повсюду, блять, помногу, цепляющиеся за стены булавочками, не скотчем, чтобы обои не повредить. В одной руке у Славы была испачканная кефиром футболка, в другой маленький Рудбой — дверь открыть было проблематично, не добавив загрязнений, но Славка таки пробрался внутрь и сразу пошел в атаку, решив, что это лучше, чем начинать про кефирное пятно. Он тряхнул Рудбоем и спросил: — Нахуя? — Ой, да ладно. — послышалось в ответ глухое, — очень помогает вообще-то снять стресс. У Фаллена были очень усталые, печальные глаза, когда он отвернулся от экрана ноута, тыкнул в Славу пальцем и сказал: — Смотри. Ты завесил все тут блядской новогодней дребеденью. Половину квартплаты плачу я, значит половина стен моя. — Тут он сразу выдохся, отвернулся к экрану и начал грызть пальцы, торчащие из воротника сессионной кофты. — Украшаю, блять, по своему усмотрению. Отдай листок. Славка отдал распечаточку, а Фаллен ее некоторое время рассматривал в синеватом свечении ноута, потом все же включил прикроватную лампочку. — Ты что не чувствуешь энергетику? Это же… бляяя…. — Он тяжело вздохнул, но через вздох пробивался нескромный, честный, может чутка истеричный смешок. — Отвратительно. Во-первых…. Дети это само по себе смешно, но ты посмотри, что у него с лицом? Может, он носил колготки или…. — В девять лет? Чет зашквар. Славка хуй че чувствовал, хмыкнул с сомнением и мотнул головой. Отсканенная пленочная фотка, обрезанная до двадцатой части, чтобы оставить только рудбоевское лицо и кусочки чужих воротников, ушей и подбородков. Мальчишеское лицо, то ли напуганное, то ли счастливое — хуй разберешь, рот округленный до буквы о, трагично надломленные брови. Поющий в хоре маленький Рудбойчик. Такое вроде нежное, а в то же время, если вглядываться секунд пять — уже пробьёт на ржаку. То-то Ванечка хихикал из разных углов квартиры, когда натыкался на свои обои, пусть в хихиканьях его и сквозило что-то нездоровое. — Энергетика, — бормочет он, — Это все энергетика. — Ванечка шуршал бумажкой и облизывал губы. — Мне же нужен такой мерч. — Ну, бля. — Слава завалился к стене и рассматривал булавочки рассыпанные по столу, рядом со стопкой распечаточек. — Хочешь, толстовочку тебе намутим. На новый год. — Хочу! — Фаллен щелкал пальцами, щелкал ручкой, и хватал себя руками за лицо. — Хочу штаны, хочу кружку, брелок, блокнотик, значок. — Он нездоров чуть-чуть, это правда, — Да… давай толстовку, будет заебись. — Какого цвета-то? — Красный…. Ну или черный. Глянь, что смотреться будет лучше. А! И надпись идиотскую! Что-нибудь такое, тупо-пацанское и абсурдное, ну, понимаешь, с вызовом, на который никто не захочет отвечать. Хочу ходить по улице, и пусть никто не выкупает это говно. — Ванечка почесал шею, пожмурился. — Короче я придумаю, напишу тебе, иди давай. И рвано начал махать на Славку. Даже на кефирное на пятно не расстроился и зачем-то вызвался самостоятельно все вымыть. А сама херня с рудбоевскими младыми лицами началась после того, как Ванечка пару дней назад приперся под утро бухой, холодный и потный, долго расшаркивался с Рудбоем своим, слепо, как котенок, ткнулся в кухню, в свою комнату, а потом пришел к Славе, завалился на диван частично рядом, частично на. И был он странный, но такие вещи вполне объяснялись пьяностью, другое дело, что он был холодный и острый, неудобный в местах коленок и локтей. Даже несмотря на то, что нам нем было куча не стянутой одежды, своим вторжением он разрушил атмосферку уютного славкиного андербланкета. Ванечка все шумно пытался обустроиться со своим одеялом, со своими подушками, рядом с развалившимся по центру дивана Славкой, но не смог и начал пихаться в этой тесной для него одеяльной утробе. Слава начал проявлять свое недовольство словесно — тогда была еще у него температура, такая, неприятная, которая ни туда ни сюда — около тридцати восьми, ему было не до фалленовских выебышей, хотелось спать в общем-то. Тем более что от Фаллена очень много чем пахло, несло таки — бухлом, сладким чем-то, кофеем и сигаретами, потом и странным холодным запахом улицы. И он совершал слишком много лишних телодвижений. Славик не сдавал позиций, хотя бы потому что он не был рад, отвернулся, но Фаллена это почему-то обидело. Он шумел, пытался выпытать дружеского внимания, улыбался много, тер губы и пытался отпихнуть Славу к стене, упираясь всеми конечностями ему в спину. В конечном итоге свалился с дивана с глухим стуком перезрелого яблочка. Слава дышал тяжело, пялясь в стену вслушиваясь в попытки Ванечки взобраться обратно. Проблема была в том, что на диване не хватало места для всех подушек и одеял, которые тот натащил. И доказывать что-то, спорить с пьяненьким Фалленом было бесполезно, он пихался ледяными ногами в мокрых носках, тряс градусником в темноте, воды всем с кухни принес, пусть его никто и не просил, еще хотел сахарком в пакетиках заделиться — пытался заботу пьяную свою проявить. Выслужиться что ли, доказать свою дружескую ценность. Что-то было в нем очень печальное, таинственность его сквозила отчаянием, ничего хорошего в этом Слава не видел, но больно пнул Ванечку, когда тот попытался начать петь ему что-то очень тоскливое из репертуара Арии. Тот затих и засопел, не на руках, не под пенье дождя, но, быть может, под холодный шепот звезд, кто его знает. Это тогда Ванечка был пьяненький и таинственный, на следующее утро мучился своим похмельем, строчил что-то скамеечнику, хмурясь впополаме с хихиканьем, а потом начали появляться распечаточки, а сам Ванечка, пропитавшийся осознанием о скоротечности времени, заперся у себя в комнате.

