Почти жива

Грозовая Гряда, несмотря на название, всегда казалась ей местом великого спокойствия и безмятежности. Покрытые снежными шапками горные хребты, из чрева которых высились титанические сооружения древнейших властителей этой планеты, словно застыли во времени. Здесь было мало животных, а уж кого-то более разумного и подавно. Хребет Ледяной Короны и огромные поля, заполненные десятками тысяч солдат Плети, находились к Грозовой Гряде ближе, чем к любому другому региону Нордскола, но, как ни странно, именно здесь меньше всего чувствовался смертоносный и неусыпный взор Короля-Лича. В горах не было жизни, а значит и убивать было практически некого. По крайней мере так было до недавних пор, пока по телам разгромленной армии Гордуна не прошлись ряды Серебряного Авангарда, а также тех полков Орды и Альянса, чьи командиры не забыли о своей цели, погрязнув в очередной межфракционной склоке. Пока армии маршировали по узким горным тропкам, преодолевая опасные кряжи, борясь с морозом, камнепадом, сходящими лавинами и, чего уж там, теми грозами, в честь которых эти горы и назвали, Элиза вновь воспользовалась шансом отколоться от рядов отчаянного сопротивления живых. Она остановилась в дворфийском поселении, чьи обитатели называли себя зиморожденными. Для дворфов жизнь в снегах была чем-то обыденным, но Элизу все равно восхищала стойкость этого народа. Что здесь, что в Восточных Королевствах, они умудрялись жить в условиях, которые большинству людей показались бы смертельными, принимали свою юдоль без жалоб, и даже наоборот — с улыбкой на лице. Элиза остановилась именно здесь неспроста. После бойни на втором ярусе Зул’Драка она поняла, как отчаянно ей нужен был отдых. Если даже огонь ненависти, служивший ей топливом, поддерживавшим жизнь в искалеченном теле, ощутимо угас после выматывающей битвы с Гордуном, то о дальнейшем продвижении не могло быть и речи. Не важно, где сейчас находились Балагард, Вайерон и Шорох. К встрече с ними она была не готова. Пусть огонь погас, но тлеющие угли ненависти разгораются очень быстро. Им нужно лишь дать немного времени. Размышляя об этом во время очередной стоянки на отвесной скале, где страшно было сомкнуть глаза, она услышала детский смех. Тогда-то она и поняла — это именно то, что ей сейчас нужно. Возможно, это был последний период в ее никчемной жизни, когда она не будет хотеть испепелить весь мир за то, сколько он у нее отнял. Нужно было воспользоваться возможностью и провести его там, где смеются дети. Она уже две недели слушала этот смех каждый день, и он все еще казался ей чем-то нереальным. Такой теплоте не место в ледяных пиках Нордскола. И все же… Дворфийские дети облепили Зен’Кили, словно стая любопытных птиц. Он широко расставил свои длинные трехпалые руки, на которых повисли визжащие ребятишки, и попытался сдвинуться с места, но за ноги его тоже схватили. Он кряхтел что-то на своем языке. Дети вряд ли могли понять то, о чем он говорит, но звучание чужого языка веселило их. Они напоминали закутанные в мех комочки. Элиза улыбалась, глядя на это зрелище. Несмотря на ауру смерти, исходившую от Зен’Кили, его искреннее дружелюбие со временем разрушило всю предвзятость и опасения со стороны местных. Поднявшись на ноги, Элиза наклонилась, запустив руки в снег, слепила снежок и запустила его в одного из ребят. Тот громко ойкнул, отцепился от руки Зен’Кили и плюхнулся в снег. Вскоре за ним слетел второй. Падение только сильнее их раззадорило. Они начали отстреливаться снежками в ответ. Вскоре дети рассыпались, перестав дергать тролля за ноги и руки, и явно вознамерились опрокинуть Элизу наземь. Зен’Кили, разбежавшись, сделал картинное сальто, вызвавшее всеобщий восхищенных вздох, и приземлился рядом с ней. — Давай наваляем им! — крикнул он, и принялся меткими бросками сшибать детей одного за другим. Впрочем, те быстро поднимались вновь, продолжая давить их числом. Элиза зажмурилась, когда комок снега врезался ей в бровь. По просьбе старосты зиморожденных, она не носила шлем, пока находилась в деревне. Маска-череп, как оказалось, пугала всех больше, чем ее исхудалое лицо и обожженный подбородок. Без нее она чувствовала себя странно, как будто не была собой в полной мере. То же самое она ощущала, пока восстанавливалась в лагере экспедиционных войск Альянса в Ревущем Фьорде. Проклятый саронит за годы службы Королю-Личу прирос к ней, как вторая кожа. И все же она неохотно уступила желаю зиморожденных, тем самым невольно открыв для Зен’Кили пространство для шуток над ее внешностью. Его раздражали любые шлемы и маски. Он как-то рассказал ей, что еще будучи рыцарем Плети издевался над аколитами Культа Проклятых, вызывая с помощью рунного клинка порывы ледяной стужи, срывавшие с их голов капюшоны. Поначалу вечно раздраженная таким отношением к себе, Элиза постепенно привыкла к подколам Зен’Кили и даже иной раз воспринимала их с улыбкой. Он прошел тот же путь, что и она, и уж точно не был ей врагом. Пускай балагурит. Она была рада, что ей не придется встретиться с ним на поле боя. Когда детей требовательно согнали на обед бдительные воспитатели, Элиза и Зен’Кили, стряхивая с брони впечатавшиеся в нее снежки, присели на краю обрыва, свесив ноги вниз и уставились на простиравшиеся перед их взором горные пики. — Тебя туда так и тянет, а, железяка? — спросил ее Зен’Кили. — А какой у меня выбор? — она пожала плечами, стараясь говорить беззаботно. — Тебе ли не знать. — Мне ничего такого больше знать и не надо, — фыркнул он и похлопал ладони друг о друга, как будто что-то стряхивал с них. — Моя месть свершилась. Предатель Дракуру мертв, Зол’Маз Убийца Лоа тоже, и этот безумец Гал’Дара, толкнувший его на это. И… что мне с того? Родина в руинах, а все, кто остались, никогда не примут меня. Больно уж у меня сердечко теперь холодное, знаешь ли, — Зен’Кили постучал себя пальцем по груди, — не бьется. — Ты же идешь дальше, — возразила Элиза. — Когда мы выбрались из той бойни, ты мог не идти со мной. Пойти куда угодно. Но ты остался. Остался, потому что знаешь — Он еще там. И пока мы его не прикончим, ничто не будет кончено. — Я иду туда не ради мести, железяка, — отмахнулся Зен’Кили. — Его никто не сможет убить, тебе ли не знать. Бесполезняк. Даже эти горы не такие крутые, как наш уродливый король в железной маске. Ох и любите же вы напялить себе на голову что-нибудь… — Тогда зачем идешь дальше? — Бвонсамди заберет меня к себе во второй раз, когда я буду стоять плечом к плечу с теми, кто попытается всю эту хрень исправить. Так мне духи нашептали на ушко. И раз уж я снова их слышу, — он развел руками, — то че бы им не верить? Ну, а вот ты? — Меня никто не посещает, — буркнула она в ответ. Это была не совсем правда. Она ведь видела Ауру тогда, на берегу, но предпочла списать все на стресс и долгое отсутствие сна. Элиза посмотрела на Зен’Кили. Тролль разбил свои оковы, но оставался рыцарем смерти в полном смысле этого слова. Ему сон был ни к чему. Неужели его и впрямь наставлял кто-то с другой стороны? Странный был народ, эти тролли. Люди и дворфы вряд ли бы смогли жить с ними бок о бок. — Значит, никто не дергает тебя за ниточки, — Зен’Кили сжал пальцы и изобразил, как управляет невидимой марионеткой. — И ты, кажись, вообще не врубаешься, насколько это хорошо для тебя! Кинь ты этих недоумков, ползущих через горы, чтобы сдохнуть под шипастыми стенами! Мы с тобой когда-то сами приложили наши дурные руки к тому, чтобы сделать их неприступными. Останься тут, остуди свой буйный котелок. — Ну остужу я его и что? — огрызнулась она. — Разве это как-то изменит то, что они со мной сделали? — Нет, просто… вдруг тебя это не будет так парить, железяка. Вдруг ты как-то раз проснешься, посмотришь на всю эту коротышковую детвору и захочешь для себя того же. Спустишься с горы, протопаешь до южных берегов, сядешь на корабль с раненными, да отчалишь отсюда. Даже если все эти пестрые рыцари полягут, промерзлой заднице на Шапке Мира нужно будет еще лет десять, чтобы восстановить силы после той взбучки, что мы ему уже устроили. Успей оттянуться как следует, пока снова не запахло жареным. — «Оттянуться»? Зен’Кили, я знаю, с тобой произошло много ужасного, но тебя там не было. Не было! То, что они сделали… я глаз не могу сомкнуть, не представляя ее, и то, как… — она заставила себя вздохнуть и успокоиться. — Пока они дышат, никакой другой жизни мне не видать. Для меня теперь есть только кровь. Остальное просто сказка и несбыточная мечта, которую они у меня отняли. — Они, да? — Зен’Кили цокнул языком. — Слушай, но разве они не такие же, как мы? Их тоже сцапали. Тоже сделали так, что нельзя сопротивляться. Думаешь, Шороху на самом деле охота себя так полосовать? Не знаю, что там за история с этим таном, но Шорох с Вайероном… у них ведь в голове ни одной собственной мысли! Враг у тебя только один, железяка, да и того нельзя убить. Так какой во всем этом смысл? Слыша, как Зен’Кили пытается оправдать убийц Ауры, Элиза начала вскипать, но смогла задушить этот порыв. Еще рано раздувать эти угли. Она не готова. — Я… не хочу спорить. И злиться на тебя тоже. Уж точно не на тебя, — Элиза выдавила улыбку. — Сегодня я не ринусь в пургу, метая молнии, и завтра тоже. Побуду тут еще немного, потому что… ты прав, мне нравится все это. Давай не будем портить момент. Смотри, какая красота. Зен’Кили отвел от нее взгляд и снова смотрел перед собой. Над горами переливалось северное сияние. Снова начал падать снег. — Хороший сегодня день, — произнесла она и устало опустила голову на плечо Зен’Кили.

