Изгой

Реальность в Центрифуге искажена до уродливости. Вот как с зеркалами. Есть обычные, а есть такие, в которых у тебя башка как арбуз, а шея длинная как фонарные столбы. Выпуклые, вогнутые внутрь. Рыжий слышал, что подобные зеркала были в парках развлечений. Если он и попадал в это место хоть раз, то все равно не помнит. Ни сладкой ваты, ни аттракционов, ни попкорна хрустящего, ни вот этих вот зеркал, которые искажают действительность. В Центрифуге искажено все. Ты смотришь вокруг — и видишь только уродливые лица и гнилые души. Будто изгоев выстроили в одну линию прямо перед таким вот огромным зеркалом и сказали: смотри. Смотри. Вот твоя реальность. Ты уроборос, который откусывает смачные куски и поедает себя же. Почему? Рыжий раньше не задавал себе этот вопрос. Он поступал, как солдат, выполняющий приказы. Сейчас приказов нет. Есть реальность, которая страшнее самых ужасных кошмаров. Рыжий смотрит на тела, лежащие тут и там. Они лежат поодиночке, друг на друге, сложены, как слоеное пирожное. Бешеный стоит рядом, задевает плечом. По его лицу невозможно разобрать, о чем он думает. Его взгляд отстраненный, а выражение непроницаемое. А затем он молча отходит и начинает переворачивать тела. Он заглядывает им в лица, пытаясь узнать в кровавом месиве и провалах глаз кого-то своего. Если узнает — оттаскивает в одну кучу. Чужаков оставляет лежать на месте. Алое солнце, получившее свою жертву, тонет в идентично алых облаках, напоминающих рваное тряпье. Рыжий не чувствует ни холода, ни голода, ни жалости. Вообще ничего. В груди у него пусто, шаром покати. Почему? Бешеный непонимающе вздергивает брови, когда Рыжий принимается оттаскивать чужаков десятой во вторую кучу. Он хмурится, кусает губу, вонзаясь зубами в розоватый шрам, но ничего не говорит. Работают молча. Пот струится по лбу и щекам, Рыжий утирается рукавами куртки, только сильнее размазывая грязь. Болит каждая мышца тела, руки дрожат от напряжения, а ноги подгибаются в коленях. Но Рыжий лишь сжимает зубы и опять и опять хватает озябшими, деревянными пальцами окровавленные куртки, тащит по снегу, который и не снег вовсе — грязно-красная каша. Ногти обломлены до мяса, но Рыжий не реагирует на боль. Отряды стирают друг друга в порошок еще до прихода подмоги. Некоторые спасаются, прячась в бункере, некоторые убегают на отстойники. И когда Титан со Змеем все же возвращаются с подкреплением в виде скаутов тринадцатой, то застают Бешеного и Рыжего за растаскиванием тел. Титан бледнеет, цвет его лица напоминает снег, который не испачкан кровью изгоев. Губы у него твердо сжаты, а глаза опасно сужены. Но стоит ему наткнуться взглядом на Бешеного, носогубные складки разглаживаются, а на лице проскакивает облегчение. — Жив, — говорит он. — Жив, — так же коротко отвечает Бешеный. Они еще несколько мгновений смотрят друг на друга, мысленно разговаривая явно о чем-то своем. Рыжий чувствует себя лишним, шмыгает носом, отворачивается. Змей тут же перехватывает его взгляд. Кивает: порядок? Нихуя не он. Порядок, — кивает Рыжий, не понимая, кого хочет убедить в этом наглом вранье сильнее. — Валите в бункер, изгои, — говорит Змей. Скауты переглядываются, зыркают исподлобья, но все равно двигают внутрь чужого бункера. Осматриваются недоверчиво, будто их в капкан посылают. — Не перегрызутся? — спрашивает у него Титан. И он, и Змей почти без единой царапины. Рыжего не то чтобы коробит этот факт. Командующие всегда в приоритете, их спасают любой ценой, а подставить скаутов никто не побрезгует. Но слишком уж подозрительно смотрятся эти двое вместе. Снюхались уже, наверное. Вершители судеб, черт подери, а изгои в их руках всего лишь шахматные фигуры, которыми можно размениваться направо и налево. Что в Республике, что за ее пределами — власть решает все. Это не законы Центрифуги. Это законы пищевой цепочки. Сильный всегда пожирает более слабого. — Мы теперь в одной лодке, Титан, — усмехается Змей, заглядывая ему в лицо. Титан играет желваками, поджимает губы. — Однако не думай, что выбирать направление этой лодки ты будешь в одиночку. Змей хмыкает, заводит волосы назад и пялится