***

— Это ж квинтэссенция. Ваня тычет в изготовленный в онлайн-магазинчике макет толстовки. — Квинтэссенция идиотизма, но в то же время там есть капля гениальности, рефлексия, но только в сочетании с картинкой. Если вырвать из контекста — выйдет тупо! Он видимо очень ждет славкиного общественно-полезного мнения. Слава допирает, но, в общем, он не очень впечатлен. Это чисто фалленская сторона фалленства, Слава не может ее прочувствовать до этой чудесной щекотки абсолютного взаимопонимания. Ваня обводит пальцем экранную надпись «Я БУДУ ПЕТЬ СВОЮ МУЗЫКУ», ютящуюся под развернутым до пикселей рудбоевским лицом. — Это же ужасно до пиздеца, потому прекрасно. Ты не чувствуешь? Я чуть не сдох, пытаясь найти подобную тупую херню. Музыку вообще можно петь? Хотя мы не знаем, что у Рудбоя исходит изо рта…. может, действительно музыка. — А может он кричит как тюлень. Фаллен досадливо дергает головой. — Помнишь, по интернетам гулял отрывочек из мультика какого-то, там синяя то ли псина, то ли хуй знает кто, ставила ноготочек на пластинку, а девочка открывала ей рот и шла музыка. Закрывала — музыка пропадала и…. — Лило и стич. — Ну во. — Модерн? — Бля. Там все накладывали свои песенки любимые, музычку, че хотели, короче. Может Рудбой силой пальца сможет петь музыку тоже или этого не происходит, тогда еще лучше, а ведь на фотке даже не я и не какой-то там известный мужик, какой-то левый пацанчик, кто это поймет? Никто не поймет, только я пойму, зато силу вызова ощутят все, все. Слава хмыкает одобрительно. Говорит: — Пиздец. — говорит, — Ебануться. — Но в целом ему похуй, главное, чтобы Ванечка остался доволен. Фаллен падает в единственное свободное от новогодних выебонов кресло и распахивает свой ноут. Он временно слишком сблизился со Славой из-за будущей толстовки и хочет, видимо, рядом побыть. Слава пальцами нервничает, играется с кнопочкой гирлянды, сменяет режимы с больной частотой, когда слышит Ванечкин вопрос: — Подарок-то купил Саше? Фаллен отрывается от ноутбучного шарканья, а Слава лыбится довольно, трет нос, потому что да. Он шуршит подарочным, переливающимся синим, пакетиком, и выуживает двумя пальцами пару черных ашановских носков, которые «каждый день», покачивает ими снисходительно-победоносно. Фаллен хмыкает понимающе, кивает. — Ну что ж, дерзай. — Там десять пар. Если моя девчуля, то поймет и посмеется. Это ж у них еще название пиздатое. Каждый день — оно ж с намеком. Каждый день, Саша…. Давай я подарю тебе каждый день со мной и с носками. Каждый год Славка заявлял, что тайный санта — хуевая развлекуха. Потому что давайте замутим лучше богатенький корпоратив, чтобы с кучей алкашки и танцами на столах. Славе все кивали, но так же все хлопали ушами и на корпоративчике тихо обжимались с бокальчиками шампанского, усаживали жопки на славкину ленту кассы, бросая выжидающие взгляд на настенные часики. В этот раз, впрочем, Славка тоже вытянул кусочек бумажки из замайской черной шапочки. Потом, правда, подходил к сотрудникам вплотную, дышал им в ушко предложения по обмену. Так у него оказалась бумажка с именем Сашеньки и все стало гораздо интереснее. — Говоришь, у Саши красные волосы? — спрашивает тихо Ванечка. — Ага, да. — Это плагиат, — бормочет Фаллен растерянно и как-то расстроенно одновременно. — Красить волосы в красный — это же плагиат.

***

Бросить Фаллечку одного дома в новый год — легко, тем более, когда Славка встает, тот еще спит. Правда Ванечка таки приходит на шум звякающих чашечек, кошачьих мисок, шуршаний корма и пакетов из-под хлеба. Он пытается проморгаться, щурится на желтоватый кухонный свет, вздыхает и ежится. Спрашивает сипло: — Бросаешь меня? На такого заспанного и чуть беззащитного Ванечку у Славки приливы дружеской нежности. — Оставляю тебя с Аббочкой. Абба — это был их комплекс из тумбы, пластинок и самого проигрывателя. Абба был настоящий живой персонаж хотя бы потому, что был единственной и неповторимой вещью, которая перешла к СлавоВане в наследство от прежнего жильца. Он то ли умер, то ли переехал в тюрьму, но результат один — оставил свой проигрыватель и советские грампластиночки. Там все по стандартной норме было — название песен, переведенное на русский зачем-то, уютное шуршание и ничего кроме Аббы. Только ABBA была у них, потому-то весь этот комплекс из тумбы, проигрывателя и пластинок звался Аббочкой. Про него вспоминали в моменты сильных пьяностей или в моменты сильной безысходности, когда уже вообще непонятно чего бы такого сделать, чтобы шкала эмоциональная дернулась хоть в какую сторону, а так он просто пылился у Славки в комнате. Ванечка закидывал Славу предложениями продать все это дерьмо, да подороже, но как-то все сворачивалось, когда вспоминали таинственного Витьку, отправившегося в небытие или в тюремное бытие. Тем более что даже твиттерские завывания Ванечки по типу «МЕНЯЮ ГРАМПЛАСТИНКИ НА ГРАЙМПЛАСТИНКИ» ни к чему не привели, спровоцировав, разве что поток сомнительных обсуждений вне человеческих реалий. Ваня вздыхает, чешет под ребрами, жмурит один глаз, потому что с двумя зажмуренными ему не разглядеть пролетающего мимо Славку и бормочет: — Лучше оставь меня одного. Слава отвечает уже из коридора, где пихает подарочный пакетик с носками себе в рюкзак. — Ну позови скамеечника своего. Ваня морщится. — Этот очень драматично с рюкзаком и громадной черной псиной свалил в какие-то ебеня. Похуй. Миша заедет. — Ну и все тогда. Славка улыбается на сонного Ванечку, совершенно не осчастливленного приближающимся праздником. — Отпишись только, если не соберешься сегодня в нормальное время домой. Слава салютует ладонью и отбывает за дверь, в холод парадки, слышит за спиной щелчки замочков.

***

Слава даже в детстве болел редко — раз в год бывало, да и то не всегда, тем более что и выздоравливал быстро — денек с температурой под сорок и на следующий день был свеж и нежен, как только что вплывший в мир головастик. Что произошло в этот раз — было не очень понятно, да и не очень интересно — говно всякое случается, зато Славка чуть ли не впервые познал температурный бред. Не, глюки ему за жизнь виделись, конечно, не впервые, но чтоб вот так вот — медленно втечь в это слегка ленивое, но все же навязчивое безумие — такое случилось в первый раз. Навязчивые были зрелища, но, тем не менее, позволяли осознавать себя как бред. За несколько часов обсмотревшись мироновской рожи — по большей степени глазами, и только потом уже всем остальным, Славка видел темную синеву. Это была пульсирующая синева, сгусток неясный, был маленькой точечкой поначалу, пугающе маленькой, потому разрастался быстро, неимоверно быстро, по ней ходили белые трещины- тонкие волоски — ресницы длинющие, белесые, их тени. Херня в том, что миронов голос продолжал говорить в славиной больной голове. Заезженной тупой пластинкой повторял в разных вариациях набор из дай бог двадцати слов, вторил реальным мироновским интонациям, наученный долгим наблюдением — имитировал их идеально. Темная синева, белые трещинки ресниц и Мирон продолжал затирать что-то про то, что Славка несет хуйню. Больше он ничего дельного не говорил, выходил такой вот обескураживающий подкаст с голубым фоном, оборачивал собой Славу, как кукурузная тортилья оборачивает начиночку тако. Славка сначала сдерживался, а потом начал ворчать в ответ, как потом выяснилось — вслух. Пока Фаллен шипел, стягивая с друга одежду, и пытался обтереть водочкой сорокоградусную двухметровую проблему — Славка полувнятно общался с МиронЯновичем потусторонними силами. Слава не помнил нихуя, а оказалось, что он выворачивал наизнанку легкие своим кашлем, давился, истекал потом, но продолжал, что-то доказывать человеку, которого рядом даже не было. Рассказанное Фалленом Славке более чем польстило. Он знал, конечно, что человек он суперский, упорный и вообще заебись, но чтоб настолько — не догадывался. Даже с диктофонной записи собственного бреда добродушно поржал. Но, вообще, от той ночной посиделки остался осадочек кислый, и будь Славка поздоровее, свалил бы оттуда раньше, осознав четко, за какой кусок говна его там держат. Это казалось, что Мирон отвечает, не соглашается и хоть сколько-то эмоционально вкладывается в почти односторонний диалог. На деле сидел с заносчивым ебалом, улыбался снисходительно, слушал и будто бы половину не слышал. И непонятно что ему там надо было опять, зачем звал, зачем звал, сука. Слава, когда оправился более-менее и разложил вещи в голове своей по полочкам, много морщился, выражал словами свое отвращение и недовольство в письменной форме, на этот раз напрямую — Мирону в телегу. Шарился по соцсетям, хмыкал над пафосом и находил все больше причин завести пружинку отвращения внутри себя еще потуже. Но Мироше, кажется, опять было похую. Или сдержанный он был. Славик был уверен, что после такого захода полуночного, полного эмоционального отвращения, где две параболки обнаружили, что какой-то неебической иронией судьбы соприкасаются в вершинках, только в них, зато именно в вершинах и еще как! — тут либо пан, либо пропал, что что-то объяснилось глобальное, прояснилось, но нихуя. До добавления в чс почему-то не дошло, но Мирон большую часть сообщений Славы попросту игнорировал, пусть и провокация Славкина была более чем очевидна, размашиста в масштабах, где отчаяние граничило с глобальным похуизмом. Но он все читал. Возможно, делал какие-то выводы для себя, а может это все было как с гуся вода, и терпимо для Славы до тех пор, пока Мирон вкрадчиво не поинтересовался Славкиным здоровьем. Выздоровел ли он, насколько высока температура, и как вообще обстоят дела. Этот вопрос, прервавший череду славкиных доебываний выглядел…. Будто Мирон воспользовался изобретениями будущего и чудесами техники — переслал указательный пальчик, через экран смартфона, ткнувшийся в славкины губы небрежным, затыкающим жестом. Это было фу и вообще нестерпимо, Слава отпрянул от экрана ощутив фантомное прикосновение и на эмоциях выкручивающих позвонил. Очевидным образом сброшенный, начавкал на автоответчик, потом нахлюпал чаем минутную голосовуху в телеге. Стало полегче, но с Мирошей, видимо, вообще никак, кроме как лицом к лицу. Доебываться надо было лично, как-то, как-то, пусть и непонятно как.

