Изгой

Древние говорят, что там, внизу под ногами, под толстым пластом бетона, земли, камней и мусора есть место, которое называется ад. Они говорят, что там жарко так, что кожа вмиг покрывается волдырями и лопается кровоточащими язвами. В аду потолок, пол и стены из раскаленного угля, а посередине стоят котлы с кипящей смолой, в которых варятся грешники. Рыжий не боится этого места, потому что Центрифуга явно тот еще ад, за исключением того, что находится на земле и вместо пола тут бетон, а вместо потолка — рубиново-красное небо днем и маслянисто-черное ночью. Но кажется, что сейчас, когда воздух вибрирует от напряжения, как натянутая тетива, по венам бежит не кровь, а как раз эта адская кипящая смола, и Рыжий покрывается волдырями и язвами изнутри. За спиной Рыжего — бушующее море из человеческих тел, их голоса звучат приглушенно, словно из каменистого, покрытого илом дна. В ушах шумит, и голова болит, будто ее протыкают раскаленным прутом. Змей кружит вокруг Титана, жаля то в спину, то в бедро, еще и находит время и ухмылкой стрельнуть, и прошипеть что-то горячо и ядовито. Любой другой противник за такие выходки стер бы его в порошок. А Титан снисходительно усмехается, а потом треплет по щеке так, что голова запрокидывается, и бледная кожа впечатывает в себя следы его пальцев. Он скручивает Змея, прижимает к земле, напоминая, где место всяких ползучих и ядовитых, но кличку свою Змей тоже получил не зря. Он проскальзывает под руками Титана гладким быстрым ручьем, слизывая кровь с разбитых губ. Замахивается битой, целится прямо в затылок, и Рыжий с глупой горячей надеждой думает, что вот и конец, но Титан подставляет предплечье, закрывая голову. Хруст кости тонет в шуме-гаме, однако Рыжий видит, как кривятся губы Титана, а глаза вмиг сатанеют, лицо становится белым, как мел. Пиздец, — почему-то проносится в голове. И Рыжий невольно сильнее сжимает пальцы в кастете. Он не знает, как это называть. Наверное, шестое чувство или обостренная от адреналина интуиция. Рыжий бывал в слишком многих драках, чтобы не понимать того, что происходит. Уже, черт подери, произошло. И от этого осознания грудная клетка Рыжего становится будто бы уже, и легкие вместе с сердцем попадают в костный, плотный капкан. Потому что Титан специально подпустил Змея к себе так близко, специально дрался вполсилы, чтобы замылить глаза. Титан не такой простой, каким хочет казаться. Он не только звериная, страшная сила, он еще и острый ум, который Титан прячет за хмурым выражением лица и холодным оскалом. Не один Змей вычислял слабые стороны сегодня. Не он один. И это — блять. Рыжего дергает вперед, он открывает рот, чтобы предупредить, заорать, отвлечь Титана, если получится. Но Змей и сам уже все понимает. Умный, хитрый змей, который попался в ловушку огромного, сильного медведя. Его желтые глаза расширяются, а рот наоборот изламывает поджатой до бледноты линией, когда Титан подхватывает под колени, поднимает в воздух, и бита, опущенная на хребет, все равно не ударяет с должной силой. Титан приваливает его всем телом, вдалбливая в бетон затылком, и вот тут дело действительно пахнет жареным. Рыжему кажется, что он чувствует, будто это его мозги шмякают о черепную коробку. Скулы сводит судорогой, он почти на высоком старте, готовый рвануть в любую секунду, потому что разве не о таком случае говорил Змей. Разве ему не хана? Но Змей каким-то чудом умудряется выставить предплечья и защитить лицо и голову, когда на него обрушиваются тяжелые кулаки Титана. Обхватывает его бока коленями, сдавливает, и на фоне титанового атлетического тела Змей выглядит хрупким и мелким пацаном, и колени эти кажутся острыми, как куски скал. Уже и скауты орут за спиной, наплевав на сдержанность, и Рыжий тоже хочет наплевать, реально хочет. Взгляд опять напарывается на Бешеного. Лицо его сосредоточенное, бледное, губы какие-то синеватые в свете люминесцентных ламп замызганных фонарей, черты острые, как лезвия заточенных