Не испугаться и снова поверить

Спрятаться от себя невозможно. Бежать куда-либо – бессмысленно. Все равно боль вернет обратно. Эльчин Сафарли.       ...Восемь лет назад.       Для Богунова Глеба семь лондонских лет закончились неожиданно быстро. Учеба в университете, магистратура, стажировка… Осознание того, что всё это позади, диплом в кармане и самолет уже несет его на родину, создавало такое настроение, что хотелось сделать что-то особенно приятное для себя, для других. Впереди по курсу всходило солнце, и июньское утро было прекрасным.       Пройдя таможню, паспортный контроль и наконец-то получив свой багаж, Глеб был слегка удивлён, что его никто не встретил, хотя он ещё из аэропорта Хитроу послал отцу сообщение с информацией о рейсе и времени посадки. Видимо, тот оказался серьезно занят и не смог приехать, а вот предупредить мог бы. Но даже этот нюанс не омрачил настроение теперь уже бывшего студента. Он знал, что его семилетний Тимур сейчас за городом, на даче, под присмотром опытной няни-гувернантки. Ему там летом хорошо: рядом неглубокая теплая речка, много ягод, свежих фруктов-овощей и вкусное деревенское молоко. А значит, волноваться не о чем: совсем скоро он встретится с сыном и теперь они будут неразлучны.       Стоя возле аэропорта, Глеб улыбался, щурясь от летнего утреннего солнца, и с удовольствием вдыхал запах родной земли. С легкостью вызвав такси, он без промедления направился домой.       Когда Богунов-младший переступил порог квартиры, в ней всё было таким же, всё по-прежнему, но что-то неуловимо изменилось, и он не мог понять, что именно.       — Привет. Как добрался? — Богунов-старший вышел из своего кабинета.       Он был как всегда деловит и собран, но выглядел уставшим.       — Приве-ет, — Глеб на секунду замер, удивившись, что застал отца дома. — Я думал, ты на работе, поэтому не смог встретить. — Он придвинул чемодан к стене прихожей, с удовольствием нырнул в уютные домашние тапки и прошёл в гостиную. — Где мама?       — Надо было утрясти кое-какие неотложные дела, — Виктор Александрович не намеревался оправдываться, что не уведомил сына. — Я знал: у тебя не возникнет проблем самостоятельно добраться восвояси. А насчёт мамы… Глеб, её больше нет.       — В смысле? — Подойдя к большому полукруглому дивану, парень сел на него, закидывая ноги на пуф такого же бирюзового оттенка. — Вы опять поссорились и она опять решила уехать отдохнуть от тебя?       — Нет, — Богунов встал напротив сына. — Последний месяц она провела в клинике, её организм был сильно истощён, врачи боролись за неё как могли. Но знаешь, — он поднёс ладонь к подбородку и указательным пальцем задумчиво потёр его, — когда человек сам не хочет жить, то остальные бессильны. По-видимому, она приняла решение оставить нас.       Сначала Глебу показалось, что отец неудачно пошутил, отвечая на вопрос в не свойственной ему метафоричной манере. Но посмотрев на него и наткнувшись на холодный, тяжелый взгляд, понял, что тот серьёзен.       …От осознания сказанного уши заложило, грудную клетку сковало и стало нечем дышать. Глеб резко поднялся и побежал к балконной двери. В секунду раскрыв ее, он попытался глубоко вдохнуть, но не получалось – тёплый уличный воздух с усилием входил в лёгкие. Одной рукой держась за дверь, другой он сминал футболку на груди, царапая по ней пальцами, ставшими вдруг непослушными, деревянными.       — Нет, этого не может быть. Нет… — задыхаясь, еле слышно повторял он. — Нет…       — Успокойся и возьми себя в руки. Это был её выбор, и надо с этим смириться, — сурово проговорил отец.       — Чушь! Я созванивался с ней на прошлой неделе – у неё было всё в порядке, — голос Глеба стал сбивчивым, побелевшие губы задрожали. — Она ничего не говорила о том, что плохо себя чувствует!       — Я попросил не рассказывать. У тебя на носу был итоговый тест, написать который ты просто обязан был на отлично. Голова для подобной работы должна быть ясной и холодной, поэтому расстраивать тебя я запретил, — строго закончил Богунов-старший.       Только сейчас, просканировав взглядом гостиную, Глеб заметил перемены в квартире, которые не смог уловить с порога. Мама всегда любила привносить в дом уют, но отец был против всяких ярких цветов, картин, статуэток и прочей атрибутики, которая, по его словам, превращала строгий дизайн квартиры в прованс. Поэтому лишь в маминой комнате он не трогал «мещанские штучки», которые хотя бы немного радовали её глаз.       Желая привнести в жилище хоть каплю воздушности и романтизма, мама прятала в гостиной и других местах дома ароматические смеси в любых их проявлениях. Диффузоры, свечи, аромалампы, травяные отдушки в стеклянных вазочках – в квартире всегда витал легкий флёр ягодно-пряных или цветочных ароматов. Сейчас он исчез… Глеб не мог уловить ничего, кроме запаха свежесваренного кофе, доносившегося, по-видимому, из кухни.       — Когда это произошло? — Глеб отошёл от балкона, но ком в горле всё ещё не давал нормально разговаривать.       — Четыре дня назад.       — Почему не сказал?       — Не хотел омрачать тебе последние дни в Лондоне. Ты должен был ни о чем не думать и праздновать своё успешное завершение учебы. Ты заслужил это. А на похороны всё равно не успел бы приехать. Но я сделал всё в лучшем виде, не беспокойся.       — Как мой Тимур перенёс… всё это? Ты дал ему… попрощаться с бабушкой? — отвернувшись от отца, Глеб задавал вопросы словно на автомате, голосом не выдавая никаких эмоций.       — Внука я ещё месяц назад отправил в деревню. На похороны, естественно, не привозил, так что не переживай: психика твоего мальца не задета.       — Мне надо… надо побыть одному… как-то всё переварить… — сын не хотел верить в то, что слышит: это было чудовищно – отец не мог быть настолько бесчувственным человеком.       — Конечно, — Богунов подошёл к нему и деловито похлопал по плечу. — Я даю тебе два дня привести свои эмоции в порядок и собраться с мыслями. Потом я начну вводить тебя в курс дела. На следующей неделе у тебя уже запланирована командировка в один из наших филиалов.       — Да.       От гулких ударов в ушах Глеб почти оглох. Больше не в состоянии произнести ни слова, на негнущихся ногах он поднялся на второй этаж, в свою комнату. Видеть отца было невмоготу.       Ему казалось, что в настоящей жизни всего этого не происходит, что сейчас он спит и обитает в каком-то жутко реалистичном, липком кошмаре, из которого никак не получается вынырнуть…       После ду́ша стало чуть легче, но голова была тяжелая. Хотя с матерью они уже давно не были близки, теплые воспоминания детства рвались наружу, и жгучее чувство утраты, прочно обосновавшись внутри, безжалостной болезненной хваткой стиснуло сердце. Стены собственной комнаты давили – нужно было срочно уехать отсюда, хотя бы на пару дней…       Устало плюхнувшись на кровать, Глеб набрал с мобильного номер человека, к которому он сможет выбраться из родного города, ставшего вдруг чужим.