на вечернее небо. Вот как теперь получается. Шестнадцатый зависит от тринадцатого. И Титан, хочет он того или нет, обязан терпеть Змея в своих союзниках. Все попытки выбраться из-под привалившего его камня бесполезны, если ему никто не подсобит. И он это понимает. Как и то, что Змей может в любую секунду начать диктовать свои условия. А это обязательно произойдет. Надо только подождать момента, когда ему это будет особенно выгодно. — Я и не собирался, — после паузы отзывается Змей, снова поворачиваясь к Титану и козыряя ухмылкой. — В сложившейся ситуации единственно правильным решением остается лишь взаимопомощь. Я ведь прав? Титан спокойно выдерживает его взгляд и улыбается. Его улыбка напоминает хищный оскал, и эта улыбка полна острого предупреждения. — Прав, Змей. Прав. Он из тех хищников, которым не стоит класть палец в пасть. По-любому откусит и проглотит, даже глазом не моргнет. Змей тоже не дурак. Не станет рыпаться, пока у Титана есть какая-никакая поддержка. — Часть скаутов успела удрать на отстойники, — вмешивается Бешеный, будто ощущая нахлынувшее вместе с морозным ветром напряжение. — Могу их вернуть. Он говорит это и не сводит темных глаз со Змея. Змей опять хмыкает и качает головой. Но перестает улыбаться, когда видит в куче трупов Молнию. Ведет плечами, мелко вздрагивает, напрягая челюсти. — Давай херами в другой раз померяемся. Нам надо сплотить скаутов, чтобы были готовы отразить атаку. — Я и не меряюсь, и так ясно, чей толще, — отзывается Бешеный. — Просто напоминаю, на чьей ты территории, Змей. — Я и не забывал. Угомонись. — Ну так угомони меня сам. — Брат. На этот раз встревает Титан. Бешеный скользит резким взглядом от Змея к нему. — Я под ним ходить не буду. — А никто под ним ходить и не собирается, — шевелит челюстями Титан. — Давай спокойно поговорим. Рыжий тихо хлопает по карманам, прекрасно осознавая, что никаких сигарет у него нет. Башка гудит немилосердно, и все, чего он хочет на данный момент — отрубиться на горизонтальной поверхности. Ему плевать на разборки, плевать, кто хочет перетянуть одеяло контроля на себя. Все это бессмысленно. Они все равно проиграют. — Остальные отряды уже наверняка в курсе, что вас разгромили, — никак не угомонится Змей. — Тринадцатый и шестнадцатый считают сильными противниками, потому что голов у обоих отрядов предостаточно. К нам пока соваться не станут, остались еще свеженькие силы, а вот вас захотят добить. И это нам еще свезет, если они не догадаются тоже объединиться. Иначе всем хана, даже смысла сопротивляться не будет. Так что вместо того, чтобы тыкать мне на мое место, Бешеный, поблагодарил бы, что я притащил своих скаутов защищать ваш бункер, да еще и девок ваших, и мальков приютил. Бешеный скрипит зубами и сжимает кулаки. Змей смотрит с вызовом, будто готов в любой момент отстаивать свою честь в махаче. Да блять. Нашли время. Такая херня творится, а они решают, кто из них кому и что должен. Завтра-послезавтра Республика нагрянет, и ей будет плевать, кто заварил кашу. Рыжий сплевывает горькую слюну и принимается дальше таскать тела. Пусть великие умы разбираются без него. Рыжему и так все давно ясно. Им пиздец, сколько ни рыпайся, как высоко ни прыгай. Зацепляет не слушающимися пальцами ворот куртки мертвого изгоя и волочит к тем, кому сегодня не повезло точно так же. Подошвы ботинок скользят по мокрому снегу, и приходится тащить обеими руками и упираться ногами, чтобы чувствовать твердую землю. Он вздрагивает, когда ладонь Бешеного опускается на его плечо, сжимает. — Брось это дело, Бес. Им уже все равно. Не трать силы на мертвых, если еще есть возможность помочь живым, — тихо говорит он, пристально вглядываясь в лицо Рыжего. У Рыжего пересыхает во рту, когда он поднимает подбородок, и они встречаются взглядами. Что за ненормальная чертовщина с ним творится. От простых прикосновений размазывает, как свежий асфальт размазывается по земле горячим пластом. Хочется схватить за грудки и прижать к себе, спрятать лицо в изгибе перепачканной шеи и зарычать сквозь зубы, выкричать, выдавить из себя все, что перемалывает изнутри на фарш. — Пойдем, — добавляет