до стального блеска ножей. Он поднимает глаза от распластанного под Титаном Змея и тоже смотрит на Рыжего. Ты и я, — отвечает Рыжий ему взглядом, пока тугие желваки перекатываются под кожей. — Решим все здесь и сейчас. Бешеный щурится, и глаза у него хищные, нет в них привычной насмешки. И черные, блять, такие черные, что под шкурой ползают муравьи. Бешеный щурится, а затем отрицательно качает головой. Рыжий сначала думает, что показалось. Бешеный должен понимать, что изгои тринадцатой никогда не согласятся ходить под Титаном. Что лучше сдохнут, пытаясь утащить за собой как можно больше шестнадцатых. Но когда Бешеный качает головой во второй раз, Рыжего почти подкидывает над землей от ярости. Вот, значит, как. Струсил драться со мной? Или брезгуешь? Думаешь, слабее и руки марать не хочешь? Рыжий сдавливает челюсти и вытягивает средний палец. Отсоси, мудила. Все равно до тебя доберусь. Посмотрим тогда, кто из нас слабый. Бешеный смотрит предупреждающе и опасно. А Рыжего откровенно прет от предвкушения побоища, от мыслей о том, как он вонзит шайбы кастета Бешеному куда-то под подбородок, в уязвимое место, и как кровь хлынет оттуда брызгами. Он отворачивается от Бешеного, бросает последний взгляд на Змея, которого продолжает месить Титан, и поворачивает голову в сторону. Скауты налетают на него своими телами, пышущими злостью, жаром и адреналином, чтобы поближе, чтобы услышать приказ, который Рыжий в глубине души очень сильно надеялся не отдавать. Ладно, драчуны-скауты, но девок и мальков жалко. Некоторые изгои тринадцатой те еще отморозки, и если с мальками они могут разобраться быстро, то девкам такая участь не перепадет. Самое гадкое то, что даже если Рыжий и скажет не трогать их, изгои все равно сделают по-своему, притворившись, что услышали только первую часть приказа. Они твердо уверены, что наказывают и мстят, но Рыжий знает, что всему виной извращенное удовольствие, тяжелое и густое ощущение власти над более слабым, с которым можно делать, что угодно, сколько угодно и как угодно. Живая, человеческая кукла. Но как бы противно ни было, Рыжий не командующий, которого нельзя ослушаться под страхом смерти, он добытчик, которому насильно набросили бразды правления на шею, как удавку. — По моему сигналу, изгои, — низко говорит он, вглядываясь в сконцентрированные, но одновременно с тем дикие и нетерпеливые, покрасневшие от холода и горячей яростной крови лица. — Убирать всех быстро. Никакого качества. Количество, ясно? В штанах держите свои члены, если не хотите остаться без них. Рыжий даже не удивляется, когда скауты предсказуемо скалятся и пересматриваются, только что не облизываются довольно, уроды. Молча подтаскивает того изгоя, который ухмыляется ближе всего к нему и заряжает кастетом ему под яйца. Скаут скулит сквозь зубы, жалко так и надрывно, будто его кастрировали тупым ножом, а после валится на землю подбитым мешком и скручивается в позу эмбриона. Другие скауты тут же отступают на безопасный шаг, косясь на извивающегося червяком собрата в их ногах. Не сказать, что Рыжий защитник сирых и убогих. Просто именно сейчас ему выпадает шанс утвердить свой авторитет возможного командующего и показать, что с ним выше головы прыгать уж точно не стоит. Нет, не стоит, Рыжий обойдется прекрасно и без бунта на корабле. Безопасней пресекать сразу, чем потом пытаться заново подмять под себя ополчившееся, вышедшее из-под контроля быдло. Бей своих, чтобы свои же боялись. Плевать на чужих. Рыжий и так заставит их сегодня бояться, седеть, мать их, от ужаса. Скауты, конечно же, бычат сквозь зубы и таращатся исподлобья, но нападать на него не спешат. А Рыжий что? А Рыжий хуй клал на их обиды. Девок и в родном бункере хватает, пусть их уламывают, а не чужих против воли ебут. — Я доступно объяснил? — спрашивает он. — И рожи попроще сделайте. Бесите. Когда никто не решается ничего вякнуть в противовес (пусть только попробуют, нервы и так ни к черту), Рыжий разворачивается