Пламя в сердце | История Генри

Того, что было в мечтах, не появилось в реальности. Вместо лондонской церкви с лучшей публикой и дальнейшим празденством — загородный дом всего с несколькими свидетелями, и то, слугами. Вместо богато украшенного свадебного костюма — простой наряд. Да и прическа не особо красива, расчесанные волосы, вот и все. Священник бубнил ритуальные речи о том, что двое влюбленных навеки связывают себя узами. На лице Генри промелькнуло желание высказать, что это все не так. Он не любит мужчину стоящего рядом, не хочет быть с ним и в горе и в радости, не хочет ничего — только проснуться, сбросить странный и страшный сон. Следовало поскорее очнуться! Молодому человеку пришлось самому себе напомнить о том, что он все же не совсем на похоронах находится, это его брачная церемония. Он сделал над собой усилие и улыбнулся краешком губ во время принесения клятв. Лживых клятв, ничего не значащих. Все прошло быстро, сумбурно. Никакого празднования не планировалось, да и к чему оно вообще? Только в столовой был сервирован ужин. Чувства голода не было совершенно, Генри почти ничего не ел, сидел, опустив глаза, стараясь не смотреть на человека, ставшего главным спутником жизни, супругом. И неужели это все же не сон? Кошмар, который никак не может прекратиться, а только лишь закручивается все сильнее? Вспомнив о брачной ночи, юноша похолодел, все тело онемело. Не хотелось признаваться, но он боялся этого, боялся и ждал. Майкл медленно пережевывал пищу, впрочем, совершенно не чувствуя ее вкуса. Погруженный в себя Генри, в свои мысли, беспокоил его. Но мужчина не тащил его за ошейник в этот дом, не кричал, не бил, они слаженно пришли к тому, что это будет правильным решением. Отвратительным, но не настолько. Понять мысли, которые крутились в голове у юного супруга, стоило привыкнуть к такому положению, было возможно. Его страшила, как и многих других, связь тел, консумация брака. Волтз тут же вспомнил о вчерашней ночи, о том, каким же образом приходилось сбивать лихорадку. Да, Генри находился в бреду, под действием какого-то сомнительного снадобья, заставляющего желать прикосновений, упоительной страсти. Но он сам по себе напоминал маленький огонек, который мог разрастись в настоящий пожар. Мужчина крепко сжал бокал, сглотнул, а после прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину, ощущая тепло и приглушая мысли в голове. Их стало слишком много. Хотелось знать, что будет после ночи, которую еще предстояло провести? Майкл обещал, что они почти не будут видеться, но что если?.. Это вовсе не обязательно, но… — Генри, — поднялся из-за стола мужчина, — думаю, мы оба устали, — произнес он как можно спокойнее. Молодой человек поднял голову, взглянул так, будто ждал этих слов. В его глазах не было робости, только некая решительность, мелькал страх, но он сменялся четкой уверенностью. Он не проронил ни слова, встал из-за стола, когда супруг подошел ближе, последовал за ним к двери, а после по коридору и вверх по лестнице. Туда, где была хозяйская спальня. Войдя в нее первым, потому что Майкл любезно открыл дверь, Генри остановился, едва увидел большую кровать со свежим бельем, откинутым одеялом. По коже прошлась дрожь, хотя в камине горело яркое пламя, которое освещало спальню. Свет не столь необходим новобрачным, слуги не стали зажигать ночник. — Вы испугались? — прикрыл дверь мужчина, проходя следом. — Нисколько! — голос звучал твердо, но прекрасно было заметно, насколько юноша напряжен. — Ну, что же, — присев на постель, Майкл вздохнул, потянул шейную ленту, чтобы развязать ее, — тогда не стоит тянуть время. Все же прошлой ночью вы не стыдились меня, — на его губах появилась дерзкая улыбка. — С вашей стороны, это некрасиво упоминать о… о таком. Вы, как никто другой, знаете, что я мало что помню о произошедшем, а все из-за влитых в мое горло наркотиков. Правильно. Все, что он говорил, было правильным, но Майкл просто не желал думать о том, что в подлинной страсти бывший господин Зеро также может оказаться искусителем. Генри отвернулся, не желая видеть чужое лицо. Его щеки раскраснелись, что произошло вовсе не от жара, шедшего от камина, а от стыда. Майкл был готов любоваться нежной красотой своего супруга вечность. Как жаль, что этого не произойдет. — Генри, — низкий голос уже не раз повторял его имя, но молодой человек не мог привыкнуть к такому, он взглянул на супруга, все еще не способный двинуться с места, — традиции предусматривают за собой консумацию брака, без этого действа он не действителен, вы ведь сами понимаете. Мягкий тон голоса, настолько мягкий, что хотелось закутаться в него и никогда не слышать ничего другого, обдал теплой заботой. Такой приятной, что можно было расплакаться. Казалось невежливым разглядывать чужое тело, но, подняв взгляд Генри увидел, что мистер Волтз уже снял рубашку и продолжал раздеваться, нисколько не смущаясь чужого присутствия. В голове все помутилось, когда пришло понимание, что и ему самому придется предстать в подобном виде — без единого клочка одежды. Но одно дело, когда слуга помогает принять ванну, а совершенно другое, когда супруг, увидит все то, что… что ранее предназначалось другому, не ему. Зажмурившись, юноша постарался сделать шаг вперед, чтобы ничего не видеть, не видеть нагого тела, бесстыдности одного конкретного мужчины. Как же хотелось, чтобы темнота полностью залила комнату, чтобы исчезло смущение. Майкл поднялся с постели, разулся, стянул брюки. Ему самому становилось противно от того, что должно было произойти в этой спальне. — Я противен вам как мужчина? Как партнер? — тихо спросил он. — Нет, вовсе нет, — помотал головой Генри, а после открыл глаза. — Тогда поцелуйте меня. Генри покорно послушался, положил тонкую ладонь на голое плечо, и, стараясь не думать о том, что мужчина находится в непозволительной близости, прижался своими губами к чужим. Первый настоящий поцелуй. Майкл наклонил голову и ответил на поцелуй, настолько нежно, насколько способен, чтобы не спугнуть. Завтра все будет совершенно другим. Он отвезет новоиспеченного супруга в Лондон и забудется в работе. Нужно было еще разобраться с младшим братом, до сих пор не хотелось делать то, что надлежало бы на самом деле сделать. А сейчас имеет место быть только чувственность чужого тела.