Бешеный еще тише. Куда пойдем, черт подери? Что нам делать, а? Что, блять, делать, когда земля горит под ногами, а небеса грозятся обрушиться на голову в любую секунду? Он ощущает взгляды Змея и Титана, но ему стремно посмотреть в их сторону. Рыжий без понятия, как они с Бешеным выглядят со стороны. Ему глубоко похуй, если честно. Иначе бы он напрягся, потому что не позволено изгоям противостоящих отрядов вот так прикасаться друг к другу, если это не махач. И Рыжий подумывает втащить Бешеному за то, что делает с ним, за то, что подставляет сейчас на глазах Змея и Титана, а его репутация невъебенного добытчика летит к чертям, стоит Бешеному прикоснуться к нему хоть пальцем. Ненавидит ублюдка. Так сильно ненавидит, аж сил нет. Скулы сводит от бешенства, а в грудной клетке сжимается от бессилия. Поздно трепыхаться, рыбка, если тебя уже выбросило на ледяную сушу. И он набирается смелости перевести взгляд на Змея. Стискивает зубы, задирает подбородок. Ну и хули теперь-то? Видел все, понял. Ложиться, чтобы закапывал, или как? Рыжему абсолютно насрать, какой приговор вынесет ему Змей. Вряд ли командующий простил ему все угрозы прикончить его, и сейчас у него появился реальный шанс избавиться от него одним махом. Рыжему же проще. Самому вырваться из замкнутого круга кишка тонка, так что давай, подсоби, Змей, по старой дружбе. Змей прищуривает желтые глаза, смотрит, как кобра, затаившаяся для того, чтобы укусить жертву в наиболее подходящий момент. Кочует взглядом от Бешеного к Рыжему, и в его мозгах явно сейчас одна мысль сменяется другой, а потом качает головой, усмехается. — Пригласишь в свое жилище, Титан? Или так и будем топтаться на пороге? Рыжий недоверчиво хмурится. Пощадил? Или отсрочил казнь до более выгодных времен? Жаль, что нельзя вскрыть Змею черепушку и понять, о чем он думает, чтобы хоть примерно знать, к чему следует быть готовым. Титан скользит по ним странным взглядом, поджимает губы в прямую линию, но все же кивает. — Пойдем. Рыжий дождаться не может, когда эти двое уже свалят в бункер. А потом, стоит тяжелой двери скрипнуть петлями, остервенело разворачивается волчком и пихает Бешеного в плечи. Но, сука, какая издевка судьбы, ему не хватает сил даже сдвинуть его с места. — Жить надоело? — надломлено рычит он, задыхаясь и сжимая кулаки. — Наоборот, — усмехается в угол рта Бешеный. — Очень сильно хочется. У Рыжего пропадают все слова. Ублюдина. Убьет своими руками. Придушит, потому что и ему дышать нормально не дает. Пусть на себе прочувствует, как это — когда кислород застревает где-то в глотке, а сердце лупит агонизирующей судорогой. Рыжий сжимает израненные пальцы на чужих грудках и притягивает к себе, упирается лбом в лоб, давит с упрямством и Бешеный давит в ответ, не желая поступаться. Между их лицами образуется пар от быстрого, резкого дыхания. — Убью к херам, — горячо шепчет Рыжий. Он совсем двинулся. Очевидно, что так. Опасность в затылок дышит, а они как два ебаных эквилибриста, которые вышагивают по шаткому канату над пропастью, сцепленные одной цепью. — Кровь тебе к лицу, — говорит Бешеный, оглаживая его скулы, вылизывая блядским взглядом. — Так ты еще красивей. Как языческий бог. Нифига Бешеный не смыслит в красоте. Рыжий не бог. Рыжему нахер не сдались кровавые жертвы. Богом быть вообще хуево, потому что дети у него те еще неблагодарные ублюдки. — Ненормальный, — говорит хрипло. — Как по мне, более точное определение — помешанный, — шепчет с усмешкой Бешеный, легко бодает лбом. Скользит носом по носу Рыжего, по скуле, по виску, зарывается в волосы. Рыжий закрывает глаза, покрывается чертовыми мурашками. Он чувствует себя выжатым до последней капли, кроши на сухие куски. Ему страшно. Ему охуеть как страшно и хорошо одновременно. Будь проклят Бешеный и день, когда он родился для этого грязного мира.  — Нам конец, — надтреснутым голосом отзывается Рыжий. — Хули прыгать выше своей головы? Ладонь Бешеного опускается ему на затылок, а губы касаются кромки уха, когда он отвечает: — Поживем — увидим. Совсем недолго осталось. Да, с этим Рыжий явно согласен. Недолго им осталось.