***

— Как думаешь, сработало? — Не знаю… ай, да не толкайся ты! Хейган запнулся о полу своей ученической мантии, попытался удержать равновесие, и его рука невольно вышла за границу марева, что куполом опустилось на них, как только они с Ноттом закончили раскладывать ингредиенты в ритуальном круге и дочитали заклинание. Снаружи по руке пробежал легкий ветерок от сквозняка, который был обыденной вещью на верхушке башни библиотекарей. Маги Даларана каждый день творили чудеса, которые простым смертным и не снились, Совет Шести мог сотворить скалу посреди чистого поля, а затем раскрошить ее и утопить в рукотворном озере, но потратить час своего времени на ремонт окон — нет уж, извольте. Простуда и защемленные нервы от продутой шеи были вечными спутниками юных учеников, еще только постигающих суть магии на верхних этажах лазурных башен города магов. — Там дует, — прошептал Хейган. — Отлично, — Нотт расплылся в полной спесивого самодовольства усмешке, словно только что проведенный ритуал Ночной Тени был полностью его заслугой. — А звук не проходит? — Да откуда я… — воскликнул Хейган, но мигом притих, — …знаю?! — Кобальтова задница, — прошипел Нотт и потянулся к окружающему их мареву, за которым расплывчато виднелось погруженное в сумрак пространство библиотеки. Должно быть, именно так старый Хиларий смотрит на мир своими подслеповатыми глазенками. Хейган и Нотт постоянно передразнивали его манеру постоянно щуриться. Хиларий, естественно, никогда этого не замечал. — Зря мы сварганили ритуал на двоих! — А я ведь предлагал… — Ага, знаю я твои выкрутасы! Вечно хочешь всю славу себе заграбастать! — Да дал бы я тебе прочитать эти проклятые книги, что ты снова завелся?! Они вновь едва не начали толкаться, но вовремя остановились. Один лишний шаг, и заклинание разрушится. — Так… давай потихоньку. Вдруг звук все-таки слышен. Хейган осторожно сделал шаг вперед. Нотт последовал за ним, как послушный рядовой на строевой подготовке. Хейган ухмыльнулся и гордо выпятил грудь. Он всегда был смелее своего партнера по проказам, пусть тот и никогда этого не признает. Их сотрудничество всегда имело примесь соперничества, но Хейган никогда не сомневался, что идет на шаг впереди. По правде сказать, Нотт вообще ему не слишком-то нравился, но отчего-то их интересы постоянно пересекались, и только он не трусил ввязываться в очередной эксперимент с запрещенными заклинаниями и ритуалами. В этот раз они решились на все сразу. Запретная секция библиотеки, куда допускали только наставников, манила их, как пламя светлячка. Забавная вещь, эти запреты. Пока им не сделали выговор за то, что они сюда пробрались в первые три раза, Хейгану с Ноттом не было совершенно никакого дело до хранящихся тут книг. На самом деле они попросту хотели забраться на верхушку одной из самых высоких башен в городе, чтобы попялиться из окна на открывающийся оттуда вид. Выпроводившего их стража никто за язык не тянул, но как только они увидели, с каким гневом и опаской он выгонял их с этажа, то желание стащить оттуда все книги, до которых они только смогут добраться, зажглось в груди у обоих юных учеников. — Из круга вышли, — пробормотал Хейган и посмотрел перед собой. — Вроде все еще работает. — Конечно, работает. Только ничего не испорти! У Хейгана задергался глаз. Он бросил гневный взгляд на Нотта, который снова вел себя так, словно только он один сотворил Покров Тени, а Хейган просто мешался ему под ногами. Ему захотелось дернуть его за эти дурацкие косы, спадающие Нотту на грудь. Надо было делать все одному! Вообще никогда не стоит доверять парню с девчачьей прической. Увы, пути назад не было. — Повторяй за мной, и все пройдет, как по маслу, — прошипел Хейган и услышал, как Нотт глубоко вздохнул. Продолжая медленно маршировать нога в ногу, они начали свой путь вдоль пыльных стеллажей, некоторые из которых крест-накрест были перетянуты цепями или помечены табличками с рогатыми черепами. Другие ребята из их набора наверняка уже испугались бы и убежали, но Хейгана такого рода вещи только притягивали. Он постоянно боролся с желанием протянуть руку и схватить что-нибудь, а потом вдруг понял, что это не имеет никакого смысла. — Хер муролка, — выругался он, — давай уже хватанем что-нибудь! — Да погоди ты, — Нотт с опаской осмотрел все предупреждающие знаки и цепи. — А ну как один из этих томов нам руку откусит! Или превратит во что-то… непотребное. Хейган прыснул и, не подумав, слегка толкнул напарника, едва не выбив того из тесного купола. Он прикусил щеку, зажмурившись. У него всегда были беспокойные руки, и на занятиях Хейган раздражал всех вокруг постукиванием пера по столу, вызванного нервным тиком. Из-за этого его жестикуляция напоминала подергивания театральной марионетки. Парни вечно передразнивали его движения, девчонки просто смеялись, иногда крутя пальцем у виска и что-то нашептывая друг другу на ушко. Это бесило Хейгана даже сильнее, чем прямые оскорбления. Когда-нибудь он выучит заклинание, которое позволит утопить их всех в чане с кислотой. Может, в одной из этих книг как раз найдется что-то подходящее? Уже потянувшись было к корешку одного из пыльных томов, Хейган услышал чье-то бормотание, и испуганно переглянулся с Ноттом. Тот приложил дрожащий палец к губам. В один момент они застыли, боясь вздохнуть лишний раз. Хейган разрывался между желанием как можно скорее улизнуть из запретной секции и пойти прямо на источник шума. Нотт решил за него, медленно двинувшись вперед. Этот раунд его напарник выиграл. Нехорошо. Конечно же, ему самому надо было сделать первый шаг. По мере того, как они углублялись все дальше, неразборчивое бормотание переросло в более-менее внятную речь. Хейган и Нотт больше не переговаривались, опасаясь привлечь внимание ночного посетителя. — Не понимаю, почему он не может связаться со мной напрямую? Да, да, ну еще бы! Только и можешь, что кормить меня сказками о его всесилии! И чего я вообще тебя слушаю? Ну конечно! Где же еще ему находиться, как не за пределами нашего мира! Принимаешь меня за дурака? Я член Совета Шести, а не какая-то шавка на побегушках пожирающей души твари! Дай мне то, что я хочу, или умолкни навсегда! Гневный монолог сбивал Хейгана с толку. Он не слышал второй голос, хотя было совершенно очевидно, что человек говорил не сам с собой. К тому же, это был один из архимагов! На лбу юного ученика от возбуждения выступил пот. Подумать только, чем обернулась эта безобидная авантюра. Мальчишки вздрогнули, когда по коридору прокатилась волна зеленого света, следом за которой послышался новый поток ругани. Кажется, архимага не заботило то, что его могут подслушать. Нотт и Хейган подобрались совсем близко и, трясясь от волнения, встали за спиной члена Совета Шести. Тот сгорбился над столом, от которого исходило зеленое свечение и какое-то гнилостное зловоние, а на пол медленно стекали клубы болотного тумана. Хейган покрутил пальцем, призывая Нотта двинуться вдоль книжного стеллажа, чтобы посмотреть, над чем же так корпит архимаг. Он ожидал, что его напарник испуганно затрясет головой, и его придется уговаривать, однако тот решительно кивнул и встал на цыпочки. — Что за непослушная мразь, — фыркнул архимаг и взмахнул рукой. — Подчинись мне! Давай, ты, дохлая зеленокожая тварь! Я получу то, за чем пришел, даже если придется разорвать все, что осталось от твоей пропитанной скверной душонки! Маг выбросил вперед руку, из который заструился яркий поток зеленого пламени. Хейган зажмурился, прикрыв лицо рукой. Волшебники Даларана, находясь в городе себе подобных, никогда не стеснялись демонстрировать свои навыки и устраивать показательные дуэли. За время обучения Хейган успел увидеть множество заклинаний, но то, что сейчас делал архимаг, оставалось для него загадкой. Визуально это не было похоже ни на что из того, что ему доводилось увидеть или даже прочитать. — Что? Какие еще гости? О чем ты? — архимаг резко развернулся, уставившись в проход за своей спиной. Хейган прижался к стеллажу. Маг посмотрел мимо него, но его сердце все равно сжалось. Теперь он понял, кто стоял перед ним. Не просто член Совета Шести, а его глава, сам великий Кел’Тузад! Он мог превратить их в пепел щелчком пальцев, если б увидел, но, похоже, Покров Ночи работал, как надо. Кроме того, Хейган теперь видел и то, что скрывалось за силуэтом Кел’Тузада. Ему не доводилось видеть орков в живую. По счастью, те сейчас занимались тем, что который месяц гибли под стенами Штормграда, в безуспешной попытке взять столицу королевства, ставшего щитом всего континента. Но их изображения то и дело появлялись на агитационных плакатах. Было нетрудно вообразить, как выглядят черепа этих тварей. Хейган был уверен, что прямо сейчас смотрит на один из них. Из пустых глазниц и клыкастой пасти без конца струился густой зеленый дым, однако страшная морда все равно казалась абсолютно безмолвной. Кел’Тузад не мог быть просто сбрендившим стариком. Конечно, он уже немало пожил на этом свете, но все же был недостаточно стар для подобной участи. А значит, Кел’Тузад общался с духом напрямую. Некромантия. Подумать только, лидер Совета Шести занимается некромантией! Сколько они смогут выторговать за шантаж таких масштабов! Если только… Хейган сглотнул, задушив едва разгоревшийся восторг. Кел’Тузад просто убьет их, не моргнув и глазом, если они решат пойти против него. О чем он только думал? — Покажитесь! — прошипел Кел’Тузад и вскинул руку, вокруг которой веером рассыпался светящийся узор, напоминавший записи на нотной грамоте. Хейган узнал заклинание и, резко отступив на шаг, запутался в полах мантии, шлепнувшись на пол. Нотт попытался сесть рядом с ним, чтобы не разорвать Ночную Тень, но та и так рассеялась. Больше их не окружало мутное марево, и даже самые тихие звуки, вроде шуршания листков от сквозняка, обрушились на них яркой какофонией. — Мастер Кел’Тузад! Мы не хотели… — распластавшись на полу, жалко пискнул Хейган, но договорить ему так и не дали. Хмуро сдвинув брови, Кел’Тузад небрежно взмахнул рукой, отчего Нотт и Хейган тут же подлетели в воздух, повиснув вниз головой. — Что вы тут делаете? Шпионили за мной?! — зарычал Кел’Тузад. — Говорите правду, или я вырву ваши руки! В подтверждение его слов, руки Хейгана потянуло в разные стороны. По плечам прокатилась знакомая боль. Ребята покрупнее иногда заламывали ему руки прежде, чем начать ерошить волосы кулаками. — Нет-нет-нет! — заныл Хейган. — Мы не знали, что тут есть кто-то, кроме нас! — Мы просто хотели стащить что-нибудь… запрещенное, — проскулил Нотт, чьи длинные косы сейчас шуршали по полу, словно метлы. — Запрещенное… запрещенное, — пробормотал Кел’Тузад и приблизился к ним. Яростная гримаса сошла с его лица, и теперь он выглядел просто задумчиво. Хейгану, впрочем, менее страшно от этого не стало. — Как вы подкрались ко мне? Хейган и Нотт опасливо переглянулись, поджав губы. Не известно, как Кел’Тузад отнесется к тому, что для этого они тоже воспользовались запрещенным ритуалом. — Я вырву вам языки, если продолжите молчать! — рявкнул он. — Ночная Тень! — одновременно выкрикнули они, зажмурившись. — Ну конечно, — Кел’Тузад удовлетворенно кивнул, — конечно, она. Ничто другое не смогло бы ускользнуть от моего взора, — он наклонился к ним, присмотревшись к лицам. — Я вас не узнаю. А я помню всех своих учеников. — Мы… у нас еще не было ваших предметов, мастер Кел’Тузад, — ответил Хейган и часто заморгал, стараясь скрыть выступившие от страха слезы. — Начнутся со следующего курса. — Вы на предпоследнем курсе, и смогли сотворить Ночную Тень? — уже более дружелюбно спросил Кел’Тузад, приподняв кустистые брови. — Неплохо. И где вы достали столько ингредиентов? — Мы обчистили лабораторию, — виновато произнес Нотт и зажмурился, явно готовясь превратиться в отбивную сразу после очередного постыдного признания. В этот момент их подбросило в воздух еще раз, а затем невидимая сила, что держала их за ноги, пропала, и они шлепнулись обратно на пол. — Вынужден признать, я впечатлен, — задумчиво проговорил Кел’Тузад. — Такие проныры, как вы, либо умирают молодыми из-за собственной неосторожности, либо… обретают величие. Под должным руководством, разумеется, — Он смерил их взглядом, о чем-то задумавшись, а затем обернулся, чтобы посмотреть на орочий череп. — Вы понимаете, что только что увидели? Нотт кивнул. — Некромантию, — ответил Хейган. — Надеюсь, вы понимаете, что будет, если вы решите об этом разболтать хоть одной живой душе, — голос Кел’Тузада вновь сменил вкрадчивый оттенок на неприкрыто-угрожающий. — Даже если этим кем-то окажется один из Совета Шести. Особенно, если это будет один из них. Как бы они со мной ни поступили в этом случае, знайте — до вас я доберусь быстрее. Они снова быстро закивали. — Вот и славно, — он добродушно улыбнулся, вновь став похожим на милого дедушку. — А теперь… хотите узнать, как я заставил череп говорить? Хейган не удержался и сделал шаг вперед, приблизившись к орочьей черепушке, а затем восторженно посмотрел на Кел’Тузада. Все их с Ноттом предыдущие эксперименты с запретными знаниями теперь казались ему глупым ребячеством. Даже догматическая программа обучения Даларана вмиг стала казаться чушью по сравнению с тем, какие возможности могли открыться перед ним под патронажем такого великого мага, как Кел’Тузад. «Какой послушный мальчик. Надеюсь, он скормит мне твою душу. Я начинаю скучать.» Хейган вновь повернулся, посмотрев на череп. Голос принадлежал ему. Он улыбнулся. Страх быстро уступил место восторженному любопытству, и Хейган приблизился к черепу еще на один шаг.