волчком и опять направляет обеспокоенный взгляд в сторону Змея. Брови удивленно ползут вверх, когда он видит его на ногах. Согнутого, ясное дело, почти пополам, за ребра держится, кровью плюется, словно ядом, но стоит. Титан сыто улыбается, как кот, который зажал в угол мышь. Вытирает разбитый рот, все его лицо алое и блестящее от крови, то ли его же, то ли Змея. Глаза лишь мелькают — черные и глубокие, как дыры в космосе. Рыжему становится не по себе. Он вообще не пугливый малый, но оказаться нос к носу с Титаном не пожелал бы ни за какие блага Центрифуги. А Змей вот оказался. Да еще и по собственной инициативе и глупости. Однако не выглядит он напуганным. Тоже лыбится, зубы все в крови, с носа льет, как из-под крана. Ебнутые, — думает Рыжий. — Оба капитально ебнутые на всю голову. И эта мысль бумерангом успевает пронестись в голове, когда желтые глаза Змея находят его в толпе. — Давай, — шевелит он беззвучно губами. И улыбается, улыбается, сумасшедший. Видно, хорошо ему по башке прилетело. Отбил, наверное, ему Титан о бетон все мозги. Рыжий хмурит брови, но возразить времени не остается. Змей целует губами воздух, направляя этот поцелуй Титану, а тот ухмыляется от уха до уха, качает головой и раскидывает руки, мол, ближе подойди и повтори. И выражение лица такое безумное, возможно, из-за того, что на нем слишком много крови, возможно, из-за улыбки. Так не улыбаются нормальные люди. А Змей вдруг рвет к этому ненормальному, размазывая подошвами ботинок по бетону густо-алые потеки. — Сука, — рычит Рыжий, сплевывает в сторону и поднимает руку над головой. Опять, проклятье, опять находит Бешеного, словно он магнит — двухметровый, широкоплечий, со смазливым, но оттого не менее опасным лицом и мерцающими в темноте черным блеском глазами — магнит, который беспрерывно притягивает к себе взгляд Рыжего. И это бесит, господи, как же это бесит. Рыжий хочет стереть его с лица земли, потому что мысли о нем трахают мозг, а сердце — глупое, бесполезное — бьется быстрее, когда они оказываются в непосредственной близости. Рыжий ненавидит это чувство. И Бешеного ненавидит. И сегодня он со всем покончит, не будет он Бесом, если не сделает этого. Рыжий не вчера родился, знает, чем может закончиться вся эта херня в Центрифуге. Оно того не стоит. И глаза эти темные, смотрящие так по-блядски и так откровенно, словно скальп снимают, и ресницы графитовые, длинные, как спицы, и волосы эти гладкие и мягкие, словно у девки, которые так приятно сжимать пальцами — ничего из этого не стоит, чтобы сдохнуть, выебанным арматурой. И рука опускается, словно на автопилоте, рассекает воздух ребром ладони, как приговор выносит. До Рыжего не сразу доходит, что он сотворил этим жестом. Но плечи вдруг сминаются с обеих сторон. Скауты родной тринадцатой человеческой многоножкой подхватывают, несут живой волной к чужому бункеру и стене из изгоев. И Рыжий, наконец, приходит в себя, плюет на покалеченное бедро (спасибо за колеса, Змей) и несется вместе с толпой. Звук, когда сталкиваются два отряда, когда кулак встречается с челюстью, когда кастет впивается под ребра, когда по бетону скачут горошинами чьи-то зубы — этот звук, как услада для ушей. И не только для Рыжего. Все дело в той же власти. Власти делать, что вздумается с чужим телом, в котором бьется сердце, в котором есть разум, но все это бесполезно, когда ты сильнее, быстрее, проворней. Правы были легионеры. Они — зверье. Беспринципное, жестокое, черствое зверье с самыми минимальными инстинктами и потребностями. Может, им действительно место здесь, в Центрифуге, в этой бетонной, алюминиевой клетке. Может, они не стали бы зверьем, если бы жили в другой среде. Может, это у них в крови, гнилой, противной крови. Может, зверьем их сделала именно Республика, когда натравила друг на друга, когда вынудила драться за еду и собственную жизнь, когда заставила забыть, что все они когда-то были обычными детьми. Хотя какая теперь разница? Вряд ли им суждено