***

Рыжий не зависит от вещей. Есть что напялить на себя, чтобы прикрыть жопу — вот и отлично. Однако курткой своей он дорожил. Сколько она видела махачей, сколько пережила с ним зим, сколько раз спасала от холодной смерти и ощутимых ранений. Хорошая была вещь. Теперь ею можно только костер разжигать. Рыжий кидает ее в угол небольшой комнатушки, а сверху рванье, которое он еще сегодня с утра называл своей одеждой. Его кожа красная и горит огнем. Еще никогда так отчаянно Рыжий не соскабливал с себя чужую кровь. На нем шмотки Бешеного, его запах. Он как будто заклеймён и помечен как скотина. Дело не в том, что никто из изгоев шестнадцатой не захотел подкинуть ему вещей. Нихуя. Это все загоны Бешеного, который едва ли не силой впихнул ему свое тряпье. Пускай идет к черту со своими странностями. Рыжий, матерясь сквозь зубы, потуже затягивает потертый кожаный ремень, чтобы штаны не упали во время предстоящего махача. В бункере стоит тишина, какая бывает, когда кто-то умирает. Титан расставил часовых и запретил всем спать. Скауты при полной экипировке сидят и ждут. Чего ждут — хрен поймешь. Но лица у них бледные и напряженные. Рыжий хотел присоединиться к ним, терять ему уже все равно нечего. Но Бешеный запретил. Затолкал его в душевую и сказал: Ты согласился. Не думай, что я забыл. Рыжий понятия не имел, что задумал Бешеный, но взгляд его ему не понравился. Совсем. И теперь он стоит и ловит ускользающие с бедер штаны в ожидании чего-то. Птица, блять. Захотел выпорхнуть из гнезда? Лети, будь ты неладен. И не жалуйся потом, если расшибешься в лепешку. Рыжий садится на скрипящую кровать, трет виски, надавливает на них ладонями. Его всего потряхивает. Он не уверен, адреналин это или паника. Вероятней и первое, и второе в одинаковом количестве. Нервная система трещит по швам, даже закалка Центрифугой и Бетоном не помогает. Он ощущает приближающийся пиздец и его трупное дыхание. Жрать почти ничего не осталось, тринадцатый и так долго протянул. И вместо того, чтобы сплотиться против легионеров, изгои уничтожают своих же. Есть ли смысл рвать жопы за тех, кто в любой момент способен вогнать нож тебе в спину? — Готов? Бешеный проскальзывает в комнату незаметной, гибкой тенью. Рыжий вздрагивает и поднимает на него глаза. — К чему? — спрашивает сипло. — Дело одно есть, — уклончиво отвечает Бешеный, прислонившись плечом к дверному косяку. Рыжий слышит тихий гул голосов через приоткрывшийся проем. Скауты о чем-то взволнованно переговариваются. У Рыжего тоже сердце взволнованным моторчиком трепыхается в груди от жалящего предвкушения. — Поможешь мне? — Сам не справишься? — огрызается Рыжий на автомате. Потирает холодные ладони, упирается локтями в бедра и вскидывает подбородок. Жутко неудобно смотреть на Бешеного вот так — снизу-вверх, аж шея ноет, но Рыжий не двигается с места как каменная статуя. — Без тебя — нет, — говорит Бешеный. Он выглядит спокойным. Это странно в сложившейся ситуации. Что происходит у него в башке, а? — Что за дело? Бешеный выравнивается, складывает руки на груди. Высокая все-таки громадина. Плечи широкие, покатые. Ключицы под бледной кожей напоминают раскинутые в полете крылья птицы. И здесь эти пернатые уроды. Рыжий сухо сглатывает и мажет быстрым взглядом по напряженной линии челюсти, выступающему кадыку, гладкой коже шеи. Кончики пальцев покалывает, потому что внезапно хочется прикоснуться, погладить широко и сильно, чтобы захватить побольше кожи, а затем сжать в объятиях, ощупать, облапать тугие, крепкие мышцы. Рыжий стискивает зудящие от фантомных прикосновений ладони в кулаки и перехватывает потемневший взгляд Бешеного. Частота сердечного пульса зашкаливает за все допустимые нормы. — Титан попросил привести остальных изгоев из отстойника, — на удивление ровным голосом отзывается Бешеный. Рыжий фыркает, качает головой. А внутри совсем тревожно становится, холодком отдает. Значит, намечается что-то действительно серьезное. Не сегодня-завтра решится судьба изгоев