***

В родном Магните уютно чуть ли не до дрожи. Вместе тетеньки в громкоговорителе играет стандартная новогодняя лабуда про рождество — что само по себе слегка абсурдно, когда речь вроде бы о новом годе. У касс натоптано грязи — никто ее не вымывает, потому что без толку; полупустые полки и огромные очереди. Славка пробивает стандартные наборы из колбасы, картошечки, огурчиков, мясца, бухла и сладенького. Ему всегда интересно следить за мирным народцем в преддвериях новогодних застолий. Все румяные с мороза и из-за всех шуб-пуховиков увеличиваются в размерах, дышат, шмыгают подтекающими носами и укладывают розовыми пальцами жрачку в хрустящие красненькие пакеты. Все так мирно, хорошо и Слава скучал по этому всему пока валялся, маринуясь на диване две с хуем недели. В честь своего звездного возвращения, Славка развел особое красотой чаепитие. В подсобке были крошечные чашечки — кто-то проебал свой сервиз или хуй знает, но кружечки такие были маленькие и беленькие, угасающе-аристократичные, с рельефным узором и разводами впитавшегося, но не смытого чая. У Славки указательный палец еле пролезал в дырочку ручки — болел там, пережатый, но его упорно пропихивали с мазохистски уютным наслаждение. Чай выходил слишком горький — не вынимали пакетик, оседал привкусом на языке, но Славка радовался простому, хлюпал и нарочито громко причмокивал. — Саш, а Саш? Сашенька сидела к нему спиной — так они вдвоем и работали — спина к спине, и если оттолкнуться ногами, прокатиться в креслице назад, можно было столкнуться спинками кресел и уложить ей голову на плечико, разглядывать волосы, припорошенные глиттером щечки, кончик носа и милые сережки. Слава сделал так один раз просто потому, что захотелось — его голову на плече приняли радушно — Сашенька улыбнулась красиво и потрепала Славке волосы как милому песелю. Тот радостно зарделся, разулыбался, налился своей чуть румяной хорошестью и засиял глазами. У него отлично получалось вписываться к Саше на плечико, и можно было повторять этот милый жест раз в полчаса для закрепления результата. Слава так и делает, проталкивает своим длинным телом Сашу дальше к кассе, а сам лыбится самым милым образом. — Может оливьешечки намутим? Саша наклоняется к нему и кончики ее подкрашенных волос щекочут Славке лоб. — Как ты себе это представляешь? Она смотрит добро, игриво, дедморозовский колпачок на ее голове смешно шевелится в такт ее движением. — А я жрать хочу пиздец. Можно, например, отварить овощи в чайничке. — Так тебе охота? Слава прикладывает ладонь широкую к сердцу. — Да сдохну скоро. У него правда пустовато было в желудке и чай не спасал. Обсмотревшись на все не собранное пока еще во вкусный салатик на собственной кассовой ленте, у Славки начало зудеть. А Ваня отписался что сделает селедочку под шубой и если никто не придет — съест ее всю один. А Славка как человечек православный, конечно, не по исконной языческой классике хотел проехаться — а по заморской. Не хотел он уж очень селедку жрать. — Прикроешь — домой сбегаю и вариться овощей поставлю. Я с подругой живу — она там тусовку свою созвала, а на кухне будет наша будущий салат вариться. Как тебе такая картинка, Слава? Слава кивнул довольный. Он романтику любил — такую, сельскую, где дарят друг другу носки и готовят оливьеху на работе. А не ту — где рестораны, колечки с камешками сверкающими и смертоносные бани с шампанским.

***

Сашенька смоталась туда-обратно и потом еще разок, вернулась с кастрюлечкой полной вареных овощей и яиц. Вдвоем они перетащили из подсобки тумбу и установили ее между кассами. Ножички, дощечки, мусорка. — Ну чисть, — Саша подмигивает и натягивает жилеточку Магнита, на которой написано, что она Сашенька, но почему-то не написано, какая она милая девочка. Количество народа как раз начинает падать — все уже более-менее муруются в своих квартирках, где испариной покрываются окошки, пахнет вкусной разной едой, разворачиваются столы, а лица красные не с мороза — а силой алкахи. Если на кассе никого не было — Славка разворачивался к тумбе и на маленькой площадке марал ладони картофельно-морковными очистками. Саша взялась за крайности — чистила-резала лучок и яйца. Ими умилялись, ими даже восхищались. Половина народу не могла сдержаться и не сказать, вот, мол, какая прелесть, ребята — счастья вам, здоровья, детей и счастливого нового года. Саша надела сразу несколько пар ашановских носочков и сидела с ногами в кресле. Подарок ей понравился, она посмеялась добро, что добавило ей целую пригоршню очков в славкиной голове. Время движется к закрытию, а Саша говорит: — Слушай, а Азбука вкуса ведь тоже закроется сегодня? Новый год ведь и все такое. Если так, то, — она шепчет заговорщески, — У меня есть идея, где нам встретить новый год. Слава мог на такое только заулыбаться вновь. Сашенька была прелестна и вечер обещал быть чудным.

***

Они слегка переборщили и вышла целая огромная кастрюля оливьехи, которую им одним за раз не съесть даже при большом желании. Слава осторожно ступает по крыше, потому как стремно до пизды — коробочка магнитная пластмассовая и в душе, и по жизни — не предполагает, что по ней будут крупные здоровые личности. Что-то потрескивает под славкиными ногами и становится совсем страшно. Славка садится. — Главное, чтобы лестницу никто не спиздил. Иначе замерзнем тут. Магнит они закрыли, вырубили вывеску, закинули кастрюлю с оливьешкой на крышу, взяли нулевки пива и устроились уютно, пусть и на холодном. — Бля, такое же бывает только раз в году, наверное. Славка щурится на горящую желтизной, еще не закрытую Азбуку Вкуса. — Почти как солнечное затмение. Это ж, бля, не только понаблюдать, но и воспользоваться как-то надо. — Славка бормочет, — Знаешь что? Надо призвать демона. — Есть мысли? — У нас есть час с небольшим до закрытия. — Слава щурится, — Азбука станет темненькой, совсем темненькой. На ней будет хорошо виден свет. Идея взрастает легко на плодородной землице. Если Славу чему-то и научили фильмы про Бэтмена — это то, что на любой темной и относительно ровной поверхности можно демонстрировать диафильмы.

