Избранная Драконом

Праздник ощущался во всем, настоящий праздник, без лжи и притворства, которыми я пресытилась на Солярии. Вместо живой музыки ненавязчиво бормотал телевизор, по ящику снова крутили порядком поднадоевшего «Гринча», а с кухни доносились аппетитные ароматы рождественской индейки и других вкусностей, приготовлением которых занималась мама. Ванесса, заметив, какими жадными взглядами мы с Майком провожаем ингредиенты, выгнала нас в гостиную во имя спасения ужина, дегустировать который, очевидно, было ещё нельзя. Мы с папой коротали время, развалившись на диване: я закинула ноги на спинку, перевернув мир с ног на голову в буквальном смысле, и периодически вставляла свои ценнейшие комментарии относительно происходящего на экране, а папа, хоть и закатывал глаза, но смеялся вместе со мной. — Неужели я ем только потому, что мне скучно? — задали риторический вопрос динамики телевизора, и я даже отвлеклась от мысли, что елка, которую мы наряжали всей семьей, вверх тормашками смотрится красивее, чем в нормальном состоянии. — О, это же про меня. Значит, я Гринч! — Кожа да кости, — ущипнул меня Майк, весело щурясь, и я, не желая ходить в должниках, оставила ответный щипок на папиной ноге. Мы не делали друг другу больно: папа был толстокожим, что носорог, а мой болевой порог был достаточно высоким. На тонкой коже, правда, все равно останутся синяки, как ни старайся, такое уж у неё свойство. Я вела себя, как обычно: дурачилась, много улыбалась и периодически целовала то папу, то маму, не сдерживая радости от воссоединения с семьей и пребывания дома. Тревогу же, которая поднимала меня посреди ночи с гулко бьющимся в горле сердцем, я прятала глубоко в душе из по-детски наивного расчета, что тайное не станет явным. Пока не скажешь вслух — ничего не произойдет, так? Я не говорила о видениях с Валтором, но не думать о них не могла. Он появлялся каждую ночь и молча наблюдал за мной, где бы я не оказалась во сне: на пляже Гардении вместе с Энди и группой, в тропическом лесу Диких Земель с подругами, в московской школе, куда я когда-то ходила. Незваный гость моей головы чувствовал себя в ней, как дома, и только окатывал меня презрением, от которого мороз шёл по коже. Во всяком случае, мне казалось, что именно презрение грозило прорваться сквозь маску спокойствия, уже виденную на Солярии. Красивая маска, которая треснула заигравшими на скулах желваками, стоило мне шутливо ответить на вопрос лорда. Я выучила наизусть, отполировала до блеска его образ, так что смогла бы нарисовать по памяти точный портрет, но я понятия не имела, зачем сдалась ему. Зачем я вижу его, зачем встретила на Непобедимом Солнце, зачем не могу выбросить из головы. Зачем? — Все-все, — рассмеялась, поднимая руки в знак поражения и неловко переваливаясь, чтобы нырнуть в уютные отцовские объятия, пропитанные кисловато-свежим одеколоном. Он тоже вызывал стойкие ассоциации с домом, наравне с ароматами маминой готовки и терпким запахом земли для растений из магазина Ванессы. И дома было хорошо. Мир вне дома перешёл в состояние стабильной неопределенности, которая пугала меня. Что будет дальше? Школьные будни, сумасшедшая беготня за день до экзаменов, а в перерывах болтовая с подругами и поездки в Магикс, все-таки проторивший тропинку к моему сердцу. Или апокалипсис, который шаг за шагом будет разрушать все, что стало моим новым домом: семью, друзей (их, впрочем, после недавних событий поубавилось) и надежды на счастливое будущее. Я не знала. Ответы были близко, казалось, стоит только руку протянуть, чтобы ухватить их, но каждый раз призрачная мысль ускользала, песком просачиваясь сквозь пальцы. Я надеялась, что это не личные песочные часы отмеряют оставшееся мне время, которого становилось меньше с каждой упущенной догадкой. Уж чему я научилась, так это ценить жизнь. — Милая, возьми трубку, — окликнула меня Ванесса, и только тогда я, вынырнув из вакуума мыслей, услышала надрывающийся телефон. Мучимая информационным голодом и желанием узнать, кем или чем на самом деле является Валтор, я упиралась в отсутствие под рукой томика всеобщей истории Вселенной или хотя бы Текны с её суперкомпьютером. Лорд как-то связан со мной, я верю в это больше, чем в Бога. То, каким реалистичным представал мужчина в кошмарах, как ощущалось его присутствие на балу и как реагировала на него моя сила — все не случайно, не