***

Музыка лилась по переполненной таверне. Сегодня вечером приглашенная труппа превосходила сама себя, выйдя за рамки своего привычного репертуара. Не иначе как их предупредили, что пожалует несколько команд с континента. Подхалимы хреновы. Но получалось у них и впрямь чудо как хорошо, так что Коул не жаловался. Тем более, что музыканты позволили ему заключить очередную сделку с совестью, и задержаться еще ненадолго. Плавание, продлившееся три месяца, подошло к концу этим утром. Ничто не мешало Коулу сойти со сходней, вкусить соленый морской бриз порта родного Боралуса, пожелать удачи команде, что наняла его, да пойти по набережной Семи Ветров, чтобы поскорее упасть в объятия жены. Почти каждую ночь во время плавания он представлял, как та обнимает и ласкает его, но вездесущий скрип и храп команды не позволял окунуться в эту фантазию сполна. Чего он старался не представлять — так это несмолкающий гам трех его детей, которые, выпрыгнув из материнского чрева практически друг за другом, оставляли супругам пространства для уединения не больше, чем вся корабельная команда. Коул не скучал по их вечно требовательным визгам, так и не привыкнув к ним за ту половину десятилетия с тех пор, как он стал отцом. А потом, вместо прямого пути домой, он решил, что прямо-таки обязан посетить перед возвращением Храм Штормов, чтобы помолиться и навестить своих братьев по ордену. Прибывание в этом унылом месте, полном крупных мужчин и женщин с вечно обветренными лицами, не принесло ему должного удовлетворения. Жрецы морей не любили сидеть на месте — они почти все время проводили под парусом, облегчая кул-тирасским командам их и без того нелёгкую долю, увещевая погоду и не позволяя беднягам угодить в шторм. Не каждый капитан мог позволить себе нанять жреца, но все они знали, что уплаченные деньги того стоят. Слишком много скупцов навсегда исчезали за горизонтом, а затем обломки их кораблей находили недели спустя. О кораблях, сопровождаемых морскими жрецами, такого сказать было нельзя. Отчасти поэтому кул-тирасцы считались лучшими мореходами мира. Другие жрецы в храме лишь сухо поприветствовали Коула, быстро вернувшись к своим делам. Молодые готовились к очередному плаванию, а дряхлые старики, которых, несмотря на весь их опыт, уже побаивались забирать с собой в море, были слишком заняты молитвами, чтобы подняться со дна на землю. В отличие от жрецов Света, жрецы морей не отличались охотой делиться мудростью и поучать весь честной люд. Каждый из них в свое время заглядывал в бездну и знал, что спит под морями, и к каким силам им иной раз приходиться обращаться, чтобы успокоить взбунтовавшиеся воды. О таком распространяться не стоило. Не найдя покоя в храме, Коул решил присоединиться к команде, которую он сопровождал в последнем плавании. Те приняли жреца куда охотнее его собственных собратьев по ордену. Они ставили ему выпивку, смеялись и травили байки, в части из которых Коул и сам успел принять непосредственное участие. Приятно было стать частью истории, которую затем будут рассказывать постаревшие моряки молодым салагам, пока те драят палубу. Странно было гордиться такой ерундой и при этом не чувствовать, что оставил след в истории, став отцом троих детей, но тогда Коул стыда не испытывал. Наверное, причиной тому был алкоголь. Когда же команда, напившаяся вдрызг, принялась расходиться по домам, Коул остался наедине с собой… и этими музыкантами. Близился рассвет, и надо же было совести придумать хорошую причину, по которой он до сих пор не ушел домой. Почему бы хорошей музыке не стать ею? Он просто досидит тут до утра, протрезвеет и скажет жене, что прибыл только сегодня. Коул огляделся и понял, что к рассвету широкие дубовые столы таверны практически опустели. Самые упорные пропойцы уже выуживали непослушными пальцами монеты из своих кошельков, да неуклюже ковыляли на выход. Музыканты собирали свои инструменты. Кто-то перевязывал ладони, прикрывая натертые за ночь игры мозоли, кто-то устало потягивался и громко зевал. Коул и не заметил, как те закончили играть. Одна из мелодий заела у него в голове и никак не хотела отпускать. Он посмотрел в пустую кружку и позвал официанта, который в отсутствие клиентов уже тоже клевал носом: — Друг, налей-ка мне воды! — подозвал его Коул своим глубоким, властным голосом, который, как ему часто говорили, куда больше подошел бы какому-нибудь царю-завоевателю, чем простому морскому жрецу. Не удосужившись что-либо ответить, официант, потирая глаза, забрал у него кружку и отошел за барную стойку. Коул дыхнул себе в ладонь и поморщился. Да уж, надо было скорее просыхать. Уйдет немало воды, чтобы разбавить то количество дряни, что он успел поглотить за ночь, но возвращаться домой пьяным он точно не собирался. Гребаные волны, еще одна отговорка! Стул скрипнул о деревянный паркет и резко отодвинулся. На лицо Коула упала тень. Он поднял усталый взгляд на севшего к нему за стол человека. Поначалу Коул принял его за одного из матросов, который, как это часто бывало, мог случайно забыть что-нибудь, но на том корабле не было ни одного матроса, который был бы похож на друстварского корнеплета. Его непрошеный гость, конечно, выглядел не так потрепано, и пахло от него чем-то на порядок более приятным, чем птичий помет, но длинная седая борода и бряцающие на шее костяные амулеты заставили Коула насторожиться. Традиционные чародеи и друстварские корнеплеты относились к жрецам моря с неприязнью, считая их шарлатанами, недостойными своих мантий. Коул откинулся на спинку стула и поджал губы, тяжело вздохнув. Не хватало еще вступать в набившую оскомину полемику, будучи не в трезвом уме. С его-то габаритами, в пьяной драке он мог и убить ненароком зарвавшегося щуплого континентального жителя, маг он или нет — не так важно. — Ты — морской жрец, верно? — спросил старик угрожающим полушепотом. Приди он ночью, в разгар концерта, а не под самое закрытие, и Коул не услышал бы сейчас ни слова из того, что он ему бормотал. — Мне не нужны проблемы, — уже предвкушая дальнейшую дискуссию, поспешил оборвать ее Коул. Хотя, если подумать, как часто эта банальная фраза помогала ему избежать драки? Или вообще хоть кому-то? — А что насчет денег? — ни капли не смущенный грубой встречей, задал вопрос старик. — Они тебя интересуют, жрец? А вот это уже было неожиданно. За пределами Кул-Тираса редко кто не брезговал пользоваться помощью жрецов морей. Да и сами они редко предоставляли свои услуги чужакам. — Нужны мои услуги? Назови маршрут и дату отплытия, — бесстрастно ответил Коул. — Нордскол. Коул сложил руки на груди и фыркнул, едва услышав это слово. — Чего полегче не мог придумать, старик? Последние деньки, как говорят, лучше провести в местах потеплее. Губы незнакомца слегка подернулись. Коул уловил, как щелкнули костяшки — похоже старик сжал свои мелкие кулачки. А он смелый, раз не боится огрызаться на здоровяка вроде него. Коулу нравились смелые люди. Другие для моря не годятся. И все же, смелость старика не добавила ему симпатичности. Уж слишком отталкивающий у него был видок. Казалось, ничего особенного, но что-то в его присутствии заставляло волоски на коже Коула стоять дыбом. — Не велика ли разница, куда плыть? Море есть море, — слегка пожав плечами, ответил старик. Он пытался казаться расслабленным, но у него плохо получалось прятать раздражение. — Э, нет, братец, разница есть, и еще какая, — протянул Коул, осклабившись. — Во-первых, это чертовски далеко. Во-вторых, часть побережья там утыкана рифами, а другая три сезона из четырех закрыта туманом. К тому же, в северных водах проще простого напороться на айсберг. — Разве людей вроде вас нанимают не затем, чтобы вы избавляли мореходов от подобного рода… неудобств? — спросил старик, склонив голову набок. Похоже, он рассчитывал на большее. Хуже скептиков только те, кто считают жрецов морей ровней Совету Шести. — Я… — он поперхнулся и откашлялся, — вернее, любой толковый жрец моря, которому хватит ума согласиться на это, сможет обеспечить спокойный проход до северных вод. Чем ближе к ледникам — тем меньше гарантий, что все пройдет хорошо. — Как повезло, что мне попался именно такой, — улыбнулся старик. — Вы ведь живая легенда. Человек, выведший флотилию адмирала Праудмура из южной туманности. Тот, кто вытащил свою команду из плена гоблинов на Кезане. Один из немногих живых очевидцев Расколотых Островов! — Вы меня с кем-то путаете, — буркнул Коул. В голосе старика не было ни капли восхищения, когда он перечислял все его подвиги. Нет, этот тон Коулу был хорошо знаком. В нем сквозила алчность. — Отнюдь, — старик придвинулся поближе. Для человека его возраста, у него были на редкость чистые и целые зубы, а вот глаза — впалые и пожелтевшие. Странное сочетание, — я слышал, как называли вас ваши товарищи, когда поднимали тосты. Возможно, в Боралусе каким-то чудом найдутся два жреца моря, которых звали бы Коул Бреннан, но только одного из них прозвали Шорохом, в этом я уверен. Интересное прозвище, кстати. Не поделитесь? — В молодости я пугал вестовых на палубе. По ночам прокрадывался из кубрика на палубу и заставлял туман принимать форму черепов. Поэтому со временем они научились прислушиваться к каждому шороху, чтобы знать, что это я опять что-то задумал. Тихой походкой природа меня не одарила. Он часто рассказывал эту историю, так что вышло не сильно захватывающе. Даже лишь пытавшийся изобразить энтузиазм старик, казалось, был разочарован. — Вы сознались, — довольно произнес он, будто для этого потребовались какие-то ухищрения. — Это хорошо. Потому что мне нужны именно вы. — Я только что вернулся из плавания. Меня семья заждалась. Простите… кем бы вы там ни были, но жена меня не отпустит. Да и сам он не горел желанием сопровождать такого попутчика, но вслух этого не произнес. Многим мужчинам понятно строгое слово ждущей тебя дома женщины. Старик, похоже, не был из их числа, потому как отступать не собирался. Никак не отреагировав на его ремарку, он вытащил из кармана маленький мешочек, развернул его, положил на стол и приоткрыл. Глаза Коула округлились, когда он мельком увидел содержимое. Драгоценные камни блестели в отблесках пламени жаровни. Он не был ювелиром, но за свою жизнь успел насмотреться на откопанные сокровища. На вырученные с них деньги можно было бы жить, как король. — И сколько вы готовы отдать? — Все, — просто ответил старик, будто собирался избавиться от какой-то безделушки. — Все? — Я вас заинтересовал? — Да кто ты такой? — нахмурившись, спросил Коул. — Меня зовут Кел’Тузад, — старик выжидающе посмотрел на него. — Вам это имя о чем-нибудь говорит? — Нет, — честно ответил Коул, но если б и знал, ответил бы так же. Знавал он таких, как этот старик. Тех, что убегали, скрывались от кого-то. Таким легче спится, если они думают, что их никто не узнает. — Хорошо, — кивнул Кел’Тузад и забрал мешочек с драгоценностями. Он подержал его в руке, задумавшись о чем-то, а затем достал из мешочка крупный рубин и кинул его Коулу. Тот еле успел поймать его непослушными после выпивки руками. — Покажите его жене. Думаю, его вес успокоит вас обоих. Коул пялился на рубин, вертя его в пальцах, подставляя на свет то одну грань, то другую. Странно. Теперь домой, прямиком в объятия жены и детей, хотелось бежать со всех ног, подальше от этого человека. Надо отказать ему. Осталось только найти в себе силы отдать прекрасный камень и выбросить из головы мысли об остальных. — Отплываем через два дня, — не дождавшись его ответа, сказал Кел’Тузад и на удивление бодро для своих лет поднялся со стула, развернулся и ушел прочь. Коул сжал рубин в едва протянутой вперед ладони и слегка расслабился. Хорошо, когда самый сложный выбор судьба делает за тебя.