***

Слава жмется на пороге сашиной квартирки, притирается щекой к косяку. Тут шумно, надышано, музыка громка, ходит куча незнакомого полупьяного народу, но Саша невозмутима. Она замирает посреди всего этого хаоса в расстегнутой наполовину парке и спрашивает: — Так что нам нужно? — Софит, — Слава щурится, заранее понимая, что такого добра нет у Саши. Но у всего есть свои плюсы — он побывал тут, узнал, где Сашенька живет, побыл культурным гостем, не насорил и оставил хорошее впечатление одного из самых вменяемых. Тем более его одарили стаканчиком воды и он спиздил горсть конфеток из баночки. В ожидании перебирает их пальцами в кармашке и те шуршат. Слава любит, когда шуршат, чавкают, скребут, издают разные тупые звуки и создают отличные эдлибы. Слава говорит, — Нам нужен софит, бинокли, скотч, бумага, какая поплотнее ножнички, еще хорошо бы канцелярский ножичек, хлеб ну и ложки какие-нибудь Саша подмигивает ему, и, как выясняется, она вообще не так проста, как кажется на первый взгляд. Канцелярия отыскивается без проблем, хлеб они пиздят со стола в пакетик — точнее это делает Слава, пока Саша отвлекает хозяйку торжества, ложки берут, бинокли — детский рыженький только, по приколу кем-то когда-то купленный и, в довершение всех красот — огромный фонарь с ручкой. То есть главное самое есть у них. У Славки даже начинает под ложечкой сосать, и не очень понятно отчего: может оттого, что он собирается сыграть на мирошином спокойствии бэтменовскими методами или это оттого, что они с Сашенькой собираются провернуть все это говно.