просто так. И это вам не второе пришествие. — Алло, — трубка громко поприветствовала меня высоким голосом настоящей итальянской синьоры и тут же принялась перечислять уйму замечательных пожеланий. — Привет, бабушка Лючия. С Рождеством тебя и дедулю, передай ему привет от нас всех. И не говори ему, что мы приедем на Новый год, потому что сильно-сильно соскучились, ладно? Пусть будет нашей тайной. — Что ты говоришь, внучка? — вмешался в покрытый мраком тайны разговор дедушка, который, как нетрудно догадаться, висел на линии со второго телефона и подслушивал. — Дедуля! Ты испортил свой сюрприз, — я возмущённо шикнула, но не смогла не улыбнуться, когда услышала его довольный смешок. На диване, веселясь, крякнул Майк. — Счастливого Рождества, говорю. Мама, выглянувшая из кухни, усмехнулась, глядя на меня с щемящей сердце нежностью, и я снова выставила на внутренние весы две величины. Приемных родителей, которых я считаю самыми родными и близкими людьми на белом свете, и биологическую семью, родную по крови, но на деле далекую и чужую. В этом нет их вины, правители погибли вместе со своей планетой, сумев спасти меня, а перечислять виновных в трагедии язык опухнет. Но вырастивших меня как собственную дочь Майка и Ванессу я не променяю ни на какие богатства королей. *** Я не публичный человек. Если сравнить тип людей, любящий повышенный интерес общественности, и меня, то отличий будет во много раз больше, чем сходств. Не того я склада: нервничаю в толпе, не умею налаживать отношения с окружающими, краснею некрасивыми красными пятнами, когда оступаюсь на ровном месте или, волнуясь, говорю чушь, что происходит с незавидной частотой. Блум с поступлением в Алфею постоянно находилась в центре всеобщего внимания, попадая в передряги поистине талантливо, и даже не имела ничего против. Той, другой Блум, нравилось выделяться из серой массы, я же стремилась смешаться с ней и не отсвечивать. Взгляды, преследующие меня от самых ворот школы, я чувствовала физически, неприятной липкой дрожью по спине и шее, и, боюсь, дело не в джинсах, вопреки моде завышенных в талии и обтягивающих. — О, Блум, мне так жаль, — пропела нагнавшая меня в коридоре Муза, слишком ехидно, чтобы начать всерьёз размышлять о причинах сочувствия. Все, слава богу, живы и здоровы, даже Кико. — Смирись, Ривен изменяет: не с тобой, так тебе. Нате приехали. Ещё одно подтверждение, что сочные сплетни разлетаются, как горячие пирожки, подхватываемые и воодушевленно разносимые студентками. Не пойму, они настолько скучно живут, что цепляются за каждый слушок, как утопающий за соломинку? Казалось бы, мир магический, а жители ничем не отличаются от среднестатистических людей с Земли. Те же пороки, те же благодетели, совершенно не зависящие от аномалии организма, отвечающей за волшебство. — Да пошла ты, — огрызнулась я, не замедляя шаг, и вскользь глянула на девушку. Кто-то сменил стиль: вместо фирменных пучков Муза собрала волосы в два длинных хвоста — проехаться бы по попытке привлечь внимание, но способностью спонтанно генерировать остроты меня тоже обделили. Зато я научилась соскакивать с темы и сбегать, иногда успешно строя из себя гордую и неприступную барышню. До настоящей гордости и постижения искусства пофигизма мне далеко, с суровой реальностью не поспоришь. Мне будут перемывать косточки, припоминая и Авалона, и Ская. По большому счету — плевать, не впервой слушать сказки со мной в главной роли и поражаться собственному коварству, возведённому в глазах сплетниц в абсолют. Рано или поздно новость приестся, наскучит, и её сменит следующая сенсация, как меняются заголовки желтой прессы. Перетерплю или, если допекут, ускорю возникновение нового скандала. Интересно, остаться без одежды на уроке у Палладиума или Авалона достаточно позорно? — Хей, — махнула рукой, приветствуя подруг, заседающих в гостиной в подозрительной тишине. Флора пыталась читать конспекты с уроков, на деле беспощадно измяв листы и скомкав цветочную юбку нервно сжатыми на коленях пальцами. Стелла поправляла очки, изменив привычным линзам, и пилочкой доводила до совершенства и без того идеальный маникюр. Текна набирала текст на виртуальной клавиатуре, несвойственно часто обращаясь к длинной кнопке «стереть» и исправляя опечатки. — Рада всех видеть, но поболтаем вечером, хорошо? Их раздирало любопытство. Я со спортивным интересом гадала, кто