Центрифуги и Рыжего в том числе. — А я тебе зачем? Самому страшно идти? — С тобой интересней. Змей думает так же. Можешь сам у него спросить. Это он предложил отправить тебя вместе со мной. Желудок будто колючей проволокой стягивает. Змей предложил? Не станет он Рыжего отправлять куда попало без веских на то причин. Решил все-таки покончить с ним или перед Титаном выслуживается? Рыжий хмурится. Бешеный остается невозмутимым, а глаза — непроницаемыми, как под толстым слоем мутного льда. — Не знаю, что у вас с ним за терки, но безопасней тебе находиться вместе со мной, — продолжает Бешеный. — Хочу знать, что тебе ничего не угрожает. Рыжий опять фыркает — раздраженно и зло, но щеки горят огнем совершенно по другой причине. Блядство какое. — Это у кого еще терки. Не я с ним хером мерился. И пыл свой усмири. О своей безопасности я могу позаботиться и сам. Тоже мне, девку нашел. Скажешь еще раз подобное — вломлю по самое не хочу. Он подрывается на ноги и натягивает куртку, висящую на спинке шаткой кровати. Рукава в ней длинные, а с плеч немного сползает, но главное, что теплая, добротная, сносу ей не будет. И еще приятный бонус — черная, крови можно не бояться. И не жалко Бешеному, надо же. Рыжий хрен бы такую годную вещь отдал. — Тебе идет, — хмыкает Бешеный, пряча усмешку. Мудила. — Пошли крыс твоих ловить, — недовольно ворчит Рыжий. Но все же позволяет Бешеному на секунду прижаться к себе в дверном проеме. Хуже, он прижимается в ответ, впаиваясь боком в его бок, и шею и затылок обжигает жаром. Неужели мир окончательно сошел с ума? Однако, кажется, этот мир таким бракованным и родился.

***

Снежная корка хрустит под ногами, как крошки засохшего хлеба. Бункер шестнадцатых со скаутами при полной боевой экипировке остался далеко позади. Рыжий и Бешеный шагают узкой улочкой, их окружают разрушенные дома, напоминающие поверженных великанов с выбитыми глазами-окнами и гнилыми ртами-дверями. Их трупы выгрызает из темноты свет ярко-желтой луны, подвешенной на черном полиэтиленовом небе. Обычно Рыжий не любит морозы, потому что много его изгоев в такие холода отмораживают себе пальцы на ногах и лица, и потом эти почерневшие пальцы воняют на весь бункер, а с лиц слезает шкура, оголяющая лоснящийся розово-бордовый слой. Но иногда мороз пахнет приятно — колючим льдом и свежим воздухом, полным снежного инея, и этот запах перебивает запах железа и серы. Рыжему почти не холодно, несмотря на собачий холод. А ногам даже слегка жарко, потому что они идут быстро, а под ними громко скрипит ковер из снега. Бешеный натянул капюшон по самый нос, и Рыжему не видно его лица. Не то чтобы ему постоянно хотелось пялиться на его самоуверенную рожу. Нет. Рыжий хотел видеть выражение его лица и пусть примерно, но догадываться, что у того сейчас на уме. Но Бешеный идет молча, спрятав руки в карманы, а глаза — под капюшоном, и Рыжий все меньше понимает, что происходит. Особенно, когда Бешеный сворачивает в улочку, которая точно не приведет их к отстойникам. Каждый изгой знает Центрифугу как своих пять пальцев. Не мог Бешеный случайно перепутать, просто — не мог. Рыжий на всякий случай осматривается, но улочки пустые и сравнительно тихие. Он делает несколько шагов вслед за Бешеным и все же спрашивает: — Дорогу забыл, изгой? Чуйка, его верная помощница, как всегда мигает красной лампочкой, предчувствуя, что все идет наперекосяк. Рыжего бьет легкий мандраж. Он снова вертит головой по сторонам, а под холодной кожей от раздражения проступают желваки. И когда Рыжий опять находит взглядом Бешеного, то непонимающе хмурится. Тот садится на корточки возле горки битого кирпича и достает заледенелые пальцы из карманов, чтобы стянуть капюшон. Волосы у него взъерошены, и пряди неровно падают на лоб. Бешеный невнимательно приглаживает их ладонью, а затем принимается разбирать горку из кирпичей. Только сейчас Рыжий понимает, что они лежат здесь не после обвала. Кто-то соорудил горку вручную, стянув неровные куски кирпича