***

Ветер завывал, покачивая поля красной травы и заставляя его постоянно отворачивать голову и щурить глаза. По сравнению с ледяными ветрами Йотунхейма, это была полная ерунда. Тундра щадила их. Возможно, им стоило бы поселиться здесь, но это не путь настоящего врайкула, не пусть слабака. Тот, кто не закаляет себя испытаниями, никогда не увидит Чертогов Доблести. Все, кто пали здесь когда-то, так и лежат в земле. Бесславное место для мягкотелых существ. И даже оно могло убить тех, кого они несли с собой. — Какой же он беспокойный, — с любовью прошептала Хельга, не отрывая взгляд от сжавшегося в ее руках комочка. Если бы не этот взгляд, он бы не стал скрывать их всех от Имирона. Поступился бы совестью, задушил в себе последние ростки слабости и неуместной жалости, и покончил со всем. Хельга была той, кто не позволял ему опуститься до такого. И он ни капли об этом не жалел. — Дай его мне, жена, — буркнул Балагард. — Хочу покачать его… напоследок. От этих слов лицо Хельги приняло жалостливое выражение, неподобающее прославленной деве щита. Что делают с женщинами дети… Что они делают с ним? Она передала ему завернутого в шкуру младенца. Оказавшись в покачивающихся руках Балагарда, ребенок тут же успокоился. Он разглядывал его, поглаживая пальцем крохотное личико, не переставая задаваться вопросом: «Почему он?». Они ведь были такими сильными! Балагард был крупнее почти всех мужчин его деревни, и то же можно было сказать и о Хельге. И даже их не минуло это проклятие. Он обернулся, осмотрев ведомую за собой процессию. Сотни врайкулов пересекали Борейскую Тундру, направляясь к побережью. Мало кто на самом деле выглядел достаточно слабым, чтобы можно было подумать о них что-то недоброе. Нет, все они — настоящие врайкулы, выкованные огнем и льдом Нордскола. За что им все это? Кого из Хранителей могли они прогневать? Однажды его народ уже лишился своей сути — их каменные и железные тела обратились в увядающую плоть, но они это пережили, научились выжимать все соки из доставшихся им хрупких оболочек. Они встретили выпавшее им испытание с честью, и все же кому-то этого показалось мало. Теперь целое поколение детей начало вырождаться. Маленькие, больные, слабые… они часто умирали еще при рождении, но многие выживали. Слишком многие. Приближаясь к вставшим на якорь драккарам, Балагард продолжал разглядывать своего сына. Каким бы слабым он ни был, ему не удавалось надолго оторвать от него взгляд. Он не родился уродом. Ручки, ножки и голова нормально соотносились друг с другом, как у любого врайкульского младенца. Вот только он был вдвое меньше. Все они были. Балагард передал сына обратно на руки Хельги, и та с любовью прижала его к груди. Они так долго мечтали о сыне… если бы не указ Имирона, скорее всего они решились бы оставить его себе. Вырастили бы… кое-как. Он смог бы быть рядом. Может, что и вышло бы. Но мир суров и несправедлив к таким, как этот малыш. Возможно, на юге все будет иначе, и у всех тех, кого сейчас вырвут из родительских объятий, будет шанс на лучшую жизнь. Они с Хельгой решили не давать ему имени. Думали, так будет легче расстаться. Прислушиваясь к колотящемуся в груди сердцу, Балагард понимал — не станет. — Вы пришли, великий тан, — почтительно склонив голову, обратился к нему подошедший моряк. Затем он окинул взглядом цепь врайкулов, тянущуюся к побережью, и глаза его расширились. — Так много? — Тюр, вам хватит места? — спросил Балагард. Казалось, тех кораблей, что он привел с собой, было совсем мало. — Малюткам много места не потребуется, так что… — Тюр потупил взгляд. Ему явно было не по себе от происходящего. — Можете прощаться, да передавать их моим людям. Женщины среди нас есть, они знают, как с ними обращаться. Не волнуйтесь, великий тан, если ребятишки переживут плавание, мы дадим им все, что сможем. — Если на то будет воля Фрейи — они будут живы и здоровы, — покачивая ребенка, произнесла Хельга. Она говорила неуверенно. Должно быть, пыталась убедить саму себя. Балагард страшился того, что она в последний момент передумает и не захочет отдавать ребенка. Примется уговаривать его, умолять, плакать, пусть они и обсуждали это уже сотню раз. Еще больше он боялся, что сам сделает то же самое, а жена проявит привычную для него стойкость. Тогда сегодняшний день станет последним, когда он назовет себя таном. — Так и будет, моя госпожа, — вымученно улыбнувшись, кивнул ей Тюр. — Твои люди понимают, на что идут? — Балагард дождался его кивка. — А ты, Тюр? Это дорога в один конец. Когда Имирон узнает… — Мы будем уже далеко. Я не буду по нему скучать, великий тан. Он жестокий король и правит уже слишком долго. Такие дни, как этот… — Тюр протяжно выдохнул, — только доказывают, что надо что-то менять. Слова Тюра были крамолой, за которую в другой день Балагард приказал бы высечь наглеца. И только такой врайкул с готовностью принял на себя столь тяжелую ношу. Кто бы мог подумать, что Балагард ощутит величайший прилив благодарности в своей жизни по отношению к тому, кого он презирал столько лет? — Знай, ты оказываешь нам честь, Тюр Мореплаватель, — Балагард протянул руку и крепко сжал его запястье. — Думаю, после того, что мы сегодня сделаем, звать меня станут иначе, — горько усмехнулся Тюр. — Тебя заклеймят предателем и трусом, и нам придется до конца жизни порицать тебя при дворе Имирона. Ты станешь позорной страницей в нашей истории. Это тяжелое бремя, Мореплаватель. Но посмотри на всех тех, кто пришел сюда сегодня, — Балагард обвел рукой стягивающуюся к драккарам процессию. — Представь, как все они будут тихо славить твое имя, собираясь у домашнего очага, пока в них самих теплиться жизнь, и скажи мне — разве этого мало? — Нет, великий тан, этого мне вполне хватит. Я лишь надеюсь, что оправдаю ваше доверие, — он снова поклонился. — А теперь… — Да, — тяжело вздохнул Балагард и подошел к Хельге. Она продолжала улыбаться, глядя в глаза сыну. Ее нос и щеки раскраснелись. По ним текли слезы. Балагард подошел ближе и приобнял жену, поцеловав ее в лоб. В глазах защипало, но он сдержался. Великий тан должен подавать пример. — Пора, — прошептал он. — Еще немного, — тихо произнесла Хельга, — пожалуйста. — Ну хорошо… хорошо. Они прикоснулись друг к другу лбами и застыли, глядя вниз, на уснувшего младенца. Чем ближе был миг разлуки, тем меньше Балагард видел в ребенке изъянов. Сейчас он казался ему красивее, чем любой ранее виденный младенец. Потому что это был его сын. Как бы там ни было — он его. Проклятый король, решивший истребить целое поколение, этого не изменит. Пусть проклятие плоти и сделало их смертными, но жизнь их по-прежнему была долгой. Балагард будет терпелив. И когда-нибудь, возможно, они с сыном встретятся вновь. Ценой неимоверных усилий, не видимых глазу, он забрал ребенка из рук жены и передал Тюру, а тот — своей помощнице, которая уложила его в лодку. Последовав их примеру, другие врайкулы принялись отдавать собственных сыновей и дочерей. Некоторые плакали — родители и дети. Чем дальше, тем больше их становилось. Когда плачь разделенных семей начал становиться невыносимым, Балагард, наперебой им, начал петь. Певец из него был никудышный, но среди них были настоящие, одаренные скальды. Они присоединились к нему, поначалу неловко перебивая стоны плачущих, а затем, постепенно, заглушили их всех. Их голоса, их песню подхватили остальные, и по Борейской Тундре разлетелось эхо их хора. Они провожали уплывавшие навстречу рассвету корабли. Голос Балагарда дрожал. Он чувствовал себя предателем. Вместо облегчения, ему не удавалось избавиться от ощущения, будто он наблюдает за гибелью своего рода. Он не ведал, что то была вовсе не гибель. Ведь так было дано начало роду человеческому.