сорвётся первой и устроит мне допрос с пристрастием. Фея растений обычно не лезет в чужие дела, а со Стеллой мы расстались не самым тёплым образом, так что ставлю на прямолинейную Текну. — То, что говорят, правда? — Флора. Моя ставка неожиданно сорвалась, но в таких спорах был несомненный плюс — вне зависимости от исхода я не проиграла. Самой себе трудно проспорить. — Безбожное враньё, — откликнулась я, одной ногой уже будучи за порогом, и обернулась на девочек. Они сомневались, решая, кому стоить верить: мне или распустившим слух сплетницам. Внутри шевельнулась обида, подозрительно напоминающая разочарование в людях, которых я считала друзьями. — Но тем, кто говорит, виднее. У них поинтересуйтесь. Разбрасываться друзьями проще, чем их заводить. Некоторых, правда, и не жалко бросить, чтобы не окружать себя токсичным мусором, способным только испортить жизнь похуже врагов. С другими же, прикипевшими к сердцу, расставание даётся особенно нелегко. Как бы не помешал сейчас Ривен, который, недовольно бурча, подкидывал меня на мотоцикле до лесного озера Дафны. Лететь на собственных крыльях я не решусь — от перспективы подняться во много раз выше собственного роста меня пробирало морозом и кружилась голова. Страх высоты плохо сочетался с сущностью феи, но изменить что одно, что другое мне было не под силу. Фея и ведьма — не просто названия, придуманные обществом для студенток разных школ. Они определяют, откуда волшебница черпает свою силу: из ресурса Вселенской Тьмы или Вселенского Света, которые проще именуют Материей и Духом. Многие связаны с ядром родной планеты и её магическими источниками, как, например, Стелла и Флора, а я автономна от Домино. Но сменить свой источник силы не смогу — он определяется при рождении, почти всегда наследуемый от родителей, и остаётся неизменным до самой смерти. И хоть в Облачную Башню переводись, а ведьмой мне не быть. У прибрежных камней размеренно плескались чистейшие бирюзовые воды Роколуччи, спокойные и умиротворяющие. Заблудиться в лесу было бы весело, но я не настолько подвержена топографическому кретинизму, чтобы не запомнить дорогу. С пятого-то раза. Хотела бы и я быть такой же беспечной, как озерная вода, не тревожиться и не волноваться, а только плескаться на мели уравновешенности. Я же вспыхивала эмоциями, как щедро сдобренная горючим солома, и водный покой может только сниться вспыльчивой фее огня. — Дафна, — над поверхностью Роколуччи, как обычно, появился призрачный силуэт нимфы. — Рада тебя видеть, сестра. — Привет, Блум, — улыбнулась девушка, и ветер, повинуясь ей, ласково мазнул меня по лицу тёплым порывом. — Давно не заглядывала. За одно только отсутствие осуждения в тоне можно было бы полюбить её, добрую и рассудительную нимфу, похожую нравом на само озеро Светлого камня. Такую сестру невозможно заслужить и за три жизни кряду, только получить в качестве божественного благословения, и я благодарна Дракону за то, что он подарил мне Дафну. — Мне уже давно снится один человек, часто, почти каждую ночь, светловолосый мужчина, — я заломила пальцы, душа в зародыше возникающий в голове образ Валтора. — Сначала он говорил со мной, отвечал на вопросы, как будто на самом деле слышал их. А потом замолчал, и только смотрит, смотрит на меня. Мне кажется, если я закрою глаза, снова увижу его, роющегося во мне, в моих снах и мыслях. Я боюсь, Дафна. — Ты знаешь его? — в голосе сестры появилась нехарактерная металлическая строгость, её полупрозрачное тело засияло ярче, заставляя меня сощуриться. — Чувствовала что-то странное? Отвечай же, Блум! — Да, я… — Валтор, мерзкий убийца, — прошипела Дафна, опережая меня, и воды озера, повинуясь настроению нимфы, пошли густой рябью, с брызгами ударяясь об острые зубы камней. — Ты должна поговорить с мадам Фарагондой. Сегодня же, и это не шутки. Она придумает, как решить проблему связи и разорвать её. — Почему Фарагонда? Какая связь? Я ничего не понимаю, — моё отношение к директрисе было неоднозначным и менялось время от времени, но еще ни разу не доросло до уровня «уважаю по гроб жизни». Она была хорошей учительницей, которую обожали поголовно все студентки Алфеи, и часто спасала нашу компанию от праведного гнева Грымзельды, освобождая от отработок и наказаний. — Ей доверяли родители, доверяю и я, — пояснила девушка, говоря, как о чем-то очевидном и не подвергающемся сомнению. Но я-то