в одно место. — Поделиться своими планами не хочешь? Голос Рыжего звучит чересчур громко. Он злится, потому что нихера не понимает. Бешеный поднимает на него темные глаза и заглядывает за плечо. Рыжий и сам инстинктивно оглядывается. Идиот. Совсем башку отбило. Он скрипит зубами и сокращает расстояние между ними. — Ты говорил, мы идем в отстойники, — шипит Рыжий у него над головой. Тебя наебали, Бес, что не понятно. Возможно, Бешеный то и делал, что наебывал все это время, а ты повелся, как последний ведь повелся. Бешеный ничего не отвечает, продолжает разбирать эти гребаные кирпичи. Все ладони его в рыжей стружке, кое-где сбил пальцы. Рыжий шумно выдыхает, хмыкает и разворачивается, чтобы уходить. Но Бешеный нагоняет, и его ладонь тяжело опускается на плечо, а пальцы впиваются в кожу до боли, и плевать на толстый синтепоновый слой. Он разворачивает его силой к себе, собирает в горсть куртку на груди, нависая над Рыжим. — Ты ответил «да», Бес. Неужели слова на ветер бросаешь? Бешеный прожигает его упрямым взглядом, смотрит сквозь кожу и кости, черт подери. А вот Рыжий нихера увидеть не может. Ощущение, что в бетонную стену со всего размаха башкой долбится, а на этой стене и трещинки не появилось, лишь мелкая пыль осела на носки берцев. — Не бросаю, — цедит Рыжий сквозь зубы, удерживая желание ебнуть со всей дури лбом по лбу, чтобы до черных кругов под веками. На губах Бешеного мелькает усталая улыбка. Он гладит Рыжего по затылку пыльной ладонью. У него ласковые пальцы, но холодный взгляд, холоднее, блять, арктических пустынь, покрытых ледниками и обломками камней. Об один из таких обломков Рыжий обязательно расшибет голову. — Тогда время твоего первого полета настало. Почисти крылышки, малыш, мы взлетаем. Он снова усмехается и отпускает Рыжего. Поправляет его скомканную куртку, невзначай ерошит волосы на затылке. А на Рыжего паника накатывает жаркими волнами. Мы взлетаем. Бешеный хочет уйти. Сегодня. Сейчас, в сию же секунду, ебись оно все. — Почему раньше не сказал? — саднящим голосом интересуется Рыжий. — А ты бы пошел? — в лоб спрашивает Бешеный. Рыжий не хочет отвечать на этот вопрос, потому что и сам не до конца уверен в своем ответе. — Другого шанса не будет, — говорит дальше Бешеный. И тогда Рыжему бросается в глаза рюкзак, болтающийся на его плече. Очень похожий на тот, в котором он принес провизию, когда тринадцатый умирал от голода. Вот, что Бешеный прятал в кирпичах. Он спланировал все заранее. Готовился, а Рыжему ни слухом-ни духом: потащил за собой и даже шанса передумать не дал. Он знал, что Рыжий может отказаться и пойти на попятную. Знал, потому и подпер под стенку. Хитрый и расчетливый сукин сын. — Республика вот-вот пришлет легионеров. Нам нужно поджидать под воротами. Когда привозят провизию, она снимает напряжение на пять минут. В этот раз снимет на пятнадцать, но нам все равно не хватит времени, чтобы добраться от бункера. У Рыжего в черепной коробке звенит. Он трет лоб ледяными пальцами, не до конца веря, что все происходит на самом деле. Рыжий собирается свалить из Центрифуги. Свалить с Бешеным, который знает о таких мутках легионеров, о каких знает не каждый изгой. — Откуда просек? — Не имеет значения, — резко отвечает Бешеный. — Нам нужно идти. — Если хочешь, чтобы я пошел с тобой, у меня должна быть уверенность, что ты не сдашь меня легионерам, выменяв на свою шкуру. Бешеный тяжело выдыхает, раздувая ноздри. — Ладно. Что конкретно тебя интересует? — Откуда знаешь про ворота? — Полезные знакомства. Такой ответ тебя устроит? Рыжий смотрит и не осознает, кто же сейчас стоит перед ним. Темная лошадка, которая появилась из ниоткуда. Он не видел ни единого его махача, слышал только в общих чертах, что есть такой вот Бешеный, брат того самого Титана. А тут он объявился. Неожиданно так, словно из другого мира запорхнул к ним на огонек. И сразу на махач с Рыжим, которого сумел уделать так легко, как ни один добытчик не мог. Взгляд опять опускается на