***

      С Костей, спокойным, сообразительным, но хулиганистым пареньком, жившем в пригороде, Глеб был знаком ещё со школьных времён. Место в престижной школе в центре города выбила для своего племянника тётка, которая работала какой-то там начальницей в министерстве образования. Окончив автотранспортный техникум и не желая оставаться в столице, Константин вернулся к себе домой продолжить семейную династию тружеников у отца в автомастерской.       Школьные друзья довольно редко виделись, но Глеб всегда доверял Костику и знал, что в любой ситуации мог на него положиться. Они были словно братья друг другу.       — О! Здоров, Богу́н! — белобрысый парень шустро вытер руки и, отбросив ветошь в угол, с лыбой от уха до уха направился к долгожданному гостю. — Как твой мелкий? Сколько ему уже?       — Привет, Костян, — не в силах улыбнуться в ответ, Глеб с радостью пожал крепкую, мозолистую ладонь. — Я Тимку не видел ещё – в деревне с нянькой тусуется. В этом году уже в школу пойдёт.       — Богу́н, блин, папочка почти взрослого пацана! — восхищенно воскликнул друг. — Во растут чужие дети – как на дрожжах! Я ж его только годовалым помню!       — Так я сам его вижу редко, словно и не родной вовсе.       — А ты что, Глеб, неужели на электричке прикатил?       — Есть такое. Боюсь, в моем состоянии лучше за руль не садиться.       — А какое у тебя состояние? — удивился старый товарищ. — С виду вроде трезвый…       — Кость, моя мать умерла. Уже похоронили… без меня. Сегодня только вернулся из Англии и отец сообщил мне об этом.       — Бля… — подавленно вырвалось у парня. Он подошёл к другу и крепко обнял. — Мне очень жаль, братишка. Давай так. — Костик отступил и стал шарить у себя в набитом нужной мелочовкой кармане. — Через час тут всё закончу, приведу себя в порядок, а потом я весь твой! Держи ключи! — наконец он выудил связку. — Адрес всё тот же. Не забыл?       — Не забыл, — подтвердил Глеб, сжимая в руке нагретый металл. — Спасибо.       Друзья расположились на маленькой кухоньке Костиной квартиры. Попивая виски из пузатых стаканов, они вспоминали школьные дурачества, обсуждали Глебово обучение за рубежом и делились друг с другом историями из своей жизни. Июньский вечер был чу́дным: тихим, тёплым, спокойным, через открытое окно доносился медовый запах цветущих во дворе лип.       — Я, конечно, в шоке от твоего папашки, — протянул вдруг Костя. — Ещё со школьной скамьи его недолюбливал. Думаю, у нас с ним это взаимно. Но чтобы мудилой быть настолько… даже для такого мужика, как он, это перебор.       Слушая друга, Глеб ненадолго задумался, а затем признался:       — Знаешь, Кость, для меня теперь самое важное в жизни – это Тимур. У нас с отцом договоренность была: получаю диплом и полностью беру воспитание сына в свои руки. Думаю, время как раз подходящее – надо валить из его дома вместе с Тимом: сейчас меня там точно уже ничто не держит.       — Правильно мыслишь, братишка. Может, удастся уберечь пацана от дурного влияния твоего папаши-мудака!       Глеб тяжко вздохнул. И хотя от выпитого алкоголя по телу разлилось приятное тепло, мышцы расслабились и скопившаяся после перелёта усталость начала клонить в сон, но нервы, издерганные горестными новостями, не успокаивались, а на душе было погано. Хотелось не просто плакать, а выть. Хотелось стать слабым, беспомощным и чтобы пожалели.       Внутри вместе с мучительным чувством утраты обосновалась пустота, которую ничем нельзя было заполнить. На контрасте с этим Богунов отчётливо ощущал нарастающую ненависть к своему отцу. Чёрными тонкими ростками, будто паутина, она обвивала его тело и пускала корни прямо в сердце. На миг позволив себе представить, что вместо мамы вдруг не стало отца, Глеб тут же почувствовал бескрайнее облегчение.       — Есть что курнуть? Или ты уже завязал и расслабляешься только алкоголем? — нарушив тишину, он поставил на стол недопитый стакан. — Кость, хочу забыться к херам.       — Может, ты лучше нажрешься, пока не вырубит? Не бои́сь, Богун, оставлять твоё бренное тело на кухне не стану и обещаю даже на руках тебя до кровати допереть.       — Ко-о-ость, — с нажимом произнёс Глеб.       — Ладно, с тобой же спорить бесполезно.       Уступчивый хозяин поднялся и вышел из кухни.       — Вот поэтому ты со мной и не споришь, — усмехаясь, вдогонку крикнул гость.       Накуриться, как и предполагал Костик, было плохой идеей. Буквально через полчаса Глеба накрыло. Время вдруг потянулось очень медленно, и вместо того чтобы просто вырубить, дурь почему-то дала обратный эффект: захотелось живого движения, чистого воздуха и свободы.       — Ну куда ты собрался, Богун? — спросил Костя, стоя в прихожей и наблюдая, как друг зашнуровывает кроссовок.       — Хочу прогуляться. Не могу больше в квартире. Надо выйти и подышать.       — Иди выйди на балкон, придурок, и дыши сколько тебе влезет!       — Хочу на улицу, нахуй мне твой балкон! — Глеб выпрямился и взялся за дверную ручку. — Не ссы, братан, я в норме!       — А я и не за тебя пальцы держу! Я об окружающих беспокоюсь! Погоди, я оденусь и выйду с тобой.       — Нет! — рявкнул Богунов. — Костян, хочу побыть один! Мне надо… Я пройдусь немного и где-нибудь через часик вернусь.       — Как скажешь, ты у нас уже взрослый мальчик, — смирился понятливый товарищ. — Я сдаюсь.       — Ты хороший друг, — ухмыльнулся Глеб и покинул квартиру.       Расстроенный и удрученный, он бродил по улицам маленького городка бесцельно, никуда не стремясь, нигде не задерживаясь, не замечая прохожих и не смотря по сторонам. Просто шел, проветривая мозги и стараясь ни о чем не думать. Правда, забыться у него не получалось – рана была слишком свежа. После двух часов таких скитаний, ноги начали ныть от усталости, и измученный, Глеб решил вернуться к другу.       Неуходящая душевная боль, перемешиваясь с яростью на отца и самого себя, отчаянно искала выход. В подъезде, поднимаясь по лестнице, Богунов затормозил в пролёте возле окна, на котором заметил длинную, вертикально пересекающую всё стекло трещину. Она-то и стала спусковым крючком для выплеска страданий: Глеб занёс руку и, сжав её в кулак, со всей дури ударил по трещине. Тишину подъезда разрезал звонкий шум бьющегося стекла и тут же стих.       Рука Богунова, тыльная сторона ладони, была вся испещрена мелкими осколками и на глазах стала быстро покрываться кровью. Боли он не чувствовал, осталось только желание вломить ещё раз.       Послышался звук отпираемой двери, и Глеб обернулся на него, мысленно готовясь к атаке обеспокоенных соседей. В проеме двери, в полоске света, он увидел тревожное лицо юноши. Пару секунд тот смотрел на незнакомца, потом перевел взгляд на разбитое окно. Затем, будто сложив в уме кусочки пазла, всё же уточнил:       — Вам помощь нужна?       Богунову захотелось от души рассмеяться: он тут портит общедомовое имущество, сейчас его бы в самый раз за хулиганство отвести в ближайший участок, а этот добрый мо́лодец спрашивает о помощи. Неужели ещё остались на свете такие уникумы, кому есть дело до других? Самое смешное заключалось в том, что ему действительно нужна была помощь: осколки стекла впились под кожу, а кисть начала противно ныть и опухать. Но больнее всего было внутри – душу словно в клочья рвали демоны.       — Да, — хрипло признался Глеб.       Юноша спустился к нему и окинул обеспокоенным взглядом его окровавленную руку.       — Давайте поднимемся ко мне, — твёрдо произнёс смельчак. — Нужно срочно промыть и осмотреть кисть. Возможно, понадобится наложить швы.       — Ну, окей, — хмыкнул раненый. — Веди.       В квартире молодой хозяин сразу же провёл незнакомца в ванную и сунул его пострадавшую руку под холодную воду.       — В идеале она должна быть кипяченой, но у нас нет времени на это, — извинился добрый мо́лодец.       — Ты что, врач, что ли? — поинтересовался Глеб.       Доброволец был примерно лет на пять младше его самого, среднего роста, худощавый, с чуть загорелым, красивым, ровным цветом лица.       — Надеюсь в будущем. Я ещё на четвёртом курсе, — ответил он, залезая в шкафчик над раковиной и вытягивая оттуда пластиковый пузырёк. — Будет щипать, — предупредив, целитель вылил всё содержимое на кисть Глеба.       — Тс-с-с, — поморщился тот, наблюдая, как прозрачная жидкость, окрашиваясь в алый, стекала в раковину.       — Осколков чуть-чуть, порезы неглубокие, хоть их и довольно много, швы не нужны, — констатировал медик. — Сейчас выну стекляшки, потом обработаю ранки йодом и наложу повязку. Пойдёмте на кухню, там удобнее и освещение получше.       Пострадавшего усадили за стол возле окна, и пока будущий специалист возился с его рукой, Глеб с удовольствием рассматривал лицо юноши. Его глаза миндалевидной формы, большие, манящие, поразили Глеба своим экзотическим разноцветьем. Вверху радужка была каре-болотного цвета, книзу же резко переходила в солнечный янтарь. Такой экзотики в глазах он ещё ни у кого никогда не встречал. Образ завершала кудрявая светлая шевелюра студента-медика, которая смотрелась блестящим одуванчиком на голове, делая его лучистым и очаровательным.       Про себя Богунов отметил, что юноша обладал не слащаво-модельной внешностью, а какой-то нестандартной и в этом притягательной красотой.       По части как раз мужской красоты Глеб не был особым ценителем, в основном отдавая предпочтение женскому полу. Правда, в Лондоне у него было два любовника, с одним из которых он умудрился построить довольно длительные отношения (если регулярный горячий секс можно было считать таковыми), пока не переключился на молоденькую первокурсницу с точеной фигуркой, грациозную, как лань, на которой тоже долго не задержался.       — Ну вот и всё, — выдохнул добрый мо́лодец, отрезая хвостик от узла повязки. — Вам нужно будет следить, чтобы порезы не загноились.       — Спасибо, — поблагодарил незнакомец, осматривая забинтованную кисть. — Меня, кстати, Глебом зовут. И можно на ты, я вроде ненамного старше тебя.       — Артём, — светло́ улыбнулся юноша.       — В последний раз так обо мне только мама заботилась, — без задней мысли выдал Богунов, сразу же понимая свою ошибку. Осознание утраты с новой силой сжало сердце и снова стало нечем дышать. — Чё-о-о-рт, — протянул он, поморщившись, пальцами здоровой руки хватаясь за грудь и спиной заваливаясь на подоконник.       — Тебе плохо? — участливо спросил Артём.       И тут Глеб ощутил тёплое прикосновение чужой мягкой ладони к своему лбу. Стало так хорошо… как с мамой в детстве… О нем заботились. Его жалели. Всю жизнь отец учил его подавлять эмоции, быть сильным, холодным, расчетливым, жестким. Сейчас, осознавая свою слабость, Глеб испугался нового чувства. Он не знал, что с ним делать и как себя вести. Вперемешку со страхом появилась растерянность, вызвавшая полный душевный раздрай и дискомфорт. Усилием воли загнав глубоко внутрь незнакомый поток сердечности, Богунов сразу почувствовал сильнейшую волну злобы, вмиг пропитавшую всё тело, – она резко подобралась к горлу, отдавая привкусом желчи. Он посмотрел в такие влекущие, дивные глаза Артёма и твёрдым голосом проговорил:       — Ты охуительно красивый, знаешь?