***

Могила стояла на небольшом кладбище — заросшем плющом, неухоженном, брошенным всеми, кто когда-либо приходил сюда. Маленький пятачок земли на самой окраине Кель’Таласа, где магия Лесов Вечной Песни потихоньку отступала, и листва, неохотно подчинявшаяся течению времени, все-таки опадала. Подходящее место для тех, кто поддался греху кровосмешения с людским родом и всех их потомков. Так считали высокорожденные. И все же Вайерон долгое время страстно желал стать одним из них. Он мечтал, чтобы эльфы перестали косо поглядывать на его недостаточно длинные уши и слишком широкие плечи. Чтобы его имя произносили без едва различимого оттенка презрения. Он даже заработал себе достойное великого воина прозвище, чтобы навсегда стереть свою истинную фамилию. Поющий Клинок. Любой другой эльф носил бы это имя с гордостью. К носителю такого имени должны были обращаться со всем почтением… но не получилось. Презрение по-прежнему сквозило в их голосах. После десятков лет упорной службы он так и не смог стать своим. Вайерон прикрыл глаза, вслушиваясь в шелест листвы на ветру. Может, жители Кель’Таласа и открывали все уродство собственных душ, когда опускались до плохо скрываемой ксенофобии по отношению к полукровке вроде него, но земля, на которой они жили, поистине была благословлена Солнцем. Лесов Вечной Песни ему будет не хватать, как и величия шпилей и проспектов Луносвета. Он присел рядом с могилой, отложил в сторону приготовленный для нее букет цветов, и принялся скрупулезно срывать лозу и корни кустарников, что мертвой хваткой вцепились в надгробный камень. Закончив с прополкой могилы, Вайерон вытер пот со лба, возложил цветы и присел. — Привет, мам, — выдавил он из себя. Прошло уже шестьдесят лет, но порой ему до сих пор бывало больно. Особенно в таком месте, — давненько я тебя не навещал. Ты уж прости, что так тут все забросил. Дела, знаешь… жизнь не стоит на месте. Хотя некоторые вещи остаются без изменений. Их отношение… — он вздохнул и покачал головой, — все, как ты говорила. Папа всю жизнь убеждал тебя в обратном, но в конце концов ты оказалась права, они так и не приняли меня. Я не один такой, но все-таки нас по-прежнему слишком мало и вряд ли когда-нибудь станет больше. Помнишь, сколько я пытался попасть в ряды Следопытов? Десять лет? Одиннадцать, точно. И продержался целых двадцать. За это время человеческие дети из младенцев становятся мужчинами, подумать только… За двадцать лет человек способен простить другому почти что угодно. Уж точно принять то, каким родился его соратник. Но не эльфы. Эти ублюдки… на последнем патруле на меня опять огрызнулись, припомнив мое происхождение. И ведь не один из новобранцев, а тот, с кем я бок о бок провел все годы безупречной службы! Вайерон взял бутылку вина, которой хотел окропить землю у могилы, но, пытаясь побороть вновь вскипевшую внутри обиду, откупорил пробку и сделал несколько глотков. — Прости. Я здесь не для того, чтобы жаловаться. Наверняка тебе хочется послушать что-то повеселее того, как о твоего драгоценного сына вытирают ноги, пока твой дорогой муж развлекается где-то уже с третьей женой. Люди назвали бы такого старым развратником с лицом юноши. Да и… эльфы тоже, наверное. Трудно понимать души хоть кого-то из вас, когда сам я застрял посередине, — Вайерон вздохнул и тряхнул головой, понимая, что мысли опять уводят его не туда. Он все ходил вокруг да около, не решаясь поделиться самым важным с простым скелетом под землей. Смех, да и только. Вот только там лежала его мать, и смеяться от этого совершенно не хотелось. — В общем… я женюсь, мам. Ее зовут Рита, она… из ваших, из Лордерона. Знаю-знаю, снова разбавлю драгоценную папину кровь, наделав уже четверть-ублюдков. Я только рад этому, знаешь. Правда, рад. Ни одна эльфийка не выйдет за меня. Для них я злое семя, которому нельзя дать прорасти. Но стоило мне бросит все и уехать на юг, ох, мама… люди смотрели на меня с таким восхищением! Для них я не ублюдок, родившийся от порочного союза, а настоящее чудо! Зачем было держать меня в ненавистном Луносвете, когда вокруг все это время был мир, готовый принять меня с распростертыми объятиями? — он усмехнулся, махнув рукой перед носом. — Да, мир этот полон грязи, глупости и нищеты, какой я себе и представить не мог, но он такой настоящий, понимаешь? Уж ты-то должна меня понять, ты ведь сама оттуда. И среди всех чудес, я нашел сокровище, которому нет равных. Рита — лучшая из них. Я буду счастлив с ней, обещаю. Думаю, тебе бы она понравилась. Она, конечно, совсем на тебя не похожа, и нрав у нее крутой, но… она та самая, я чувствую это. Иначе не преклонил бы перед ней колено, — Вайерон погладил кончиками пальцев кольцо. — Папа, конечно, не знает. Думает, я просто встал в позу, и непременно вернусь, когда перебешусь. Что ж, удачи ему. Может, навещу его лет через сто, если моя кровь позволит прожить столько. Уверен, для него это время пролетит незаметно, — он фыркнул. — Еще раз извини, мама. Сама эта земля наполняет мои речи язвительностью. Там, — Вайерон кивнул себе за спину, — я совсем другой. Ты бы мной гордилась. Он просидел у могилы еще два часа, рассказывая о все, что произошло с ним со времен прошлого визита. О двух войнах с орками, о том, как эльфы, вновь поразив его своим стремлением к лицемерию, предпочти все забыть, о том, как он встретил Риту и пробовал себя во всем, за что только брался, желая отринуть путь меча. Рите не хотелось, чтобы имя Поющего Клинка определяло то, каким ему надлежит быть. И он правда пытался. Но одно дело хотеть чего-то — и совсем другое этого добиться. Сколько Вайерон ни пытался бежать от себя ради настоящего счастья, но чувствовал себя собой, только когда его рука сжимала рукоять меча, а не черенок лопаты. Впрочем, орки были давно побеждены, а после двух кровопролитных войн с захватчиками из другого мира никто пока не решиться нападать на своих соседей. Это было поистине удивительное время всеобщий солидарности, но и оно подходило к концу. Вайерон, рассказывая все это, не забывал добавлять, что его это теперь мало интересует и совсем не касается. — Что ж, я пойду, пожалуй. В следующий раз приду сюда с Ритой… может, к тому времени мы придем сюда уже не одни, — он улыбнулся. — Хотя мы не торопимся с этим, но кто знает? Ты просто знай, что со мной все будет хорошо, — он поднялся на ноги, отряхнул пыль со штанов и вылил остатки вина, удобрив ими землю под могильным камнем. — Потому что я счастлив.