рюкзак. Рыжего будто молниями хуячит в каждый позвонок. — Как давно этот рюкзак лежит здесь? Бешеный меняется в лице. Становится мрачнее, черты лица обостряются и глубокие тени ложатся во впадины под скулами. — Это так важно? — Не было бы — не спрашивал. Бешеный сжимает переносицу, фыркает и качает головой. — Тебе так необходимо докопаться до сути? — А есть до чего докапываться? Напряжение опутывает воздух вокруг них липкой паутиной. Сердце Рыжего качает в груди кровь так быстро, как водонапорная помпа. Кровь стучит у него где-то в висках, и башка раскалывается от мыслей. Какой же ты тупой, Рыжий. Как же мало нужно было, чтобы обвести тебя вокруг пальца. — Рюкзак лежит здесь с того дня, когда ты победил меня в махаче? — глухо спрашивает Рыжий. И это прямое попадание в точку. Конечно же. Шестнадцатый не стал бы рвать и метать, если бы пропало лишь немного провизии. И будто в доказательство его мыслям, у Бешеного сверкают холодной сталью глаза и напрягаются желваки. Но видно, что он не собирается отвечать, позволяя Рыжему додумать самому. Поздно ты начал шевелить извилинами, слишком поздно. Это как делать массаж сердца мертвецу. — Вот, что ты имел в виду под «мне нравится, как ты на меня смотришь». Ты увидел, что я повелся на тебя. Увидел — и решил вытянуть из этого свою пользу. — А вот здесь ты не прав, Бес. Я заметил тебя гораздо раньше. Это ты не замечал меня в окружающей толпе. Я был там, когда чертов Кирпич оставил тебе этот шрам. Он ведет кончиками пальцев по скуле, и Рыжий дергается, однако не отступает далеко. Бешеный тянет угол рта в усмешке. Но стирает ее так же внезапно, вновь становясь серьезным. — Знаешь, что я увидел в тебе на самом деле? Мне хватило всего одного взгляда, чтобы понять. Мы с тобой зеркальное отражение друг друга. Вот, что я увидел. Нам с тобой по пути, желательно подальше из этого ебаного ада. Мы выбрали друг друга, Бес, потому что ты почувствовал то же самое по отношению ко мне. Рыжий изломано усмехается, хотя тошно так, что не до сраных усмешек. — Ты использовал меня, блять. Использовал, как текущую по тебе девку. — А ты использовал меня, — ровно отзывается Бешеный. — Все по-честному. Все по-честному. А был ли Бешеный хоть капельку с ним честен? Но какие претензии, Бес, если ты вмазался в него по самую макушку и ни о какой хуевой честности и не просил? — Зато я не устраивал кровавую бойню, чтобы сбежать. На один короткий миг Рыжему кажется, что Бешеный сейчас его ударит. Но он и пальцем не шевелит. — Я не хотел, чтобы пострадало так много изгоев. Если честно, я рассчитывал, что все закончится одним махачем. Думал, Республика побоится повторения. Но надо смотреть правде в глаза. Республике насрать на нас, иначе почему она не вмешалась до сих пор? Возможно, ей просто надоело нянчиться с нами, и она решила позволить нам перебить друг друга, чтобы самой не марать руки. Возможно, она ждет, пока мы ослабнем, чтобы без лишних проблем подавить бунт. Никто не пойдет в клетку к разъяренному тигру, пока он может вцепиться в глотку. — Плевать на Республику, — рыком перебивает Рыжий. — Это изгои сейчас рвут друг другу глотки. Ты запустил чертов механизм. Спокойствие Бешеного осыпается трухой. Он тоже начинает злиться. — Чем запустил? Тем, что поделился с твоим отрядом едой, чтобы вы не умерли от голода? — Ты сделал это, чтобы настроить один отряд против другого. — Я сделал это, чтобы привлечь внимание Республики. Я не собирался устраивать бойню. Не будь наивен, Бес. Изгои начали истреблять друг друга по собственной инициативе. Слышал про эффект бабочки? Рюкзак с провизией лишь мелкая деталь, которая повлекла за собой все остальное. И знаешь, почему повлекла? Изгои только и ждали, чтобы сцепиться между собой. Все мы зверье, живущее на голых инстинктах. Нас не учили по-другому, мы, черт подери, не знаем, что вообще можно — по-другому. Вини не меня, Бес. Вини Республику, она сделала нас такими. Мы ее бракованные дети, которых она изолировала, отрезала от всего