это узнать. Рыжий не берет участие в махаче. О, нет. Он здесь не для этого. Рыжий распихивает изгоев, иногда сует кастетом чужаку в зубы, иногда нагибает и пробивает с колена под дых, иногда локтем вмазывает по челюсти. Но все это лишь необходимость, радости и удовлетворения ему подобное не приносит. Рыжий ищет Бешеного. Вот уж махач с кем будет ему в радость. Но Бешеного нигде нет. Запропастился куда-то, словно под землю провалился. Хорошо бы, если в тот самый ад, но что-то подсказывает, что специально избегает Рыжего. Это ж надо. Рыжий злится и укладывает изгоев направо и налево, игнорируя кровавые подтеки на лице. Кто-то рассек ему бровь, и теперь кровь заливает левый глаз. Кто-то заехал ему в ухо, и теперь там звенит и жужжит надоедливой мухой. Рыжий с перепугу думает, что оглох, но с облегчением выдыхает, когда понимает, что слышит, пусть и хуже, чем обычно. Да и еще и кровоточит, но это херня. Рыжий и не с таким справлялся. Сейчас он чувствует себя практически не убиваемым, как солдат, у которого есть супер-важная миссия. И его миссия — Бешеный, где бы он ни был. И Бешеный словно читает его мысли. Возникает из ниоткуда, сверкает белозубой улыбкой и идет к бункеру. Рыжему бы включить мозги, но он молнией, не очень-то быстрой, потому что нога работает в половину силы, мчится за ним. Куртка у него пропиталась чужой и своей кровью, поролон впитал ее, как губка, она теперь тяжелая, холодная от мороза, противно-мокрая. Рыжий с остервенением рвет змейку вниз, выдыхая белое облако распахнутым ртом. Дышать трудно, даже конечностями двигать и то получается плохо, но Рыжий, как упрямый баран, двигает следом. Бешеный идет спиной вперед, тоже выпачкан кровью, но не так сильно, как Рыжий. Он ведь осторожен в бою, сдержанный и просчитывающий ходы, а уж когда поймает жертву, то превращает ее в кусок бесполезного мяса. Бешеный шагает и усмехается в угол рта: задорно, открыто, и эта усмешка колючей проволокой обвивает внутренности. Древние говорят, что в аду, который под пластом из бетона, земли, камня и мусора, всем заправляет дьявол. Лукавый, опасный, хитрый. Искуситель, который использует твою плоть против тебя же. Ты — оружие, созданное для того, чтобы уничтожить главного врага. Себя. Древние говорят, что дьявол заправляет под землей. Но Рыжий знает, что он давно поднялся наружу. Он смотрит ему в глаза. И улыбается в ответ, хотя скорее щерится, как псина перед смертельным прыжком в глотку врага. Рыжего всего потряхивает не то от холода, когда полы куртки разъезжаются, и ледяной ветер холодными пальцами скользит по ребрам и животу под свитером, то ли от близости Бешеного. А он близко, черт подери. Их разделяет несколько жалких шагов. Но и они резко исчезают, стоит Бешеному скрыться в черном проеме — переулке, соединяющем бункер и какое-то обветшалое от времени здание — где нет фонарей с люминесцентными лампами, где темнота такая, что хоть глаз выколи. Все нутро орет о том, что это ловушка, что Бешеный этого и добивается, уводит подальше от человеческих глаз, чтобы никто не смог помочь Рыжему. Но срать Бесу, он не слабак, пусть подавятся своей помощью. Сам наворотил дел, сам и разберется. Он шагает в переулок, его поглощает тьма, которая, на самом деле, и не тьма вовсе. В переулок попадают косые лучи фонарей, режут мрак, как нож режет масло, и Рыжий даже не сильно напрягает зрение, чтобы увидеть Бешеного. Гибкой тенью он оказывается рядом, выкручивает руку с кастетом за спину, хватает за затылок и впечатывает в шершавую, сырую стену лицом. Кожа саднит, она влажная от крови и плесени. Бешеный впечатывает его как раз рассеченной бровью. Рыжий думает, что к хуям ослепнет на левый глаз. — Я не хочу калечить тебя, Бес, — рычит он ему яростно в ухо. — Не хочу портить твое красивое лицо, потому что оно мне нравится, понимаешь? Поэтому брось свою дурацкую затею, пока не поздно. — Отъебись, — хрипит Рыжий, дергая рукой. Ему кажется, что плечевая кость вот-вот выскочит из суставной