***

Это место… он ожидал чего-то другого. Нечто похожее на то, что сделали с его родиной. Поля сочащейся гнили, черная земля, клубы чумных спор вокруг грибниц, некрополи в небесах и еще множество других отвратительных ужасов, что несла за собой армия Плети. Но Шапка Мира была безмятежна. Ледяная стужа, падающий снег, горные кряжи, воющий ветер. Словно тут ничего такого и не было. Но пик Ледяной Короны выбивался из всей картины. Одинокий шпиль посреди замерзшей пустыни, словно кинжал, воткнутый в землю неведомым титаном древности. От вершины пика расходились гигантские цепи, прикованные к четырем черным обелискам — едва заметным под слоем льда и снега, что наросли вокруг них за долгие годы. Эти цепи должны были сдержать все зло, что таилось там, на вершине? Тогда их архитекторы крупно просчитались. Они считали Пылающий Легион величайшей угрозой этому миру. Родители передавали детям предания о Войне Древних, чтобы они никогда не забывали и были готовы к новому вторжению. И они справились. Сначала в Калимдоре, а затем и в Запределье, куда повел их принц Кель’тас и владыка Иллидан. Он своими глазами видел, как они повергли самого Магтеридона, и его оскверненная кровь заливала стены Черного Храма. Тогда ему казалось, что им по силам сокрушить кого угодно. А Плеть продолжала стоять. «Вспомогательная армия, призванная подготовить почву для вторжения демонов». Так их описали леди Вайш и Иллидан, когда поведали эльфам крови суть того, что уничтожило их родину. Всего-лишь вспомогательная армия. И вот он смотрит на легионы мертвых, давно пережившие своих хозяев и готовые сокрушить всех, кто встанет у них на пути. Всех, кроме них. — Теральдис, брат, — он почувствовал, как рука Келесета опустилась ему на плечо. — Ты готов? — Да. Он решительно кивнул, пошевелил шеей, проверяя ремешки шлема на подбородке, взвесил в руке ростовой щит разрушителя чар, слегка взмахнул алебардой, наслаждаясь свистом, с котором лезвие рассекает воздух. Скоро этот свист уступит место хрусту костей, как только алебарда найдет свою цель. — Командующая Лана’Тель ждет, что мы будем стоять подле нее, на острие атаки, — произнес Келесет, распираемый от оказанной им чести. Теральдис заразился его настроением и тоже воодушевился. — Так не будем ее разочаровывать. Они протиснулись сквозь плотный строй син’дорай в ало-золотой броне и поднялись на каменный уступ, где располагалась ставка командования. От вида ледяной равнины захватывал дух. Теральдис боялся, что кампания в Запределье обескровит его народ, и Кель’тас ведет их на бойню, но случилось обратное — их силы после захвата Цитадели Адского Пламени и Черного Храма только приумножились. Из Кель’Таласа на зов принца откликнулись сотни добровольцев, когда разошелся слух о том, что тот самолично поверг одного из владык демонов. Рядом с эльфами, окруженные согревающими чарами своих провидиц, ползали могучие наги. Их змеиные тела извивались на морозе. Они то и дело громко щелкали челюстями. Прошло много времени, прежде чем Теральдис перестал вздрагивать от этого звука. Мечи и трезубцы блестели на зимнем солнце. Здесь были и те, кого они смогли утащить из Запределья ради защиты чужого мира. Добровольно они пошли или насилу — Теральдиса это мало волновало. Он с подозрением относился к дренеям Акамы, и уж тем более не доверял переметнувшимся к ним краснокожим оркам Каргата Острорука, но выбора не было. Ведь, сколь бы могущественна ни была их армия, в долину прямо сейчас стекалась еще одна — лавина сгнившей плоти, костей, паучьих лап и перепончатых крыльев. Им казалось, что силам Плети никогда не нагнать их, но они знали Нордскол куда лучше них и, в конце концов, нашли лазейку. Теральдис кровожадно улыбнулся. То, с какой невероятной скоростью они мчались к пику Ледяной Короны, только доказывало, что их повелитель уязвим. — Эльфы крови! Мои верные соратники! Братья и сестры! — пылко обратился к ним принц Кель’тас. — Момент, к которому мы приблизились… никто из нас не смел мечтать, что он наступит так скоро. Я полагал, что рана, нанесенная Плетью народу и землям возлюбленного Кель’Таласа была столь глубока, что у нас уйдут годы на восстановление. Что нам придется целое поколение вынашивать к груди пылающий огонь нашей ненависти, ради призрачной надежды однажды отомстить. И вот, спустя всего год после той резни, мы стоим здесь, живые, несломленные, готовые исполнить все клятвы, ради которых мы назвали себя син’дорай! Уже сегодня мы поставим на колени Артаса Менетила и призовем его к ответу за все свершенные им преступления против нашего народа! А затем мы сокрушим саму Вершину Мира, размозжив кости его повелителя о ледяные скалы Нордскола! Сегодня наша месть свершиться! Принц Кель’тас достал из ножен изящный кривой клинок его павшего отца Анастериана — Фело’мелорн. До сих пор принц не применял его в битве, и этот момент невозможно было переоценить. Древний меч вспыхнул огненным вихрем, что устремился ввысь, к серым облакам. Все эльфы издали победоносный клич. Раньше перед битвой они славили Солнце. Теперь же, став эльфами крови, они просто скандировали «Месть! Месть! Месть!» Теральдис, присоединяясь с криками, восхищенно смотрел на тех, кто вел их сегодня в бой. На командующую Лана’Тель, чья красота и изящество не тускнели, даже когда та облачалась в броню. На его возлюбленного принца, за которым эльфы крови готовы были последовать хоть в саму Круговерть Пустоты, и такой великой преданностью своего народа не мог похвастаться даже его великий отец. На леди Вайш — нагу, которая долгое время казалась ему отвратительной пародией на эльфийку, и к которой он со временем проникся уважением, а позже — и восхищением. Еще больше он дивился тому, что готов был отдать жизнь за владыку Иллидана, нареченного Предателем. Того, кого собственный народ заточил на десять тысяч лет за проступки, память о которых давным-давно стерлась. От его искаженного тела разило скверной, как от любого из демонов. Его облик казался ужасным и величественным одновременно. Из черепа росли длинные, завивавшиеся у кончиков рога. Место ступней заняли копыта, воспламенявшие землю всюду, где оставался их след. Из спины торчали огромные перепончатые крылья. По всему телу струились потоками скверны мерцающие татуировки. Даже его парные глефы были когда-то вырваны из мертвой хватки поверженного им демона. И все же это существо, давно уже ставшее чем-то гораздо большим, чем их дальний пращур из народа ночных эльфов, вместо омерзения вызывало восхищение и трепет. Когда Иллидан говорил, от его речей невозможно было оторваться. Когда он сражался, то превращался в бога войны. Его мощь, казалось, способна свернуть горы. Теральдис усмехнулся своим мыслям. Забавно, ведь именно это от них сейчас и требовалось. — Мы все страдали, сражались и умирали ради этого момента! — пророкотал Иллидан, и в то же мгновение, казалось, все вокруг стихло. Эльфы, наги, дренеи и краснокожие орки застыли, слушая того, кто был когда-то заклеймен Предателем, а ныне носил титул Владыки Запределья. Теральдису казалось, что даже завывания ветра стихли, дабы внимать его словам. — Наша цель прямо перед вами. Судьба вела нас не сюда, отнюдь. Никто из вас не должен был здесь оказаться. Не таким образом. Не так быстро. Но мы взяли судьбу в свои руки, — он выставил ладонь вперед, крепко сжал ее в кулак и оскалился, — и свернули ей шею! Потому что она была безжалостна. Такой госпоже нельзя подчиняться. Теперь мы сами напишем свою историю! Она будет написана на крови и костях тех, кто хотел отнять у нас все! Сегодня мы сокрушим последних из тех, кто встал на нашем пути! К оружию, мое великое воинство! Воцарившаяся тишина разорвалась звоном обнажаемой стали. Теральдис чуть не оглох, но не обращал на это внимания. Его трясло от предвкушения. Он готов разорвать любого, кто посмеет поднять на него руку. Он жаждал крови. И он ее получит. — Убейте их всех! — взревел Иллидан. Он взял в руки клинки Аззинота, и те вспыхнули демоническим пламенем, а затем ноги Иллидана согнулись, крылья расправились, и одним единственным рывком он взмыл над всей своей армией. Теральдис сжал алебарду и двинулся вперед. В тени крыльев Иллидана он чувствовал себя непобедимым. И даже более того. Ему казалось, что он бессмертен.