***

Времени остается немного, надо быть готовым, потому что когда вырубится свет, и магаз зрительно закроется, счет пойдет на секунды. — А фонарь досветит дотуда? Саша отвлекается от кропотливого выковыривания бумажного хуя канцелярским ножиком. — Да не в этом проблема — досветит точно, а вот насколько свет рассеется…. Славка щелчком отправляет сигаретный бычок на проезжую часть. Он взял на себя тяжелые думы, горбился, скрестив ноги и производил на огрызке бумажки несложные подсчеты из той области где физика жмется бочком к геометрии и все валандается в районах программы средней школы. — Метров десять между нами, как думаешь? Надо чтобы пятно света было достаточно заметным, достаточно большим…. Но и чтобы не слишком. Метр в диаметре было бы самое то…. — Слава тычет пальцем в Азбуку вкуса, — Видишь, там, где у них шкафчики-камерки для рюкзачков и барахла всякого? Туда идеально будет, через стекло на серые железячки и мы по-минимуму потеряем в качестве картинки. Слава долго молчит, всматриваясь через мелкий детский рыженький бинокль в Азбуку вкуса, и в конце концов решает прилечь, так как в фильмах во время всяких наблюдений герои обычно лежат. Сашенька ловко двигается ближе и присаживается на славкин пустой рюкзак. Они навернули из нескольких слоев офисной бумажки эдакий конус с обрубленной острой частью и крепанули его на фонарь. Так они хотя бы ограничивали освещаемость азбуки вкуса каким-то пространством, в мечтах — метровым в диаметре. Слава наверняка, пусть малость, но ошибся с расчетами, хотя бы потому, что измерять ширину дорог и тротуаров в темноте линейкой пластмассовой ему не улыбалось. Ползунство — оно же для низкорослых. Им не хватило фантазии и времени, наверное, поэтому заимели они один бумажный хуй. Еще вырезан был один пидор, а за десять минут до закрытия Славка хлопнул себя по лбу и начал через экран телефона обводить, а потом вырезать мироновское личико на пафосе. Благо оно такое было — своеобразное и особенное, цеплючее чертами. Сделать его непохожим — надо было как-то особенно постараться, а Слава как раз пытался стараться как можно меньше. Тем не менее он вспотел, налажал, в некоторых местах порвал бумажку, пусть и успел закончить свою кропотливую работу. Саша в своем дизайнерстве пошла дальше — сотворила снежинку с множественными хуями, сходящимися к центру, и проделала в ней дырочку. Нацепила снежинку на ручку шариковую, удачным образом не угловатую, да крутанула Славке на радость. Хуи вращались игриво, а Славка наблюдал за этим чуть завороженно, потом начал сипло хихикать. — Заебок. А потом им только ждать и осталось. Напряженно вглядываясь в горящие на вывеске буковки, Славка дышал еле. Сердце заходилось гулко, а глаза начинали болеть от неудобного, не рассчитанного на по-взрослому широко расставленные глаза, бинокля. Телефон лежал прямо у лица и постоянно автоматически гас, скрывая такую нужную сейчас информацию о текущем времени. В какой-то момент, когда у Славки начали болезненно скручиваться внутренности, желтый свет резко вырубился. А по ощущениям — будто бы кто-то уже нажал на спусковой крючок, и требовалось совершить действие раньше, чем раздастся звук выстрела. — Включай! Славка выдохнул свое громовое, — Включай! , — а потом тут же сам схватил фонарь, ибо только сейчас дошло, что его ведь под наклоном держать надо было — вниз, к земле, а значит на самый краешек крыши его надо было поставить. Фонарем с наворотами Слава подергал, пошарил по магазину, выпытывая хоть капельку внимания. Он был напряжен до предела — не заметил даже, как из мягкого слегка отупляющего умиротворения, от пальчиков на ногах до кончика острого вздернутого носа заполнился иной энергией. Она не изнутри него шла, извне, впитывалась и лезла под кожу, дергала за жизненно важные органы и… — Давай хуй, Саша, давай хуй, хуй давай…. Сашенька шуршит бумажками, которые она придерживает коленками, чтобы ветер не украл, хватается за головку бумажного члена и нависает почти опасно над крышным обрывом. Щеки у нее покраснели, волосы растрепались, теперь не только щечки, но и глаза горят озорными блесточками — хорошо, что они не пили совсем — но Славка не видит этого всего. Он кусает губу, пытаясь сфокусироваться лучше на происходящем — там, где темно-серый хуй в беловато-желтом свете висит, десять метров всего, блять, а кажется, что гораздо дальше, блять, блять…. Он по наитию скорее, чем осознанно, перехватывает бинокль в левую руку, а правой придерживает Сашеньку за лодыжку, сжимает крепко, и выдает на выдохе смешок. Нервно это все слишком. Проблема в том, что обычно кажется, что все выйдет, выплывет, выползет, выскользнет, как по маслу сладенький результат, но сейчас… бля. Слава еще раз дергает фонарем, проезжается по полкам со жратвой, которые под углом с крыши торчат неровными мелкими краешками, по полу проходится, начинает выписывать восьмерочки, хуерочки и резкие черточки. Ему, бля, надо, очень-очень надо, приперло очень резко, как ребеночку малому на невъебенно огромные американские горочки, после которых его блевать будет полдня, но надо, надо, мама, папа, дед мороз, иисус христос — пожалуйста, пожалуйста, надо, надо, хочу-хочу-хочу-хочу…. Саша дергается, а хер покачивается, когда Слава сжимает ее лодыжку своими длиннющими чуть узловатыми пальцами слишком сильно. Слава шипит, испугавшись где-то на инстинктивном уровне, и бормочет, — Бля. — не особо понимая, к кому обращаясь, бормочет, — Сорян. Из темненькой, потухшей, как глаз резко умершего, Азбуки Вкуса выскакивает не успевший съебаться домой охранник. Растопыривает руки, непонятливо вертит головой, бросает шокированный взгляд на темненький стекольный хер, медленно перевод взгляд на крышу. А у Славки все руки заняты, он даже средненький пальчик не может показать, тем более он просто пялится в дверь, гипнозом выманивая, божьими силами, чем-нибудь еще — несподручным и невозможным, пока все внутренности перекатываются внутри, как содержимое стиральной машинки. Охранник грозит увесистым кулаком, хотя даже не видит кому — яркий свет все глаза выжигает, смешно топорщит богатые волосней усцы и исчезает в дверях. — Блять, давай же блять, давай, давай… Наверное, это на контрасте с охранничком это все выходит. Мирона видно еще, когда он еще за стеклянной дверью показывается, но Слава осознает, что это да, Мирон — только когда Мирон уже оказывается снаружи вцепляется взглядом в хуй размером с половину человеческого тела, с то и дело появляющимися и проекцией приувеличенными кончиками сашиных пальцев, торчащих прямо из головки. — Мироша, — выдыхает Слава и пытается разглядеть что на лице у Мирона происходит, вглядывается через мутные стеклышки; как в стремных диснеевских мультиках, которые родители-курочки-наседки запрещали смотреть ведь там глаза страшным образом из орбит навстречу объекту наблюдения вылетают — вот Славке так же надо были или глазная альтернатива удлинителям ушей из Гарри Поттера, Славке вот да, пиздец надо, он чуть вылезает за край крыши, хоть чуть поближе, чтобы хоть чуть больше информации…. А Мирон там улыбается. Он улыбается широко, чудно так — это сложно не увидеть даже без бинокля какого, он улыбается совсем хорошо, начинает кивать часто, мол да, да, заебись, поворачивает лицо к крыше и задирает руку с приподнятым большим пальцем вверх, чуть выше головы. Слава выдает тихий стон. Он даже не зол, он не знал смеха ожидать или праведного гнева, но Мирон лыбится совсем тепло, поворачивает ладонь внутренней стороной к небу и пальцами делает заманивающие движения. Еще мол, давай еще чего-нибудь. — Снежинку, Сашуля, пожалуйста снежинку. Со снежинкой Саше гораздо сложнее — надо ведь вращать еще и рукой мешать по-минимуму, но Славка не видит этого, он об этом не думает, он весь в картинке, где вокруг мирошиной башки летают на этот раз светленькие хуи, где Мирон оглядывается вокруг себя, пока они его как хуевый нимб окружают. Он стоит лицом к дороге, то есть обращенный в общем-то к Славке, либо нарочно демонстрируя свои реакции, либо неосознанно обращаясь к нему — хер знает, но факты таковы — Мирошино лицо, со всеми его переливами человеческими, видно очень хорошо. — Это же новогоднее, бля, чудо, — бормочет Славка на выдохе. Ему хорошо просто пиздец, ровно так же хорошо, как было бы, если бы Мироша пришел злой и резкий ледяным полупустым взглядом, как оставленная в холодильнике замороженная рыбина. Вариант, где Мирон просто бы все заигнорил в очередной раз — был бы худший вариант, но его не произошло, не произошло…. Слава всматривается в калейдоскоп хуев, скачущих — летающих по коробочке азбуке вкуса, а Мирон лезет в карман и, не прекращая улыбаться, набирает в телефоне быстро сообщение. Славе не хочется отвлекаться на вздрогнувший оповещением телефон. Он просит Сашеньку повертеть снежинку еще. Красиво выходит просто, завораживает, да и где такое увидишь еще. То, как Мироша, зачем-то довольный, пытается взглядом отследить, обхватить все хуи, заведомо понимая, что не выйдет. Славе тяжело дышать. Иногда сотворив какую-нибудь хуйню, оказываешься потрясен, как так вышло, что ты ее все-таки сотворил. К слову, на сменившее сашкину снежинку, собственное, криво и плохо вырезанное, но все еще узнаваемое лицо и короткую подпись «пидр», Мирон реагирует хуже всего. Он смешно морщит нос, пусть не снимая доброй с лица улыбки, и покачивает ладонью плоско — ну такое, мол. Снисходительная прелесть сквозь него просвечивается. Даже сейчас выходит красиво. А Славка приходит в гремучий восторг. В таких сильных чувствах он обычно очень громко разговаривает, сверкает глазами и потеет головой. То, что Мироша не прекращает улыбаться, доводит все до какой-то жирной точки. Стоит там он, в пуховике своем, блестит белесой лысиной, лыбится картиночкам с хуями. Но такое вот реальное, из-за бинокля совсем близкое, и заставляет Славу куда-то двигаться, делать быстрое и резкое, больше импульсивное, чем обдуманное и сознательное. — Погнали, — бормочет он на выдохе, сгребая все мило разложенное пикниково-хендмейдовское барахлишко, — Погнали, Саша, а то хуйню эту новогоднюю упустим. Только вот кастрюля с оливьешкой не лезет в рюкзак, тем более она и не должна никуда влезать, она должна желтить боками и милым заводским узорчиком из цветочков и трав. Славка пускает Сашеньку вперед и ей, не до конца спустившейся — передает кастрюлю с добром, и потом уже сам слетает вниз. Он боится потерять, упустить, и стремянка из железяки скользит у него в потных и холодных ладонях, пока он спешно запихивает ее в подсобку. Потом в ладонях у него уже скользит кастрюля — с ней приходится обжиматься любовно, иначе пизда их несколькочасовому, но вкусному труду. А Мирон никуда не уходит. Он стоит там, где его видели в последний раз, улыбается мягко, по-настоящему совсем, даже от тусклого и далекого фонарного освещения, тени от ресниц ложатся ему на скулы. Во всяком случае, он не может не щурится, и таким он вдруг человечным кажется, светлым, чистым, но в то же время приземленным — настоящим то бишь. У Славы есть оправдания тому, что он забыл о Сашеньке, опять перебегая дорогу в неположенном месте, — на Мирона он смотрел как на цель, а Саша просто подразумевалась где-то рядом — вот и все дела. Это сначала Славка бежал, но как увидел, что добыча никуда не двигает — сбавил ход, потому явился не запыханный. Через пару секунд только подобралась Саша, а Мирон, оглядев новоявленных сказал: — Ты же понимаешь, что мне это все больше льстит, чем какое-то раздражение доставляет? — Да мне похуй, — выдает осчастливленный вдруг Славка, прижимая к себе кастрюлю и складывая на нее щеку. — Выманил тебя, как крота из норки — вот и все. — Чего хотел-то? — Доебаться. — И дальше что? — Доебусь еще. В это трудно верить, но в глазах Мирона скользит одобрение. Опять снисходительное, но на этот раз доброе очень. — А толк мне с этого какой? Твоей конструктивной — тут Мирон даже руки из карманов вынул, чтобы пальчиками кавычки сотворить, — критики могу и в интернете почитать. Ты там повсюду же. Куда не ткнись — везде засветился. Слава этот выпад считает за комплимент, потому улыбается тоже, приподнимается от кастрюльки, но голову так и оставляет склоненной набок. — А как же выслушать вживую? Я же не чисто по фактикам разбираю, тем более с тобой нужен личностный подход. Не, Мирош? Слава нервно чешет пальцем кончик носа. Ему хочется опять. Хоть чего-нибудь. Пусть и покровительственно-высокомерного, выебонистого этого, мерзкого, хоть чего, хоть чего-нибудь. Позыв резкий, рвотно-блесточный. А Мирон чувствует, наверняка же чувствует все это, но на это Славке тоже похую. Тем более, неизвестно вообще, все ли постироничные слои он с себя сдернул, прежде чем предстать якобы «оголенным». Может тот не содранный слой или слои — сколько там их было? уже врос, стал кусочком личности, так что ни к чему все эти рефлексии. — Ну так это тебе надо, а не мне, Слав. — Надо и хочется — разные вещи, Мирошенька. Мирон тихо смеется и прячет руки обратно в карманы. Он совсем не выглядит всерьез настаивающим. Он будто…. устало чуть набивает себе цену, итак уже заоблачную. Уже согласный, но решивший допеть свою серенаду, пусть дама уже и прижалась оголенной грудью к окну. А Слава пытается подготовить, что сказать Сашеньке, но соскальзывает и зачем-то думает лишь о том, что капюшоний мех наверняка щекочет лысый затылок и совсем не понятно, как люди с этим живут. — Ты же с девушкой. Нехорошо. Кстати, и с моей стороны тоже вышло не очень, — Я Мирон. — он тянет к Сашеньке ладонь. — Виделись уже. Я Саша. Слава отслеживает рукопожатие со стороны чуть недовольно. — А мне не пожмешь? — вырывается само, но Слава всему импульсивному сегодня поддается с каким-то нездоровым удовольствием. Даром, что ни грамма алкахи в крови. Мирон усмехнувшись, тянет Славке руку тоже. Выходит крепко, с потряхиванием и тепло. Иногда жмешь кому-нибудь руку — как дохлую рыбину подержался, а тут… приятно, крепко. Непонятно почему, но Сашенька решает, что это лучший момент, чтобы впервые объединить со Славкой руки. Она вплетает ему пальцы в свои, а на выходе получается радость с намешанной внутрь досадой. Некоторые хорошие, в корне приятные вещи, имеют глупость не вовремя случиться и травануться своей несвоевременностью. Ну ладно, Славка просто крепко жмет пальцы в ответ, хотя одной рукой удерживать кастрюлю почти невозможно. — Ты не против ведь? — Слава вдруг понимает, что не только они с Мирошей сейчас решают вещи. Но Сашенька либо лучше всех, либо не очень понимает, что происходит. Она улыбается и говорит, — Пойдем, пойдем. Мирон кивает коротко, так же коротко улыбнувшись Сашеньке. — Холодно тут. Давайте не здесь. Слава начинает ощущать приближение какой-то хуйни, которой никогда с ним не случалось, и ему хочется посмеяться чуть нервно, чуть предвкушающе. — Крыша Магнита? Твоя квартира? Мирон щурится. — Может твоя квартира? — Может твой магазин? — Пойдемте в антикафе? Знаю тут одно хорошее, работают даже. Небольшое, уютное вполне.