впадины. — Ты не оправился после махачей. Это все равно, что избить малька. А я не бью мальков. И тебя бить не хочу. Давай поговорим, я тебя не трону. Рыжий чувствует, как злость заполняет каждую пульсирующую клетку. Он весь пульсирует, и злость трясет его, хватает своими костлявыми пальцами за шкирку, и бросает из стороны в сторону. Никакой золотой середины, никакой стабильности. Деструкция в чистом виде. — Не бьешь мальков? — ржет Рыжий. Это уже истеричное. Нервы на грани. Они рвутся, как упругие струны. Звенят — и лопаются к хуям. — Зачем бить, если можно сразу угандошить, да? Одним мальком больше, одним меньше. Бешеный за его спиной каменеет. Не весь. Рыжий ощущает только ладонь на затылке и пальцы, выкручивающие руку. Он не прижимается, как обычно и это так хорошо. Хорошо, господи. Пусть только притронется, и Рыжий его убьет, небом клянется, что убьет. — Я не знал. Рыжий снова ржет. Да потому что — а не поебать ли? Все слова Бешеного — вранье. Весь он — гребаное, ходячее вранье. Дьявол в человеческом обличье. Оправдания Бешеного Рыжему до одного места. Пустой звук. Но он не оправдывается. Наклоняется ниже и горячо произносит, задевая губами ушную раковину. — Я понимаю, что тебе проще взвалить все на меня, чтобы ненавидеть. Чтобы не чувствовать того, что ты чувствуешь ко мне. Ты же чувствуешь, Бес? Хотя можешь не отвечать. Твои глаза говорят за тебя. И твое тело тоже. Блять. Рыжий хочет зарычать сквозь зубы, заскулить. Но он не может. Ни хуя не может. Рыжий ощущает спиной твердый живот, а этот шепот, блядский шепот, иглами впивается в нервные окончания. Колени дрожат, он прикрывает глаза и тяжело сглатывает. Ладонь Бешеного вдруг отпускает его руку, ныряет под куртку, а потом ложится на живот, ногти царапают сквозь ткань свитера и от этого прикосновения ведет, башку сносит. Рыжий будто глохнет и слепнет в одночасье. — Ты знаешь, что твоя кровь пахнет по-особенному? — шепчет Бешеный. Его губы скользят по челюсти. Горячие и обветренные. Сухо прихватывают кожу. А Рыжий подумывает разбить свою голову, перегрызть вены зубами, чтобы не чувствовать. Сука, он не желает этого чувствовать. Как руки и ноги немеют, как тяжелеет в паху от одного шепота, блять, и ногтей, впившихся в живот. — Весь ты особенный, Бес. Дурной, отчаянный, смелый. Ты нужен мне, слышишь? А я нужен тебе. Мы нужны друг другу, чтобы не просто выживать. Ты хочешь жить, Бес? Жить, зная, что за одним днем обязательно придет другой. Зная, что твоя жизнь принадлежит только тебе, а не правителям псевдо-Республики? Хочешь? Всего одно твое слово, и я вытащу нас отсюда. Обещаю. Всего-одно-слово. Пальцы Бешеного гладят волосы на затылке, а губы замирают возле уха. Весь он замирает, вытягивается, притягивает к себе так крепко, будто Рыжего зажали между двух стен. Ждет. Рыжий пытается отдышаться, легкие, как огромная, раздутая до предела грелка, и получаются лишь сиплые полу-вдохи, полу-выдохи, чтобы они не лопнули и не разнесли к херам грудину. — Одно слово, говоришь? — хрипит он. — Да, Бес. Всего одно. — Ну, тогда — сдохни. Рыжий не любит грязные приемы, но махачи сами по себе не подразумевают правил. Бешеный матерится сквозь зубы, когда он с силой наступает ему на ногу. Рыжий проскальзывает под обмякшей рукой, сгребает волосы на затылке в кулак и хуярит его лицом в стену. Прижимается со спины, вдавливает в стену, соприкасается бедрами. И это касание отдается сладкой судорогой во всем теле. Охуенно так, что лучше сразу удавиться. Бешеный под ним смеется. Рыжий скрипит зубами, и больно сжимает его волосы в кулаке. — А ты, оказывается, полон сюрпризов, малыш. Любишь быть сверху? — Заткнись, — рявкает Рыжий. Он дрожит, как в лихорадке. Надо все это закончить. Посмотри, до чего ты уже докатился. Рыжий зажмуривается, сдавливает челюсти до боли. Лбом упирается куда-то Бешеному между лопаток. — Зачем ты вообще родился, уебок? — глухо говорит он в синтетическую ткань. — Чтобы вытащить тебя отсюда. Блять. Господи. Хотя