***

Небо над Награндом успокаивало своей синевой. Этот цвет… Гордун вырос под таким небом, привык к нему. Нелегко наблюдать за тем, как родной мир превращается в иссохшую пустыню и голые скалы, над которыми, под тусклым светом не гаснущих звезд и космической черноты, плывут потоки скверны. Даже здесь, в самом нетронутом уголке Дренора, если присмотреться к облакам, можно было увидеть неестественные потоки, что их пронизывали. Будто блики, что мерцают перед глазами, если взглянуть на солнце. Вот только эти никак не хотели исчезать. Гордун молился духам земли, чтобы они сохранили этот край. Чтобы Награнд не постигла судьба остальных земель родной планеты. Его народу не хватит здесь места, но хотя бы их детям… хотя бы им. Чтобы убедиться, что их миру конец, не нужно было смотреть на небо. Достаточно взглянуть на собственную кожу, прислушаться к не стихающей ярости, что клокотала в груди. Достаточно было посмотреть на детей, что не пили кровь Маннорота, и все же они стали такими же, как их продавшие собственные души родители. Харомм родился зеленокожим, и в тот миг, когда мать взяла его на руки и посмотрела на Гордуна, тот понял, что для их расы все кончено. Тогда он в последний раз чувствовал смесь радости и печали, не заглушенной стучащей в висках кровью, не застланной красной пеленой перед глазами. С тех пор его сын подрос, окреп, впервые взял в руки оружие, впервые пошел с отцом на охоту. Харомм был готов отправиться вместе с отцом и матерью в отчаянный рывок через Темный Портал, в надежде найти новый дом для их народа, но в последний момент красная оспа свалила его, отрезав этот путь навсегда. Теперь он обречен провести остаток дней с увядающими стариками и такими же больными детьми, как он сам. Бесчестный путь для орка. Но Чернорук не предоставил им другого выбора. Всех больных требовалось изолировать. Вождь Орды не хотел, чтобы эта зараза проникла в прекрасный новый мир, о котором ему беспрестанно шептала на уши эта змея, Гул’Дан. Гордун присел рядом с сыном, дрожащей рукой погладил его по лицу, утерев выступившие было слезы, и положил ладонь ему на плечо. Пальцы так и норовили сжаться. Голос в голове вопил об осуждении слабости, о том, что недостойного сына, слишком слабого, чтобы не заболеть, следовало сжать в объятиях и задушить, оказав последнюю милость. К счастью, Гордун научился не слушать этот голос уже давно. И все же ему было стыдно, что даже в такой момент его ярость не утихала. Любовь к сыну больше не могла ее заглушить. — Не уходи, пап, — хныкал Харомм. Гордун нахмурился. Мальчику было уже десять лет. Не пристало ему плакать, но можно ли было его осуждать? Он не хотел расстаться с ним вот так, зная, что скорее всего больше никогда его не увидит. — Возьми себя в руки, сын. Мы с твоей матерью еще вернемся за тобой. К тому времени ты будешь здоров и крепок, а новый мир будет лежать у твоих ног. — Я не хочу, чтобы вы уходили, — буркнул он, но слезы вытер. — Все, что мы делаем — мы делаем ради тебя, сын. Оглянись вокруг, м. Дома ты в жизни не видел столько ребят своего возраста. Тут у тебя будет полно друзей. Он кивнул ему за спину, в сторону Гарадара — скопищу ветхих лачуг, где раньше, отрекшиеся от всего мирского, проводили свои дни величайшие шаманы их народа. Теперь, когда стихии отвернулись от орков, большинство служителей земли пошло по пути чернокнижников, не видя свою жизнь без творения чудес. Слава духам предков, так решили поступить не все. Кто-то смирился со своей участью и вызвался приглядывать за теми, кто заболел красной оспой. Гордуну было спокойнее на сердце от того, что за его ребенком присмотрит сама великая Гейя. Пусть она и из Северных Волков, но слава о ее добродетелях была известна во всех кланах Орды. Сейчас Северных Волков презирали за то, что сын Геи, Дуротан, запретил своим воинам пить кровь демона. Гордун считал, что им нечего стыдиться. Его вождь, Громмаш, первым выхватил ту чашу, а Гордун и рад был угодить ему, выхватив ее следом. Какими же глупцами они тогда были… — Я слышал, что о них говорят. Что тут слабаки умирают подальше от глаз настоящих воинов, — Харомм посмотрел на снующих туда-сюда детей и подростков. Здесь были как те, кого оспа едва затронула, так и те, кому сейчас было гораздо хуже, чем его сыну. Харомм, должно быть, уже навоображал себе, что его ждет то же самое. — Посмотри вот на того, сын, — пытаясь отвлечь его от дурных мыслей, произнес Гордун и развернул Харомма в нужном направлении. Неподалеку стоял высокий, необычно мускулистый для своего возраста и здоровья паренек. Он размахивал топором, который наверняка сделал своими руками — топорище у него было каменным, а не железным. Выглядел он совсем не больным, и только россыпь красных пятен на руках, груди и шее говорили об обратном. Паренек тренировался, обнаженный по пояс. Смело. Большинство других, даже находясь в Гарадаре, старались скрывать отметины, что оставляла на теле красная оспа. — Кто это, пап? — Это Гаррош, сын нашего вождя. — Он тоже…? — Даже сильнейшие из нас могут заболеть. Не считай себя слабым только за то, что оказался здесь, — Гордун сжал веки, подавляя злость, и аккуратно вытер нить слюны, что начала спадать с дрожащей губы. Может и хорошо, что Харомму больше не придется смотреть на то, как его отец каждый день пытается сохранить рассудок, борясь с желанием забить насмерть любого, кто попадется под руку. — Здесь есть те, кто думает иначе. Именно они сейчас лежат и ждут смерти. Не вздумай стать таким! Равняйся на тех, кто борется. Особенно на него. Держись рядом с Гаррошем, и когда час настанет — мы пойдем в новом мире бок о бок, отец и сын. И я буду гордиться тобой. — Да, отец, — кивнул Харомм. Гордун хотел бы сказать, что он сделал это решительно, внемля всем его словам, но не мог. Сын по-прежнему выглядел растерянным и жалким. Еще немного, и он сорвется на него… Не делает ли это его даже более жалким? Собрав волю в кулак, Гордун снял с шеи ожерелье из клыков воргов и отдал его Харомму, накрыв его ладонь своей. — Даже в разлуке, мой дух будет наставлять тебя. — Да, отец, — буркнул Харомм. — Все, соберись, — он легонько дотронулся пальцем до кончика его носа, чтобы тот смотрел прямо, — будь мужчиной. Надо сказать, что он любит его. Надо, но тогда Харомм наверняка разревется. Таким его никогда не примут те, у кого еще был шанс переболеть оспой и вновь подняться на ноги. А в грядущие годы ему не протянуть без поддержки. Он знал своего сына. Один он не справится. Все, пора было заканчивать. Гордун поднялся на ноги, так и не решившись обнять Харомма, и пошел по пыльному тракту, желая быстрее свернуть с него и прогуляться в последний раз по полям высокой травы. Он не тешил себя надеждой, что тот, другой мир, будет чем-то лучше этого. — Кровь и гром, отец! — крикнул ему вслед Харомм. Почти что искренне. Гордун улыбнулся и показал ему сжатый кулак. — Лок’тар огар! Пройдут годы, прежде чем Харомм выздоровеет и окрепнет, чтобы последовать за остальной Ордой в другой мир, что звался Азеротом. Он станет могучим шаманом, и поселится на берегах Калимдора, куда уведет их потомок Дуротана — Тралл. Зная, каким Харомм вырастет, Гордуну нечего было бы бояться и уж тем более стыдиться. Но Гордун этого никогда не узнает. Это был последний раз, когда они виделись.