помнила о великой Команде Света, которая и пальцем не пошевелила, пока на глазах хваленых магов Добра умирало Домино, отчаянно боролись за жизнь моя семья и сотни других семей. Они доверились Фарагонде, и где же сейчас Орителл и Марион, Дафна? Хладные трупы, заточенные на безжизненной планете, и бестелесная нимфа, прикованная к Роколуччи сильнейшим проклятием. А директриса ждёт от меня чего-то, желательно благородного и связанного с великой миссией по спасению всея мира. Все её взгляды, полные значения и приглашения к действию, будь то открытое противостояние с безумными ведьмами, вылазка в обитель Даркара за взятыми в плен пикси или поездка на замерзшую вусмерть родную планету без капельки магии. Каждый мой — закономерный и оправданный, я считаю, — отказ сопровождался невысказанным неудовольствием, которое проскальзывало в поджатых губах, сцепленных за спиной руках, диалоге иной тональности. Простая констатация фактов превращалась в попытку взять меня на понт и речь типа «Ты избранная, моя девочка, и никому другому не под силу справиться с очередной вселенской жопой». — Помнишь, как я являлась тебе во снах? — я кивнула, действительно вспоминая видения с сестрой, которые были вместе с Блум, казалось, с самого детства. — Мы обе являемся хранительницами Пламени Дракона, я унаследовала его от отца, ты же получила благословение самого Дракона, и благодаря силе образовалась связь. Но мы не единственные хранители, Валтор — тоже, только он обладает Темным Пламенем. — Мы связаны, — повторила я тихо, придавленная осознанием. Иначе мой внутренний огонь не выдал бы сумасшедший всплеск энергии, иначе я не узнала бы голос Человека из Сна, которого встретила впервые задолго до знакомства на Непобедимом Солнце. Иначе никак. Связаны. На таких как мы должна вестись охота королевств и республик, желающих увеличить влияние на политической арене, а ручной маг с силой Создателя — неплохой аргумент и козырь в рукаве. Эраклион встал бы первым в очередь, что и сделал Скай, слегка запоздав с выводами, за ним подоспели бы полуавтономный Айсис, Солярия, Андрос и Зенит. Думать о том, что мои ближайшие друзья родом с перечисленных планет, не хотелось, переложив ответственность на случайное стечение обстоятельств. Но почему-то думалось. — На чьей он стороне? — Темного Феникса, воспитанник его любимых прихвостней, Древних Ведьм, — рассчитывать, что хранитель Пламени сохранит независимость, было бы наивно. Силу, как нечто вожделенное и одновременно пугающее, никогда не оставят без пригляда, а лучше — доброго наставления, обязательного к исполнению. За все приходится платить, особенно за данную в руки власть. Во мне течет магия вперемешку с кровью великих предков, и, куда бы меня ни забросила судьба, я — Дракарис. Наследница погибшего Домино, последняя выжившая, но совершенно бесполезная свидетельница трагедии, обладательница Огня Дракона. И я еще проторю свой путь к спокойной жизни, о которой мечтаю. Обещаю.

***

Посмотрим правде в глаза, друзей навеки не бывает. Людей, которые не предадут, тоже — такова уж человеческая натура, пора перестать оспаривать очевидное. Рано или поздно случится нечто, и оно изменит всё. Один переедет и, пообщавшись в сети с друзьями на расстоянии месяц-другой, найдёт новых приятелей по интересам, одноклассников и соседей. А другой предаст огласке страшную тайну, которой поделился друг в знак доверия, или разошлёт всем контактам в телефоне голые фотки после глупой ссоры. В конце концов, может появиться парень, который понравится обеим подругам, или в последний день без причины, но со скандалом отменится поездка, планируемая полгода. Как излюбленных романтиками Ромео и Джульетту, их разлучит смерть, но более прозаично, воплотившись в красной машине и боли во всем теле от удара. До последней стадии доходят единицы, редчайшие экземпляры, наделённые немереным терпением и способностью уступать друг другу в спорах. Как показала практика, я не вхожу в число социальных уникумов и поистине талантливо теряю друзей, начиная где-то с времён детского сада. Между мной и Винкс вырос барьер. Ещё не опутанный колючей проволокой, без высоковольтного напряжения и выставленных по периметру стражей, но и он был ощутимым в контрастном сравнении с привычным положением дел. Мне не устраивали бойкота, и мы с девочками продолжали обмениваться дежурными приветствиями и просьбами списать