есть ли смысл взывать к нему? Он не слышит, потому что никогда не отвечает. Если бы слышал, существовала ли бы Центрифуга? Вряд ли. Существовала ли бы Республика? Несомненно, нет. А Дьявол здесь. И он слушает. Он отвечает. Он обещает показать небо, то самое, где по идее должен сидеть Господь. Рыжий разворачивает Бешеного за плечо и бьет в лицо. Счесывает костяшки об острые скулы, но боли нет. Ни черта нет. Пустота и в голове, и за грудной клеткой. Бешеный даже не пытается увернуться. Рыжий бьет рукой, на которой нет кастета. Удар получается смазанным и слабым. Но Рыжий исправляет ситуацию, в кулаки собирает ворот куртки, сгибая Бешеного, бьет коленом в живот. Впервые, впервые, черт подери, это не приносит никакого удовольствия. Наоборот. На душе гадко. А потом голова запрокидывается, на глаза опускается мутная пелена, а рот наполняется кровью. Это не драка. Это сумасшествие. Это когда хочешь уничтожить, разорвать на куски, стереть в порошок. Удары не точные, хаотичные, у Рыжего болят кости и суставы, огнем жжет и щиплет костяшки, словно их прополоскали в серной кислоте. Рыжий истощен, он едва держится на ногах. — Хватит, — с нажимом говорит Бешеный, его глаза опасно сверкают из-под опущенных ресниц. Рыжий замахивается и бьет снова. Рука ощущается, как кусок замороженного, отбитого мяса. Он сожалеет, что не воспользовался кастетом. Бешеный тоже, хотя Рыжий видел, что их у него было целых два. Сраное благородство, блевать охота. Да и бьет он не всерьез, будто играясь, осаждая. Успокойся, — говорят его кулаки. Я не хочу тебе навредить, — шепчут его губы. Чтоб ты сдох, — отвечают кулаки и губы Рыжего. Бешеный ни черта не верит его угрозам. У него вообще с головой не все в порядке, теперь Рыжий уверен в этом на сто процентов. Подсечка — и Рыжего раскладывает по грязной брусчатке. Местами она сколота, местами в крошево, и осколки впиваются в спину, когда Бешеный садится сверху, сжимая коленями его бедра, когда заводит руки за голову, сцепляет в замок. — Если мы убьем друг друга, ничего не изменится, — запыхавшись, произносит он. — Изменится. Не буду больше видеть твою рожу. Черт, у Рыжего даже огрызнуться толком не получается. Сил совершенно нет. Он как тряпичная кукла, набитая влажным песком. — Я не хочу убивать тебя, — не отстает Бешеный. Да что ж ты за приставучий такой мудак. У него горячие и мокрые от крови пальцы. Рыжий чувствует, как они дрожат от напряжения. Да, помахались знатно. Рыжий давно так не выматывался. — И ты не хочешь убивать меня, — продолжает Бешеный, когда он молчит. Рыжий раздраженно фыркает, хотя получается, скорее, устало. — Что у тебя за дурацкая привычка говорить за других? С какого хера ты решил, что хоть что-то знаешь обо мне? Если хочешь поговорить о моих желаниях — давай, только слушай внимательно, чтобы я не повторялся. Мне не всрались договоренности с тобой, меня все устраивает, и моя жизнь была спокойной, пока не появился ты, ублюдок. Так что или добей, или отъебись уже. Иначе в следующий раз я грохну тебя и глазом не моргну. Бешеный ухмыляется и наклоняется еще ниже. Рыжий застывает всем телом. Лицо у него спокойное, страшно спокойное. Бешеный умеет брать себя в руки. Как пальцами щелкнуть, раз — и рожа невозмутимая, а глаза будто под непробиваемой ширмой прячутся. Вот есть люди — открытые книги, а есть такие, как он — темный, дремучий лес, где деревья мертвые и трава не растет, где жизни нет и быть не должно. — Я знаю тебя, Бес, знаю лучше, чем ты можешь себе представить. И от его голоса, от этого тона, которым он говорит так доверительно, будто открывает тайну вечной жизни, Рыжий вздрагивает, реально вздрагивает. Ему не страшно. Ему не по себе. Муторно как-то. Бешеный не может о нем ничего знать, но у Рыжего закрадывается такое ощущение, что действительно знает. Что черепную коробку вскрыл, покопался там и взломал все пароли и сейфы. И теперь он изучил Рыжего от корки до корки. — Бешеный, тебя Титан искал. Рыжий