***

Они вышагивают бодренько, но по некоторым тротуарам тяжеловато идти втроем — недостатки ширин, так что Славку, как самого тяжелого и неповоротливого относит назад, за спины, вместе с кастрюлиной. На самом деле вышло странно, Мирон шел впереди поначалу — вел, так сказать, Слава попытался занять правостороннюю позицию, но и Сашенька не хотела идти в конце. Славка ее галантно вперед пропустил и попросту оказался позади. Но он как-то быстро смиряется с ситуацией, отмечая, что Мирон улыбается мягко и разводит с Сашенькой какой-то миленький смолтолк. А еще Слава медленно начинает ощущать снова эту отраву в словесной водице, что ему дали сейчас выхлебать полторы кружки. Мирон опять не такой, неподходящий совсем. Это передержанную в печке глиняную чашечку можно разбить, элементарно уронив, но со свежей глиной ничего не выйдет — сомнется от удара просто. Не будет кайфа, звона, дребезгов и адреналиновых всплесков. Жажда разрушения, ощущения власти над вещественным. Мирон, блять не такой. В нем не будет высокомерия тупого, снисхождения в голосе бесячего, он и раньше не слушал толком, сейчас вообще глухим окажется. Не будет даже пытаться на славкину частоту выстроиться, определить геолокацию, отозваться на сигнал сос, где «с», конечно же, — это соси мой член ю стюпид фэгот. Он не будет каким надо, он просто не станет, не станет разворачивать мысль дальше собственной входной двери — у него на лице написано, на улыбке мягкой, сука, блять, такой сейчас бесячей, походке аккуратной, добрым морщинкам в уголках и теплотой в атмосферке вокруг себя. Такое Славе претит, он боится даже под ноги смотреть — уверен потому как, что мироша вместо тени солнечные лучи отбрасывает. Такие настроения у людей грешно разрушать, такие людские настроения грешно ненавидеть, а Славке трудно забыть, что с собственных отчаяных попыток довести Мирона до неконтролируемого бешенства, от попыток вывести из себя — когда слова фильтруются, льются потоком бурным — тогда, когда они самые искренние выходят, Славе трудно забыть что тогда, на кухне чужой, его не только от температуры трясло. А так вот просто, от того что в башке импульсы сновали туда-сюда, нейроны крепли, искали новые и новые пути нападения, бреши в мирошиной снисходительности, непробиваемой уверенности в собственной правоте. Слава знал про себя, что целеустремленный, пусть и цели иногда выбирал весьма сомнительные, но помочь взойти и окрепнуть росточкам сомнения на сухом песке, не удобряемыми доходчивыми мнениями извне, реально обоснованными обвинениями — он считал за благое дело. Слава не знает как подступиться, лезет в карман и одной рукой разворачивает конфетку. Жует свою раковую шейку и думает, что дело явно не в личинах, не в личинах, не в масочках, да. Это точно не масочки, которые народец меняет в затруднениях, тут что-то более повседневное и менее карнавальное. Это не масочки, что-то проще и ниже лица, может шаршфик или юбочка на Мироше сейчас иная, но смысл один — оно все, в общем-то, настоящее. Из льна и хлопка, не синтетика — ссаная поэтика. Пока Славка чавкает — он может позволить углубиться в себя, оставив чавкающую картинку отвечать за него на все вопросы. Развернуть наблюдательство за лысым затылком, который до сих пор не упрятан в капюшон, за мелькающими двумя третями носа. Нос не помогает и ничего не объясняет. Тот фактик — что Мироша не плосконький злодей, а объемненький многогранный не совсем урод — такой себе фантик, для куска говна с вкраплениями мармеладок. Либо вранье в лицемерии, либо… либо. Слава чавкает, ему помогает это думать, а Мирон с его шнобелем не помогает вовсе.