мира, как отрезают руку, сожранную гангреной. Республика все начала, Республика все закончит. Тебе решать, хочешь ты быть в самом центре смерча или наблюдать за всем со стороны. Рыжий уже ни черта не хочет. Он чувствует себя вывернутым наизнанку, как белье после стирки. Выжатый, выкрученный, будто его в барабане с колючими шайбами крутило несколько суток подряд. Однако, правда в том, что в этом барабане Рыжего крутило несколько лет. Бешеный прав. Изгои не знают другой жизни, и Рыжий не знает. Может, проще броситься в центр этого смерча с головой и избавиться от всех проблем разом? Что он будет делать за пределами Центрифуги? Рыжий не умеет ничего, кроме как драться и выживать. Просто «жить» он давно разучился. — Ты такой план придумал, таких дел наворотил, чтобы выбраться. Жалко, если даром все. Не зря же кровавую дорожку себе прокладывал. Иди к воротам. Я не сдам тебя, не волнуйся. Все происходит в доли секунды. Вот Рыжий разворачивается, чтобы сваливать — а вот Бешеный толкает его в стену и закрывает ему ладонью рот. Зажимает так сильно, будто челюсть собирается раскрошить в меловую крошку. А потом еще и в дыхалку прописывает, когда Рыжий дергается, чтобы оттолкнуть его от себя и вытрясти из уебка душу. — Тише, — рычит-шепчет Бешеный ему на ухо, вжимая в стену. И тогда Рыжий слышит то, что не услышал раньше. По соседней улочке, в метрах ста от них, стучат об асфальт шаги. Слаженный марш луной отскакивает от голых стен, и от топота многочисленных пар ботинков кровь в жилах стынет. Бешеный вжимается в Рыжего до неприличия тесно, практически заставляя слиться со стеной в единое целое. Он тяжелый и сильный, и пахнет снегом и мылом. Мозг Рыжего считает его конченным ублюдком, который по головам пойдет, но своего добьется. А тело реагирует, вспыхивает, отзывается на грубые прикосновения, и Рыжего снова ведет и с башкой кроет от ощущения раскаленного жара чужого тела. Бешеный смотрит на него предупреждающе чернющими, как смоль, глазами, прижавшись лбом к его лбу. Молчи, — просит он взглядом. — Молчи, потому что если издашь хоть звук — нам крышка. Смерч утянет нас раньше, чем мы успеем моргнуть. Спина Рыжего покрывается липкой испариной. Шаги все не кончаются. Сколько этих тварей там, блять? Он старается лишний раз не дышать, не то что звуки издавать. Рыжий не пугливый малый, но и дураку понятно, что это явно не союзники. И эти «не союзники» направляются в сторону бункера шестнадцатых. Бешеный, очевидно, приходит к такому же выводу, потому что лицо его каменеет, а глаза, наоборот, загораются недобрым огнем. Шаги удаляются, оставляя после себя тяжелую, удушливую тишину. Бешеный медленно отнимает ладонь от его рта, отодвигается и смотрит туда, где совсем недавно прошло целое стадо изгоев. Рыжий не спешит отлепляться от стены. Он переводит дыхание и поворачивает голову в том же направлении. Никого, ушли все. Ушли громить шестнадцатый бункер. Первым приходит в себя Бешеный. У него вообще быстрая реакция на подобную хренотень, это Рыжий тупит непозволительно. Бешеный стягивает рюкзак и впопыхах начинает снова закладывать его обломками кирпича. Рыжий, наконец, отдирает застывшее тело от стены и глазеет на него. — Ты что творишь? — А на что похоже? — запыхавшимся голосом отвечает Бешеный, не прекращая своего занятия. — Ты же собирался уходить. Благородство в жопе заиграло? — раздраженно спрашивает Рыжий, передергивая плечами, чтобы прогнать сковавшее его оцепенение. Бешеный хмыкает, ставя осколок кирпича на самую верхушку, поднимается, вытирая ладони о джинсы. — Благородство не моя стезя. Но в должниках ходить не люблю. Поможем Титану напоследок, а потом уйдем. Кому-то же придется загнать изгоев из отстойников обратно. Пошли, Бес. Посмотрим на смерч вблизи, чтобы ты, наконец, понял, от чего я пытаюсь тебя спасти. Но что-то подсказывает Рыжему, что просто посмотреть на смерч вблизи у них вряд ли получится. Он больше, чем уверен, что они окажутся прямиком внутри его бьющегося сердца.