тот или иной предмет, но я все чаще отказывалась от посиделок в гостиной блока или поездок в Магикс. Не могла. Душно, непонятно и обидно — подруги готовы поверить слухам, а не моим словам; подруги готовы понять Музу, да кого угодно, но не меня. А подруги ли? Не уверена. — Мисс Солярис, задержитесь, пожалуйста, — попросил профессор Авалон после звона колокола, оповестившего об окончании занятия, а я, припоминая, что дала ей скатать философию, поторопилась на выход. Я никак не могла решиться на разговор со Стеллой: сначала из головы вылетало, а теперь уже некстати приходится да и поздно. — И вы, мисс Серра, тоже. Уж попала, так попала. Паладин не смотрел на меня, казалось, вообще не замечал, и я медленно подкралась к учительскому столу. Внимание снова привлекли его длинные музыкальные пальцы, сложенные домиком в жесте уверенности и превосходства, но я не нервничала и не ощущала волнительного трепета, как перед Гризельдой. Было на удивление спокойно, как если бы я осталась после занятия поговорить о философии или задать вопрос о боевой магии, которую Авалон знал превосходно. Я не злоупотребляла послеурочным временем, задерживаясь всего пару раз, чтобы не быть навязчивой и не создавать лишних поводов для сплетен. — Мисс Солярис, — он сделал короткую, значительную паузу, в которую вмешался громкий вздох блондинки. — Стелла. Вы понимаете, что за списанную у подруги работу, я не могу поставить оценку выше единицы. И закрыть глаза на постоянное списывание тоже не могу, боюсь, мне придётся сообщить руководству школы А за систематическое нарушение школьного устава, чем иногда грешу и я, (чего стоят одни прогулки по Чёрному Лесу) неминуемо последует отчисление. Обычно мелкие проступки не берутся во внимание, но и из мелочей можно скатать увесистый снежный ком провинностей. Конечно, списывание трудно сравнить с взрывом кабинета зельеварения, но второе отчисление все же назойливо маячит перед Стеллой, на которую смотреть стало жалко, так она сжалась перед преподавателем. И дело не в пробелах образования, а в подмоченной репутации, что недопустимо для титулованной особы, будущей королевы Солярии. — Я не… — начала она оправдываться, поведя плечами как тогда, на Непобедимом Солнце, во время рассказа о сводной сестре и мачехе. В мыслях пронеслось воспоминание о подобии дружеской клятвы, которой закончился наш откровенный разговор. «Я люблю тебя, Блум. Помни об этом, ладно?» — и я помню. — Профессор Авалон, это я списала у Стеллы, а не наоборот, — подруга глянула на меня с нескрываемым удивлением, которое быстро сменилось благодарностью в медовых глазах, и я мягко улыбнулась ей. «Нам надо поговорить», — надеялась сказать я без слов, одним движением губ. — И мне стыдно, что я безответственно отнеслась к своим обязанностям. Прошу прощения. — Тогда я попрошу вас остаться, мисс Блум, и выполнить то же задание. На этот раз, самостоятельно, — Авалон беззлобно усмехнулся, сделав вид, что поверил нелепой отговорке, а я, приняв самый виноватый вид, на который была способна, кивнула. — А вы, мисс Солярис, свободны, я признаю, что заблуждался на ваш счёт. Стелла, скомкано попрощавшись, отдала дань любезностям и облегченно вылетела из кабинета стрелой, хлопнув дверью. Мы с профессором синхронно поморщились: у меня голова раскалывалась из-за отсутствия нормального сна, по-видимому. Я проваливалась в дрему на пару беспокойных часов, которые едва ли приносили желаемый отдых, но не появлялись и сны, и, что важнее, Валтор. Достойная плата за моральный покой, по крайней мере, она казалась таковой в первые дни. Сейчас же за сутки спокойного сна я бы даже согласилась встретиться с мужчиной лично. — Не стоит, — перед глазами чуть поплыло, мне даже показалось, что профессор говорит точно с теми же интонациями и легким акцентом, что и Валтор. Он устало качнул головой, когда моя рука потянулась за сумкой и карандашом, а я, усевшись на место перед Авалоном, крепко зажмурилась и помассировала виски. Я, кажется, схожу с ума. — Твой образ мыслей очень узнаваем, Блум, и я точно знаю, чью работу читал. — А я и не держу вас за дурака, — откликнулась я, борясь с желанием растянуться прямо на столе и поспать, умостив голову на руках. До Фарагонды, которая, по словам Дафны, может решить проблему связи с лордом, я так и не дошла. Особенность, объединившая меня и хранителя Тёмного Пламени, доставляла