***

Слава хочет сковырнуть, подковырнуть. Как ценники с новых чашечек — разом, одним движением, другое дело, что для этого нужно долго и терпеливо подсовывать под подобие бумажки ноготок. Чтобы точно все вышло и красиво — труд кропотливый, тяжелый и не позволяющий совершать неверных шагов. Потому, наверное, Слава и вспотел божески, пытаясь выдумать, как ему так изъебнуться, какие резать проводки и пускать ли в глаза пыль. Пусть в дырявых кроссах натаяло снежку, но вот капля над губой соленая не по-снежному совсем. Славка ее слизывает, прогибаясь, пробираясь в антикафешку завершением сомнительного трио. Тут надышано, жарко, желтовато-тепло и подвально низко потолками. Пахнет кофеями и шоколадами, не смотря на штамп оправданного новогоднего алкоголизма. Такое оно все добротно-деревянное, не бесцветное, но нейтральное, в сторону уступчивого уюта, гирлянды-фоточки на стенах, относительно трезвый люд. Это место не то чтобы позабыло про новый год — просто не уверенно, что он сегодня. Мироша здоровается с кем-то, лыбится здоровски, сразу выискивает место в уголке, плюхается, выгибаясь для расстегиваний молний. Слава рассматривает эти дела сверху, выпутываясь из своей куртки, пропускает Сашеньку к стене. Еще он пытается одеться в тонкие иронии, слоек на слоек, потому что пока страшно понять что происходит, что будет происходить. Ему хочется сказать что-нибудь, вместо этого, в тяжелой нерешительности своей, он разворачивает еще одну конфетку, чавкает опять шумно, мусорит фантиком на столе. Кастрюля огромная, она занимает полстола и куда ни двигай ее — кому-то будет загораживать обзор, мешать складывать руки, телефоны, головы, стаканы — всячески мешать. И не пристроить ее рядом — места попросту нет, так что Слава сгружает ее на коленки. Мирон не проявляет заинтересованность в кастрюле, но Саша все-таки спрашивает: — Хотите оливье? Мироша смотрит в кастрюлю, на Славку, играется улыбкой на своем лице навязчиво слишком — будто ключики на пальце вращает, что в принципе выведет из себя любого, у кого на улыбки аллергия с шелушением кожи и сгниванием пальцев. Славку бесит, он хочет зуб за зуб, око за око — бесить в ответ, только не знает, не знает, как. — Всерьез предлагаете? — Да ешь. Мы ж не жмотня какая. Только продуктики-то, — Слава стучит пальцем по кастрюльной крышечке, — магнитовские. — Ну это меня как раз не ебет. И бля, он правда ест. Вещи не сходятся в голове у Славы, но Мирон ест, ужасно вкусно ест, раздобыв где-то пластмассовую тарелочку и вполне себе металлическую чайную ложечку, жует, не размазывает по тарелке, контролирует равномерное уменьшение оливьешной горочки и закусывает все это дело хлебушком. Это все, конечно, ласкает взор, но Славе сейчас не надо красивого, ему подавай настоящее, потому заводится он еще сильнее, пусть и предпочитает выглядеть скептиком. Вытягивает свои ноги по диагонали стола, подпирает скулу ладошкой, большим пальцем подбородок и смотрит в происходящее действо. Пока Сашенька отлучается по туалетно-кофейным делам, Славка пытается силой мысли и острого взгляда что-то сломать. Ему надо, надо-надо, чтобы Мироша начал ронять изо рта пищу, зачавкал, насажал на губы крошек — сделал какую-нибудь чистую и отвратительную в своей несовершенности человеческую хуйню. Но Слава получает хер. Мироша, этот сырок в масле, отталкивает, игнорируя, от себя всю воду — славкины попытки заочно накапать ему на мозги. Такой он уверенный в своей мягкости, все мимо его желтоватого свечения, нежного, теплого, непонятно из каких глубин души вытянутого. Славке становится даже страшно чуть, когда Мирон аккуратно подтирает майонезный соус кусочком горбушки, совсем домашне-трогательным жестом и говорит тихо, но твердо: — Я не буду спорить с тобой, Слава. — А ты и не умеешь. — Слава шмыгает, трет пальцем нос, обозначая свою принадлежность к животному, совсем живому роду, где никто под святых не косит. — Нихуя не умеешь спорить, не умеешь слушать, не пытаешься даже. Мирон мотает головой, чуть морщится в отрицании, но, не растеряв при этом гранул чистоты и доброты. Как когда его лицо было обвинено в пидорстве бэтменским способом. — Не в этот раз в общем. — А че так? Мирон игнорирует попросту, а Слава жалеет, что та чайная стальная ложечка теперь хуй знает где, и он не может поскрести ею по дну кастрюли, порождая худшие на свете звуки. Не пошатнуть, хоть попытаться разломить, содрать кожицу, прогнать через ситечко. Дознаться истинные ли это кусочки золота в грязи, которое ему в руки наложили. И нужны ли они ему, если он ищет семена. Саша возвращается с чашками, и снова вкладывает свою мягкую и небольшую ладонь в запотевшую славкину, и того отпускает, переключает снова. Он поглаживает медленными движениями большого пальца нежную кожу и прикрывает чуть глаза. Все сразу как-то опускается обратно, столы перестают летать под потолком, а вода сочиться из отдушин. Нормально все снова, нормально, нормально, нормально… просто нормально, по-человечески реально, без сюрреализмов. Мирон молчит, тычет в него своим теплым взглядом — по-другому совсем не скажешь, не опишешь, что это такое из него, из лупоглазого, вываливается — оно физически ощущается. — Окей, — он говорит, — Переводит взгляд на Сашеньку, потом на Славку смотрит, — Играть будем?