резко поворачивает голову и видит скаута, неуверенно мнущегося в самом начале переулка. Потрепанный весь, башка разбитая, волосы слиплись колтунами, правый глаз течет. — Слезь, урод, — рычит Рыжий, ерзая под Бешеным. Лицо под слоем засохшей крови горит. Это, блять, так унизительно, что будь у Рыжего свободные руки, он бы свернул Бешеному шею, не задумываясь, а потом грохнул бы и этого скаута, ставшего нечаянным свидетелем. Бешеный по-прежнему спокоен. Спокойно поднимается. Спокойно отряхивает штаны и куртку, хотя чего там отряхивать, сжечь только к чертям, чтобы пожалеть руки хозяюшек. Спокойно протягивает Рыжему руку. Это финиш. Рыжий хмурит брови. Рожа скаута недоуменно вытягивается. — Махач закончился. Может, хватит выделываться? — спрашивает Бешеный у него, абсолютно игнорируя третьего лишнего. Рыжий отчаянно желает плюнуть ему в лицо. Бьет по ладони со всей силой, на которую еще способен и поднимается. Трясется, как старик, его качает из стороны в сторону, вертит, как лопасти ветряка, но Рыжий все-таки занимает вертикальное положение. Бешеный, к своему же счастью, повторно не предлагает своей помощи. Ну и молодец. Иначе Рыжий бы снова сунул ему в зубы, однако в этот раз уже кастетом. — Пошли, — говорит Бешеный уже скауту. Рыжий ковыляет следом, размышляя о том, как докатился до такой херни. С этим надо что-то делать. Определенно надо. Бешеный оборачивается к нему через плечо и подмигивает. Красив и страшен одновременно. Наверное, если бы дьявол был человеком, он выглядел бы только так. И никак иначе.

***

Когда отряд возвращается в бункер, скауты сразу же разбредаются по своим кроватям. Девки бросаются лечить их раны, они вообще любят, когда они такие избитые, окровавленные, в шрамах и ни на что не способные. Мальки перепугано выглядывают из своих коек. У некоторых зареванные рожицы, но все равно ждали и не спали. Глупые-глупые мальки. Всыпать бы им за это, но все слишком устали, чтобы воспитывать подрастающее поколение. В бункере так остро воняет кровью, что голова кружится. Вероятней всего, кружится потому, что Рыжему прилетело сегодня по ней, да и не только сегодня, в принципе. Но Змею вон еще хуже, так что Рыжий не жалуется. Дотаскивает командующего до кровати, который едва переставляет ноги и тяжело хрипит сквозь зубы. Дотаскивает и сбрасывает, не испытывая угрызений совести, когда видит, как Змей морщится, обхватывая голову и подтягивая колени. — Злой ты, Бес, — скрежещет он, ложась на бок, разлепляя мутные от боли глаза. Рыжий садится возле него на землю, соорудив из своей куртки подушку. — Это я еще добрый. Был бы злой, бросил бы умирать на чужой территории. Змей усмехается разбитыми, окровавленными губами.  — Я знал, что на тебя можно рассчитывать. Рыжему вот ни черта не смешно. Изнутри он пылает от ярости. — После сегодняшнего — нельзя, Змей. Скауты тебе не простят этого, знаешь же. Или во сне придушат, или подождут, пока оклемаешься, и выгонят нахуй. Это если сильно повезет. Ты зачем на Титана полез? Змей прекращает усмехаться. Трет дрожащими пальцами лоб, сдирает кровавую подсохшую корку. Кусает губы. Куда там их еще больше кусать, и так живого места нет. — Не мог я по-другому, ясно тебе, Бес? Я не о себе думал. — Да неужели? — сощуривается Рыжий и подается корпусом вперед. — Да ты, дерьмо эгоистичное, рискнул всем отрядом, потому что власти захотел. Мало тебе, сука? — Завались, — огрызается рыком Змей, тоже выдвигаясь вперед. Кривится от боли, но не отступает, шипит сквозь зубы. — Я, блять, союзников ищу, а вы меня придушить хотите, как последнего? — Каких еще союзников? Сильно башкой ударился? — Таких, Бес. Сильных и множественных. Перемены идут, серьезные перемены, подслушал я тут одним ухом. Если мы объединимся с шестнадцатым, нам не будет равных, и ни одна крыса тогда рыпаться не станет. Рыжий ничего не понимает. С ума сошел, что ли? Сотряс, наверное, конкретно повредил ему мозг. — Рыпаться для чего? — Махач наш вчерашний шума наделал. Другие