дискомфорт, в особенности психологический, но страшнее связи казалась перспектива разорвать её. Как будто я добровольно отказываюсь от данной мне силы, все равно, что даю руку на отсечение. Палка о двух концах: меня гнетёт и связь, и избавление от неё. — Но за слова надо отвечать. Я могу написать ещё одно эссе, самостоятельно и без подсказок. — Упорная, ценю, — Авалон тянул слова, точно размышлял вслух, и я заинтересованно подняла на него взгляд. Магфилософ нравился мне. Не так, как большинству студенток Алфеи, которые видели в нем лишь привлекательного мужчину. Скорее, как человек: галантный, умный, превосходно ориентирующийся во всех известных мне областях магии, при этом увлечённый знаниям настолько, что и мне хотелось узнавать больше. Уметь больше. Быть кем-то большим, чем я есть сейчас. — Твой потенциал огромен, он не ограничивается фокусами, которым вас учат здесь, выдавая за настоящую магию. Ты способна на большее. — Вы мне поможете? — спросила я ровным, даже уставшим голосом, но потаённая надежда судорогой свела внутренности: я чувствовала, как слова Авалона резонируют, многократно усиливают мои собственные мысли, стремления. Мне нужна его помощь. — Да, Блум, — и, вступая в противоречие с принципами, нужен он сам. Я хочу довериться. Кому-то сильному и надежному, чтобы опереться о крепкое плечо или спрятаться за широкой спиной от невзгод, страхов. Кому-то, кто сможет разделить мои тайны, понять и освободить меня от пут лжи, в которой я увязла. Неожиданно для самой себя, от всей души хочу, почти готовая обратиться к мольбам. Но Измольские никогда не пресмыкаются, и я верю, что фамильную гордость сберегла вместе с природным эгоизмом даже в новом мире. Готова ли я сигануть в пропасть без страховки, с одной только эфемерной верой за плечами? — Ты можешь мне доверять. Нет. — Я приду завтра после занятий? — тяну заинтересованно, приподнимая брови в вопросе, и делаю шаг назад, отступая от преподавательского стола и края метафорической пропасти на безопасное расстояние. Кошка всегда гуляет сама по себе — я справлюсь в одиночку. Авалон кивает, и я отвечаю тоже удовлетворённым кивком, давя смешок от получившегося немого диалога. Человек, больше других заслуживающий доверия, хотя бы потому, что он безумно проницателен, и заставляющий сомневаться в нем по той же причине. Я была почти уверена, что профессор видел всех нас, обычных студенток, насквозь: каждый помысел и случайную мыслишку, мелькнувшую на скучающем лице. Но сам Авалон оставался одним большим секретом, в уравнении которого неизвестной выступало даже его имя, а «щёлкать» подобных людей-тайн на два счета я так и не научилась.

***

Заблуждения — нередкие гости нашего всеприемлещего мышления, которое готово проглотить любое предложенное убеждение, но жизнь-то рано или поздно ткнёт носом в допущенную ошибку. И только начав индивидуальные занятия с профессором Авалоном, я поняла, что готовиться к семестровым контрольным не сложно. Зубрить конспекты и запоминать быстрые комбинации формул для метаморфоз — не сложно. Заучивать даты Всемирной истории и истории государства Российского — максимум разминка для мозгов, вроде таблички умножения для профессора математики. — Ты снова дышишь неправильно, — негромко заметил мужчина, прикосновениями пальцев к плечам заставляя выпрямить спину. —Вдыхай животом. Как ты только умудрилась ввернуть Драконий Хвост, ещё и красиво выполненный? — Я не могу, — игнорируя риторический вопрос, прошептала я, выпуская воздух из легких, и резко раскрыла глаза, отчего все пошло чёрными точками. Мы мелкими шагами приближались к погружению в медитативный транс, но без правильного дыхания о непосредственном познании себя и речи не могло быть. То темное место, в котором я под руководством Дафны разожгла огонь силы, есть моя душа, только попала я в неё очень неумело и коряво. — Может, продолжим оживление? Мама точно будет рада. Не так сложно научиться, как тяжело переучиваться: неправильное направление энергии по магическим каналом стало для меня привычным, и на то, чтобы перестроиться у меня ушло незаслуженно много времени. Зато следом скакнули на новые высоты навыки боевой магии, которая давалась мне через раз, и, думаю, на следующей симуляции Гризельда удивится, увидев вместо бездарности слабачка-воина. Не валькирия, но и не мешок с картошкой. — Твоя мать, Марион, тоже обожала цветы, знаменитая