***

Каждый новый шаг давался все тяжелее. Лестница казалась бесконечной. Он хотел, чтобы она была бесконечной. Тогда можно было бы совладать с чувствами и, наконец, придумать, что сказать, когда дверь откроется. Он дошел до места, где стену прорезал оконный проем и присел возле него, тяжело вздохнув. Город за окном сиял в ночи. По улицам разливались огоньки тысяч свечей. Под радостные крики, свист и музыку над аметистовыми куполами и крышами взрывались фейерверки — как те, что были сотворены руками простых людей, так и волшебные, запущенные в воздух сотканными заклятиями. Несколько раз в году, во время больших праздников, город волшебников Даларан открывал свои ворота для всех желающих. И переполненное магией место, без того прекрасное и поражающее воображение, становилось на день лучшим местом на всем Азероте. Ему же пришлось ждать праздника, чтобы проникнуть в город незамеченным. В обычный день он никогда бы не смог скрыть то, кем является. И о его приезде возвестили бы фанфары. Это последнее, что ему сейчас было нужно. Собравшись с духом, он сдвинулся с места и пошел дальше, отсчитывая последние ступеньки. Его учитель фехтования, а затем и братья по ордену превыше всего отмечали то, какой невероятной выносливостью он обладал. Никто так и не смог взять его измором во время поединков с тех пор, как он прошел инициацию и завершил свои вступительные испытания. И вот сейчас обычный подъем по лестнице выбил из него весь дух, заставив взмокнуть и учащенно дышать. Сердце неприятно колотилось в груди. Ему хотелось взять и вырвать его, лишь бы этот стук прекратился. Он дошел до нужной двери и отворил ее, от волнения забыв хотя бы постучаться. Шансы на теплый прием таяли с каждым новым движением. Просторная комната была освещена лишь парой свечей, которые поместили в тыквенные головы с вырезанными на них рожицами. Убранство не отличалось и толикой скромности — пол украшал привезенный из Боралуса расписной ковер, стены украшали картины с пейзажами многих земель Азерота и внушительная личная библиотека. Рядом с окнами колыхались на ветру шелковые пурпурные занавески. Она сидела на изголовье накрытой балдахином кровати, читая книгу при свете свечи — настоящая принцесса, какой она, несомненно, являлась. Когда он вошел в комнату, она резко подняла голову и встала с кровати. На ней была лишь ночная рубашка, она готовилась ко сну и явно не ждала никаких гостей, забыв, похоже, запереть дверь. Он поспешил выйти из тени, стараясь как можно скорее стереть тень испуга с ее лица. Он встретил ее улыбкой, надеясь про себя, что та не выглядит натянутой или того хуже — жуткой. — Привет. Вот тебе и все заготовленные речи. Голос сорвался, стоило ему вновь увидеть ее. — Артас? В ее голосе, который осип в короткий промежуток между первой и последней буквой его имени, читалось удивление. Артас медленно зашагал ей навстречу. — Прости, что не предупредил, — он поджал губы и опустил взгляд в пол, когда понял, что мог смутить ее, застав в таком виде. — Хотел устроить сюрприз. Никто не знает, что я здесь. — Вот как, — выдохнула Джайна. — И… мы… ну… — она сглотнула и закусила губу. Они замолчали, застыв напротив друг друга. Что тут было говорить? Когда они расстались, погнавшись за личными амбициями, это казалось идеальным компромиссом и многообещающим многоточием. Спустя год оно превратилось в точку, которая постепенно проделывала дыру в сердце Артаса. В чувство настолько назойливое, что в итоге он бросил все и помчался в Даларан, будто знал, что еще немного — и эту точку ничем уже не сотрешь. Спустя какое-то время, Джайна, так и не решившись заговорить, сделала несколько шагов ему навстречу. Теперь они стояли почти вплотную. — Наш уговор… — попыталась начать она. — Был ошибкой, — буркнул он. — Что? — Ты меня слышала. Я… пытался об этом не думать. На словах все звучало хорошо, но в итоге я только об этом и думаю. Мы совершили ошибку. Наш разрыв — самая большая глупость, которую мы только могли совершить. С каждым словом Артас говорил все более пылко. Джайна, поначалу отрицательно качая головой, делала это все более неуверенно, и в итоге совсем перестала, просто глядя на него. — Как же наша служба? Твои обязанности? Мое обучение? Я… — Ты сама в это не веришь! Джайна снова закусила губу и сжала один кулак в другом, начав тереть его. — Нет, — она помотала головой, и с ее глаз сбежало две слезы, — не верю. — Я люблю тебя, — произнес он слова, которые гнал из головы вот уже год, — и мне плевать, кто мы и чего от нас ждут другие. Я не позволю этому встать между нами, слышишь? Он думал, что Джайна сейчас расплачется. Вместо этого она обхватила ладонями его лицо и притянула к себе, впившись в него губами. Старые воспоминания пробудились. Артас не забыл, как восхитительно мягки ее губы. Как приятно прикасаться к ним своими. Он забылся в этом поцелуе. Забылся настолько, что и не заметил, как его ладони скользнули вниз по спине Джайны и сжались на ее ягодицах. Поняв, что позволил себе больше, чем должен позволять себе мужчина по отношению к женщине после столь долгой разлуки, он шумно вздохнул и слегка отпрянул от нее. Джайна нахмурилась. Артас уже открыл было рот, чтобы извиниться, когда Джайна схватила его за пояс, расстегнула пряжку и принялась стаскивать с него штаны. В этот момент последние капли волнения и стыда растворились. Он схватился за края ночной рубашки и дернул их вверх. Джайна подняла руки, позволяя ему снять ее. Ткань соскользнула с тела с будоражащим слух шелестом. Его собственная рубашка оказалась на полу мгновением позже. Артас едва успел насладиться видом ее обнаженного тела, когда Джайна схватила его за руку и потянула в постель. Оказавшись над ней, лежа в ее постели, он на мгновение позволил себе застыть в моменте, о котором грезил каждую ночь с момента их разлуки. Рука Артаса скользнула ниже, ладонь оказалась на груди Джайны. Он сжал ее, осознавая, что ничего лучше в жизни не чувствовал. Губы Артаса через секунду оказались рядом с ладонью — и принялись ласкать сосок. Пока кончик языка заставлял бугорок между губ твердеть все сильнее, его рука опустилась ниже. По пальцам начала расходиться влага. Джайна застонала и принялась двигаться в такт его ладони. Артас схватил ее за бедра, стянул вниз и вошел в нее. Они вскрикнули. Голова взорвалась от ощущений, будто он принял наркотик. И ему хотелось еще. Все больше и больше, а потому он ускорил темп. В какой-то момент Артасу и этого показалось мало, так что он нашел в себе силы перестать прижиматься к телу Джайны, выпрямился, продолжая оставаться в ней, ухватился за бедра и принялся резкими толчками тянуть на себя. Вскрикивая от наслаждения, Джайна выгнула спину и запрокинула голову. От вида ее колышущейся при каждом толчке груди, Артас ускорился, готовый кончить. Увидев это, Джайна приподнялась, уперев ладонь ему в грудь. — Нет, стой, — возбуждённо выдохнула она, — стой… Она обхватила его за шею и уронила на спину, вскарабкавшись сверху. Джайна нависла над ним и с минуту просто смотрела, тяжело дыша. Возбуждение начало спадать — но лишь слегка. Когда они перестали дышать, как загнанные лошади, ладонь Джайны прошлась по рельефу его торса, обвила пальцами член и снова погрузила его в себя, громко и протяжно охнув и выгнув спину. Артас вторил ей. Теперь он сам дал ей выбрать темп. Поначалу удручающе медленный, он постепенно нарастал. Джайна опустила голову вниз и спадающие локоны закрыли большую часть ее лица. Артас видел лишь кончик носа и прикрытое, трепетавшее от наслаждения веко. Он опустил взгляд вниз, на ее грудь, и вновь обхватил ее ладонями, сжав соски. — Да, вот так, — простонала она. Задвигавшись быстрее, Джайна, наконец, начала отрывисто вскрикивать, вздрагивая в его объятиях. После этого все ощущения Артаса показались ему еще острее. В их первых, каждый раз будто бы случайных связях, когда они еще только узнавали тела и желания друг друга, он не ощущал ничего подобного. Сейчас все казалось даже более правильным, чем тогда. Они словно были готовы принять друг друга как никогда раньше. Продолжая сжимать Джайну в объятиях, он дал ей насладиться оргазмом, после чего взял собственный темп и не отпускал ее, пока не почувствовал себя на грани. Пусть страсть полностью затмила ему рассудок, его остатков все же хватило, чтобы прерваться за секунду до момента, которому еще рановато наставать. Несколько минут они лежали в постели, просто улыбаясь, глядя друг другу в глаза и поглаживая волосы. — Ты прекрасна, — шептал он, — во всем мире нет никого прекраснее тебя. Постепенно, слегка остыв, они вновь начали слышать гомон праздника у себя под окнами. Джайна, с ухмылкой оглядев растекшееся по ее груди и животу семя, непринужденным жестом провела рукой по воздуху, заставив его исчезнуть. Вот так просто. — Удобно, — хмыкнув, сказал Артас. — С другими девицами так не выходило? — усмехнулась она. — У меня никого не было, кроме тебя, — быстро и пылко проговорил он, задетый пусть и шуточным замечанием. — Знаю, — Джайна улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать его. — Знаешь? — Я тебе верю. Огни фейерверков взорвались неподалеку от их окон, осветив комнату сине-зелеными вспышками. — Может, сходим туда, посмотрим на праздник? — предложил Артас. — Зачем тебе куда-то выходить, когда у тебя в постели самая талантливая волшебница Даларана? Джайна улыбнулась, лениво оторвала руку от кровати и вытянула указательный палец, прошептав несколько слов на незнакомом Артасу языке. С кончика ее пальца сорвался огонек. Он со свистом вылетел в комнату и взорвался, обдав их снопом разноцветных искр. — Ай! Артас зажмурился, рывком схватил покрывало и с головой накрыл им себя и Джайну. — Самая талантливая, говоришь?! — не скрывая иронии, воскликнул он. — Ну прости, — пожав плечами, сказала она. Они засмеялись. — Ладно, уговорил, давай сходим, — вытерев выступившие от смеха слезы, сказала она. Они неспешно оделись. Артас успел еще несколько минут насладиться видом ее обнаженного тела. Судя по ощущениям, он уже готов был повторить все еще раз, но сдержал себя. Если на утро она не передумает, то у них будет столько времени вместе, сколько они сами захотят. Одевшись, Джайна подошла к окну и прислонилась к стене, сложив руки на груди. Артас подошел сзади, поцеловал ее шею и встал рядом, скопировав позу. — Ты ведь останешься? — с надеждой спросила она. — Не хочу проснуться в пустой постели. — Конечно, — кивнул он и улыбнулся. — Ну что, пойдем? — Еще минутку, — Джайна долго не отводила взгляд от его глаз, а затем посмотрела на празднующую внизу толпу. Их задумчивые, счастливые лица то и дело озаряли разноцветные вспышки фейерверков. Джайна глубоко вздохнула, набрав в грудь побольше воздуха и произнесла: — Какой хороший день.