отряды тоже начали цапаться между собой. Кто чем был недоволен, но молчал, решил припомнить ближнему своему и втащить по самое не хочу, уяснил? Мне донесли это как раз перед тем, как мы выдвигались к шестнадцатому. — Значит, похуй тебе было на малька и на покалеченных скаутов? — Не похуй, — злится Змей. Будто Рыжий спокоен. — Просто приоритеты изменились, вот и все. Это не значит, что я спущу шестнадцатому с рук смерть малька. Они заплатят, но позже. Когда мы разберемся с тем, что надвигается. Титан не стал бы меня слушать, если бы я решил просто поговорить с ним. Я должен был показать, что мы достойные союзники. На деле показать, так тебе понятно? — И поэтому согласился ходить под ним? — выплевывает Рыжий. Змей двигает челюстями. — Ничего я не согласился. Я знал, что все закончится махачем между скаутами. И мы уделали их, как я и предполагал. — Да, но Титан уделал тебя. А уговор есть уговор. Змей вдруг усмехается, хмыкает.  — А теперь самое время поговорить. Хуйня какая-то. Рыжий предполагал, что махач между Титаном и Змеем поднимает волну, разбудит из спячки уродливую тварь, требующую новых жертв и крови, но он и не догадывался, что тварь уже проснулась. — Не нравится мне все это. И Республике не понравится. Зачистит нас всех — и дело с концом. Может, и к лучшему это. Прекратить все это в один момент и не мучиться. Все равно не жизнь, а выживание, как сказал Бешеный. Эх, не успеет он удрать с Центрифуги, Республика нагрянет раньше и не станет разбираться, кто прав, а кто виноват. Инквизиция дело не хитрое. Интересно, знает ли Бешеный то, что знает Змей? — Поэтому я и хочу задавить все на корню. Рыжий криво ухмыляется. Змей — хитрая паскуда. Не верит он в благородство его замыслов, хоть убейте. Змей всегда преследует какую-то цель. Всегда. Он не станет рвать жопу ради других. — И подмять остальные отряды под себя и Титана? Змей щурит желтые глаза, хмыкает под разбитый нос. — Даже если я скажу — нет, не поверишь ведь. — Не поверю. — Ну тогда думай, что хочешь. Змей ложится на спину и демонстративно закрывает глаза. Между бровей бороздой залегает хмурая складка. Рыжий глушит порыв выдернуть подушку из-под его головы и придушить гаденыша к чертям. Змей тащит их в пропасть, а перемены только козырь в его рукаве, которого он ждал так давно. Нет на памяти Рыжего человека, который бы так любил власть. Он использует Титана так же, как использовал сегодня Рыжего, а потом уберет с дороги. Змей любит власть, да, а еще совершенно не любит и не умеет ею делиться. — Подставишь наш отряд еще раз — лично убью, — говорит Рыжий, поднимаясь и забирая свою куртку. Зная, что Змей прекрасно его слышит. Тело двигается на автопилоте, а к горлу подкатывает тошнота. Но Рыжий терпит. Складка между бровями Змея становится глубже, но губы растягивает усмешка. Он так и не открывает глаза, когда отвечает: — Смотри, чтобы не пришлось пожалеть о своих словах. Рыжий стоит и смотрит на Змея. Он никогда не был нормальным парнем. Умный — да, хитрый — да, крутой стратег — да, но хороший человек — нет. Он человек, набитый под самую завязку дерьмом. — Я тебя предупредил, Змей, — говорит Рыжий и спешит скорее свалить. Хватит с него на сегодня дерьма. Поперек глотки уже. — Слышишь, Бес. С Бешеным-то у тебя что? Рыжий застывает столбом. Тормозит резко, ощущая, как холодок ужом спускается по позвоночнику. — Ничего. Голос не дрожит и получается аномально спокойно, пока сердце бешено стучит о ребра. Черт. Откуда? И что конкретно он знает? Рыжему муторно во второй раз за ночь. Такое впечатление, что окружающие сволочи изучили его более досконально, чем он сам. Рыжий совсем запутался, что он представляет собой на данный момент. — Я так и подумал, — елейно протягивает Змей. И молчит, ни слова не произносит вдогонку, когда Рыжий уходит. Но слов и не нужно. Рыжий понял скрытое послание Змея: «Попрешь против меня — я применю твое же оружие против тебя». И уж тогда неизвестно, чья голова полетит первой.