дворцовая оранжерея — её рук творение, — я на секунду улыбнулась, вспомнив, как печётся Ванесса о своих растениях, и попыталась представить величественную королеву, копающейся в земле без доли брезгливости. Не получилось. На месте живого человека стояло бесчувственное изображение с портрета в суде Магикса, и тёплые мысли о доме сменила глухая тоска. — Она собрала половину линфейских хлоранов, но центральное место всегда занимали огнецветы и серебряный вереск. — Цветочному магазину тоже пригодится оживляющая рука, — мне понравилось возвращать былую свежесть подопытным цветам, хотя моя «оживляющая рука» погубила немало роз и тюльпанов. Я выбивалась из сил, но понимание, что сухие лепестки снова стали нежными и сочными, окупало затраты магии. — Но обратно в Магикс меня точно не отпустят. Буду служить на благо семьи. Авалон изогнул губы в тонкой улыбке, и я отклонилась, чтобы опереться спиной об него, чувствуя тяжесть мужской ладони на плечах. Класс с высокой кушеткой посреди вызывал ассоциации с кабинетом врача, и, пытаясь медитировать, я невольно чувствовала, будто готовлюсь лечь под нож хирурга. Но именно сидя на «медицинском» столе я становилась ближе к учителю: хотя бы ростом. И ещё немного — живо бьющимся сердцем. — Как думаете, женская дружба существует? — он терпимо относился ко мне, всегда, какие бы дурацкие вопросы я ни задавала. После состоявшегося разговора со Стеллой утекло немало лекций по философии, с которой я продолжала помогать подруге, но сомнения в существовании дружбы, как таковой, остались. Вместе с прохладой поездок в Магикс для тура по новым и хорошо известным старым магазинам. — У чувств нет пола, уж поверь мне, — я любила его задумчивость, в которой сквозило покровительство, когда Авалон рассуждал на предложенные мной темы. В его голосе чётче пробивался акцент вместе с чуть заметной хрипотцой, и мужчина в один момент становится старше лет на сто минимум, потому что в каждом слове сквозили значимость, жизненный опыт. — Если ты думаешь, что бескорыстие существует, то почему бы не существовать и дружбе? Ты ещё слишком юная, чтобы мыслить как зачерствевший материалист, и в наивности открывается свежий взгляд на давно открытые истины. Что для тебя дружба, Блум? — Уверенность, — выдала я первое, что пришло в голову, тут же отметая пресловутые искренность и честность. Утопия должна оставаться на страницах философских книг. — Верность друг другу и идеалам. И, наверное, общность, вроде, когда вы по жизни смотрите в одном направлении. Профессор кивнул, соглашаясь со мной и оставляя наедине с новорожденными мыслями — чтобы я продолжила рассуждать самостоятельно. Словно прикладывая трафарет, я примеряла перечисленные качества на своём окружении: схожи ли наши цели и убеждения, уверена ли я в своих подругах. Мы лишь случайные попутчицы, сведенные жизнью, и мне суждено разойтись в ними по достижении станции «Выпускной». И отношение к слухам только подтверждает правильность умозаключения. Пожалуй, к Мелиссе оно не имеет отношения — андросская девушка сразу заявила, что примет мою сторону, какой бы ни была правда. И я эгоистично хочу, чтобы наши жизненные пути тянулись бок о бок, пересекаясь множество раз. — Профессор Авалон? — в класс после чисто символического стука, не требовавшего разрешения войти, заглянула Гризельда. Я судорожно отшатнулась от мужчины, неловко оправляя свитер и сползая с кушетки. Черт, Грымза сейчас совсем не в тему. — О, мисс Серра тоже здесь, как удачно. Мадам Фарагонда ждёт вас в кабинете. Она цедила слова, вперив в меня недовольный взгляд, и я тщетно понадеялась, что не пошла красными пятнами. Горящие щеки говорили строго об обратном. Закон подлости — он и в Алфее закон подлости, хотя я про себя именовала его эффект Фарагонды. Уютная и несколько интимная атмосфера с приходом завуча улетучилась, из чего я сделала неутешительный вывод, что директриса умеет разрушать идиллию даже на расстоянии, не принимая в процессе непосредственного участия. — Конечно, мисс Гризельда, — почтительно кивнула я и, бросив быстрый взгляд на спокойного, как и всегда, Авалона, захлопнула дверь с другой стороны. Конвоировать к директорскому кабинету меня не собирались, как и сообщать больше подробностей, но, пожалуйста, пусть дело будет не в дополнительных занятиях с философом. — Темный Феникс активизировался, — ошарашила меня Фарагонда, не