***

Славку не покидает подозрение, что сейчас над ним ставят сомнительные эксперименты, тыкают палочками, шокерами, шоколадками и отслеживают реакцию. Ему хочется взъерепениться. Начать ронять шкафы и сбивать локтями мелкие предметы, вновь проливать на диваны густые молочные продукты, но в конечном итоге чего-то такого от него и ждут наверное. А еще Саша, Сашенька, Сашуля каждым своим словом, прикосновением ненавязчивым возвращает славкин паровозный составчик куда-то на рельсы. В такую милую сейчас реальность. Потому все и тянется и не прекращается чьим-нибудь резким вставанием с кресел, с последствием в виде перевернутых столов и битых кружек. И Слава не может начать предъявы. Он как кастрюлька, в которой отродясь ничего кроме макарон и пельмешек не варили, а тут в качестве эксперимента внутри него в неправильном порядке складывая ингридиенты варят супец и неясно что будет на выходе — ниибаца шедевр или же внеочередная параша. Как в «рататуе» — главные повара его внутреннего супчика — крыса и уборщик, оба не знают, что делают, действуют по наитию и из лучших побуждений — ради собственных интересов, только один лезет с виртуозными идеями, а второй с тем что в голову взбредет. Саша гладит по колену, Мирон блестит глазами, а Слава все это терпит, закипая, закипая, закипая. Потому что понимания в нем нули. Пока все просто кисло-сладко и вроде бы можно на этом закончить, но разве Славка такой? Нет, совсем он не такой, пусть с ним играются, но ему до высунутого от усердия языка и пошедшего испариной лба нужно знать, чем окончится весь этот пиздец. Славка совсем не такой, наверное, поэтому он продолжает приятненько прижиматься бедром к Сашенькиному бедру и сжимать засаленную шестерочку карт в руке, в ожидании еврейских ходов. Их окружают коробки с играми, исчерканные бумажки с подсчетом очков и неубранные деньги из монополии, благо они втроем чуть ли не единственные, кого в новогоднюю ночь интересует настолки. Прошедшись по всему более-менее приемлемому, они перешли к блядскому дурачку. Карты гнутые и меченые, но это, по всей видимости, почти финишная прямая. Славик чувствует, что за ним внимательно наблюдают и не может понять, чего ему больше хочется — выкатить молодецкую грудь или съежится наоборот, воспользовавшись фалленовскими примерами. Эти кусочки пытливого внимания трудно не замечать, а их последствия — внутренние ощущения разлетаются по разные от нуля стороны координатной прямой, прыгают там как кусочки масла на кипящей сковородке и все вывернуто, выкручено, оттого сохранять слащавую мину вновь сложно. Славка опять потеет, хотя вроде вполне здоров и разделся до лонгсливчика, но капельки все равно где-то там, внутри, сбегают по внутренней части спины и оттого неприятный, но предвкушающий холодок. Это вот Мироша весь на расслабоне безмятежном, привалился к ободранной коричневатой спинке двойного креслица и швыряет карты на стол из своего прекрасного далека. Это он тут король реалий, наблюдатель, животновед, зоолог и так далее. Оглаживает свою лысую голову задумчивым жестом и выкручивается профессионально, когда Сашенька со Славкой на пару обкладывают его в подкидного. Зачем настоял на многоопциональном дураке — непонятно, ведь тут было понятно, что играют двое на одного. Нихуя не ясно, почему его даже радует присутствие Сашеньки, почему он отсиживает с ними в жопу в новый год, почему отказался есть оливьеху из общей кастрюльки, а вот из пластмассовой тарелочки очень даже согласился. А потом выяснилось, что дурачок не был концом и в дело вступил ебанный эрудит. Славка большими своими слишком длинными и не особо поворотливыми пальцами заебался совать буковки свои в ячеейчки, напрягся еще ужасно — игра-то интеллектуальная, хуле, выиграть сейчас Мирона вдруг сделалось слишком важно. Славка сжимал челюсти, напрягал извилины, подцеплял вспотевшими пальцами буковки, двигая, переставляя, представляя и выдумывая. Выиграл в результате и раздулся как воздушный шар, особо не подозревая, как щурится мило, про ямочки чудесные на щеках не думая тоже. Мирон заюзил все семь буковок за ход — выиграл где-то в иных плоскостях, ориентировался, видимо, не совсем на очки итоговые, а на свои внутренние выебоны — выставлял слова покраше, подлиннее, позаумнее, зато где очков было заведомо меньше, а не там, где какие-нибудь щи в лоб, зато на утроение слова. Глупо вышло и чуть подсдувшись, Слава ощутил у победы своей привкус хуевый — будто и не с ним вовсе сейчас играли, и ему снова кислятина в рот полезла. Супец внутренний собрался было начать убегать на плиту, когда Мирон словив Славин откровенно разочарованный взгляд, спросил: — Пойдем покурим, может? Славку трясет мелко, спиной он точно мокрый и радуется холоду улицы. — Ну охуеть, мужик, — говорит, — И что там дальше? Караоке? Крестики-нолики? Где-то гремит салют, хотя, быть может, это там у Славки взрывается что-то в голове. Мирон кидает в ответ какой-то веселый взгляд, блистают его огромные, нечеловеческие — какие-то чуть инопланетные глазищи. Совсем не анимешные, не мультипликационные, тут трудно сравнения проводить, но мирошины — это точно, они блестят и дарят чуть безумную, но, убей бог, красивую живость всему его лицу. Он говорит, — На вот, — хотя в руках его еще ничего нет, и это даже не ответ на вопрос риторический, который Славка вынашивал последние несколько часов. Он говорит, — На, держи, — и начинает копаться в своем рюкзаке для ноута, в котором нету этой узнаваемой узенькой яблочной полоски. Быть может, он еще чуть сомневается, когда копается в рюкзаке, но когда достает на свет стопочку знакомых листочков, он уже полностью в своем решении утвердился, от него прямо прет этой уверенностью — яркой и чистой, подкупающей, черт ее дери. Да, это очень хорошо знакомая Славке куча мятых листочков, с подтертыми буковками, осыпавшиеся типографской краской. Это те самые встрепанные бумажки, что уже бывали у него в руках, только отяжелевшие теперь продавленными туповатым простым карандашом следами — небольшими, округлыми буковками, приписочками, стрелочками, обводочками и подчеркиваниями, сносками и комментариями — этот харизматический набор вдруг неожиданно режет Славку по живому. Ну именно по тому живому, которое красноватое и склизкое — сжимается, разжимается, неожиданно важные функции выполняет, завернутое в разные кожистые слои. Конечно, это нихуя не сердце — нечто абстрактное, но именно что какой-то орган, что внутри, как начиночка круассана, прячется от покушений. Ну не удастся ее тронуть, пока не пробьешься сквозь наружную часть. Кожу, волосы, налет насущных проблем, мелких дурных привычек и бытовых заебов. И нельзя пальчиками лезть — тот еще моветон, как некрасиво ай-ай-ай, и ведь не скажешь, что Мироша там долго что-то в Славке ковырял. Какая уж эндоскопия, когда речь идет о телекинезе. Слава моргает просто, пока в голове неуверенно пытаются сложиться пазлы. — Ты блять всю эту хуйню развез сейчас, чтобы выяснить, достоин ли я твоих ответочек? Мирон жмет плечами. — Не привык разбазаривать. Вообще-то это интеллектуальный труд. Я понаблюдал…. Если тебе будет приятно — я на полном серьезе ради тебя делал мегатупые вещи — например, ссылки на статьи оставил простым карандашом — будешь перепечатывать в поисковую строку. Слава понимает, что действительно будет и становится волнительно с этого ужасного факта. А Мирон уже выскальзывает, отступает, говорит, — Ну, до, встречи! С Наступившим. — И исчезает где-то между домами, пока Славка еще обмусоливает в голове произошедшее. Слава не знает, что выглядит счастливым, когда пихает листочки в рюкзак и отвечает на сашины вопросы примерно одинаково:  — Нахуй его, пошел он нахуй, нахуй сдался, в пизду его, — и садится дожевывать конфетки. Они играют вдвоем, вдвоем шуткуют в мирошину сторону, кушают оливье из одной кастрюли, но все это так или иначе выглядит, как потребность завершить, закруглиться так, чтобы все остались довольны. Слава провожает Сашу до парадки, сгружает ей на руки кастрюлю оливьешки, ловит в щеку поцелуй. Все это очень мило ровно до того момента, когда Славка оказывается около своей дверки и, даже не открывая ее, слышит как надрывается Аббочка. Тут и правда Миша, Аббочка и Ванечка. Ванечка просто подпевает Аббочке с больным надрывом, в руке бутылка шампанского, внутри которой, как выяснилось, детское шампанское, а Миша ничему не подпевает, он спит с бутылкой из-под детского шампанского, в которой было весьма не детское шампанское. — Я так ближе к детям, но осознаю, что я взрослая и вменяемая женщина двадцати шести лет с теплых островов, потому что слушав Аббочку шесть часов подряд, я иначе не могу сейчас себя чувствовать, Слав. Слышь, Слав? Славе кажется, что это не его сейчас все дело, он просто пытается вытурить Ванечку из своей комнаты, тот зачем-то в темных очках и в своей новой святой толстовочке. — Я ее выбил, я ее отвоевал! — Напирает Ванечка на Славку, доказывая свою мощь — Я к ним приехал, я их там всех там заебал! Они сказали, мы бы привезли послезавтра, а я сказал, идите нахуй, давайте сюда, я заберу, мне очень надо!

***

Установить порядок не так уж и трудно. Мишу смещают на надувной матрас и выдают покрывало. Ванечка в порывах маниакальности снует туда-сюда, икает с детского шампанского, сообщает шепотом о существовании селедочки под шубой, наглаживает неловким машинальным жестом, пусть и вполне трезвым, Рудбоя с толстовочки и потом все-таки затихает где-то в своей комнате. Слава тоже честно и искренне пытается уснуть, но кипа бумажечек в рюкзаке манит непрочитанными словами, теми словами, где Мирон уже хоть как-то подключая мозги свои, эмоции, наконец-таки всерьез начинает закапываться в сложные многоуровневые дебаты. Так что Славке не успокоиться, не устроиться, он все-таки садится в кровати, включает под недовольное мишино бормотание свет, лезет в рюкзак за перетроганным, исчерченным, многострадальным, но живым. На первом же листочке, наобум извлеченном, безжалостно перечеркнут жирненький славкин абзац, а по полям, заполняя листочек от низа до верха, идут косые Мирона приписки, ответы, реакции. По стрелочке отводящей его к комментарию, касающегося конкретно зачеркнутого, находятся отвратительные чудеса, то есть хуйня пиздатая. «Слава, с позиции человека, который никогда не обучался продажному делу, ты не имеешь абсолютно никаких оснований рассуждать подобным образом. Ты ведь даже не понимаешь, как работает система. Могу сказать как человек, прочитавший уйму литературы по этой теме — тебе нужен ликбез. Твой опыт ограничивается несколькими годами работы в захудалой сетке, которая выживает лишь за счет объема, количества торговых точек и дешевизны товара….» Славе становится сильно нехорошо, он шипит, фыркает и прыскает — все сразу даже, а еще внутри него дергается болезненно славковая начинка. Какими бы ни были отвратительными подобные чудеса, но это все еще чудеса. Этот ебаный переход на личности, переход на личности, на личностные личности в неположенном месте переход. Это лучший подарок на Новый год, который мог сделать Мирон. Перейти в споре со Славой на личности, взять ее саму за отправную точку и преломить все свои несгибаемые мнения, через это непростое личностное стеклышко. Признать, что личность есть у Славки и признать, что она действительно достойна до пизды дорогого мирошиного внимания.