тратя время на лишние прелюдии и не удостаивая чести видеть её лицо. Мысли о моем любимом профессоре мигом вынесло из головы, когда я осознала смысл услышанного. — Минувшей ночью состоялась попытка похищения кодекса Облачной Башни. — Попытка? — переспросила я севшим от волнения голосом, снова задаваясь вопросом, почему жутко опасные и сильные артефакты распихали по школам Магикса. Надежнее места не нашлось? Хотя бы проклятие навесили на хранилище, а лучше — спрятали в межпространственный карман, в бронированном сейфе. — Связь с Башней потеряна, мы не знаем, где сейчас кодекс и что произошло в школе ведьм, — скорбно покачала головой директриса, наконец, разворачиваясь ко мне. Я громко сглотнула. Слепящий луч солнца, скользнув по лицу, засветив глаза, вдруг провалился в темное облако. Температура в комнате упала на несколько градусов. — Что вы… — Вы должны остановить Даркара, — прервала меня Фарагонда, и от выражения глубокой печали, искривившего испещрённое мелкими морщинками лицо, меня затошнило. — Кроме Вас, Блум, никому не под силу остановить Темного Феникса. Он жаждет поработить весь мир, Вы должны помешать ему. — Я должна? — старая стерва сделала вид, что не заметила издевательской интонации, которую я и не думала маскировать. Меня снова пытаются взять на понт. Кто на убийство могущественного хрена крайний? Никого? Значит, Блум будет. А когда я успела задолжать всему миру, потрудитесь объяснить. В тот момент, когда Вселенной было плевать на уничтожение моего королевства и моей семьи? Или когда поколения Дракарисов отдавали жизни за благополучие чужих планет, семей, не получая ничего взамен? Когда король Эраклиона смотрел на меня, как на грязь, выскочку с Земли, недостойную его бриллиантового сынка? Пока не выяснилось, что я истинная наследная принцесса Домино, в погибели которого виноват и трусливый союзник Эрендор. Мир по-крупному задолжал всем Дракарисам, но не наоборот, и становиться жертвой торжества справедливости я не желаю. Ищите милосердных в другом месте. — Выставлять меня против Феникса, которому восьмое тысячелетие стукнуло? — я выдавила злой смешок, но он получился каким-то истеричным, жалким. Кто-то по доброй воле соглашался сдохнуть? — Если это шутка или коллективный розыгрыш, то мне не смешно, правда. — Какие могут быть шутки, Блум! — возмутилась директриса, поправив сползшие на самый кончик носа очки. От напряжения новая волна тошноты подступила к горлу, наполнив рот противной горечью. — Будущее всей Вселенной в ваших руках! — Человек и никто иной — властелин своей судьбы, разве нет? Так почему же я одна в ответе за все миры и народы, геройствую и рискую всем, — я снова обтянула края свитера, как будто могла спрятаться в его тёплом коконе, но злой жар внутреннего огня заставлял смотреть прямо, уверенно. — Сомнительная честь. Я не хочу прославиться как спасительница Вселенной ценой собственной жизни. — Впрочем, вам нужно время, чтобы все обдумать и выбрать верную сторону добра, — заключила Фарагонда, смягчаясь и принимая чрезвычайно благодушный вид. Она почти ласково огладила мои плечи, попыталась заправить непослушную челку за ухо, как это сделала бы мама, но её глаза не выражали никаких чувств, точно пустые стекляшки, глядя в которые становилось жутко. В глубине души возникало противоречивое желание попросить прощения, хотя никакой вины за собой я не чувствовала и не признавала. Разве за стремление выжить можно упрекнуть? Не думаю. — Возвращайтесь в комнаты, дорогая, подруги уже и забыли, как вы выглядите. Только помните, Блум, жизни ваших приемных родителей тоже зависят от вас и ваших поступков. — Конечно, — прохрипела я, сдерживая то ли злое шипение, то ли истерические надрывы и стучащую в висках ненависть. Ненавижу. Любезно предоставленная мне иллюзия выбора, шальная мысль, что я могу хоть что-то решать. Но я просто очередная шахматная фигура с плотно завязанными глазами, выставленная к другим, тоже подневольным и слепым. Мудрая и добрая фея Фарагонда, окружённая ореолом собственного света, как святая. Как же! Сейчас передо мной лишь её тень, безобразная, искаженная речами о долге перед Вселенной и бесстыдным шантажом. И, будучи как никогда трезвой, свободной от пустых чаяний и надежд, я обещаю себе, родителям и Дракону: никто не посмеет тронуть мою семью — самых замечательных на свете людей, которых я успела полюбить всем сердцем.