Изгой

Перед громким выстрелом всегда наступает тишина. Плотная такая тишина, которая давит на уши и будто бы скручивает барабанные перепонки в рулоны. В Центрифуге сигареты скручивают точно таким же тугим рулоном, а потом набивают горьким табаком. Республика не привозит им сигареты, которые курят местные, законопослушные граждане. Таким ублюдкам, как Рыжий, только самокрутки ваять и травить легкие смогом, черной смолой оседающим на легких. Но дело не в сигаретах. Дело в тишине, которая обязательно предшествует буре. Вот ты стоишь на краю крыши, небо разливается у тебя над головой оранжево-красной лавой, а где-то внизу скаут противостоящего отряда проламывает подошвой берца череп часовому. И все это происходит тихо. Тишина для того и существует, чтобы усыпить бдительность. Тишина — это самое мощное наебалово в Центрифуге. Потому что в Центрифуге громко даже ночью, потому что Центрифуга — это вечно бьющееся черное сердце. Вот ты стоишь и позволяешь прикусить свой язык почти до крови. Ты стоишь и сам кусаешься, и кажется, что небо должно вот-вот развернуться и поглотить тебя, сожрать со всеми потрохами. Всему есть своя цена. И если тебе сейчас хорошо, то через мгновение должно обязательно стать плохо. Это не Рыжий придумал такие законы. Это все Центрифуга — вечно бьющееся черное сердце. Вот ты стоишь, и тебя обнимают до хруста ребер, и ты впервые, блять, за всю свою недолгую жизнь чувствуешь себя живым человеком, а не коровой, заклейменной на убой. Ты не кусок мяса. Ты — запутанный клубок чувств, ты оголенные провода, ты пульсирующий, всепоглощающий жар. Но всему есть своя цена, и Рыжий знает это. А еще он знает, что тишина — самое мощное наебалово. Что за тишиной всегда приходит буря. И на Центрифугу она обрушивается звоном разбитого стекла и визгом арматуры. Она ломает кости и выбивает зубы, она рвет сухожилия и перекусывает яремные вены. Мясорубка из частей тел, безумно вращающая своими лопастями. Бешеный первым слышит бурю. Эта буря сейчас разрушает его отряд. Если ты в курсе, какая хуйня творится вокруг, ты должен защищать свой бункер так, чтобы ни одна гнида не подобралась. Ты должен облепить его вооруженными скаутами и спрятать всех девок и мальков на нейтральных отстойниках. Лично Рыжий так бы и поступил. Он думает об этом, спускаясь по лестнице, преодолевая по три ступеньки за раз. Соскальзывает с последней, но Бешеный ловит за шкирку, притягивает к себе, обнимая за плечи. Рыжего накрывает теплом — аномальным и почти эфемерным. Рыжего накрывает воспоминаниями — и щеки горят, когда он смотрит Бешеному куда-то под линию челюсти. Но Бешеный отодвигает от себя так же внезапно, осматривается по сторонам. Рыжий резко выдыхает и хмурится, одергивая сбившуюся куртку. Взгляд у Бешеного истинно хищный, и желваки проступают так, будто вот-вот пробьют бледную кожу. — Иди за мной, выведу через черный ход, если эти уроды не оцепили и его тоже. Там через пустырь недалеко, к своему отряду доберешься в считанные минуты. — Думаешь, удеру как пес, трусливо поджавший хвост? — раздраженно спрашивает Рыжий. Бешеный смотрит на него неестественно спокойно, даже не моргает. Когда Рыжий пялится на него в ответ, у него возникает стойкое ощущение, что глаза Бешеного не подходят его лицу. Слишком неживые для того, кто так отчаянно хочет жить. — Думаю, что у тебя нет выбора, — говорит Бешеный. Да посрать мне, что ты там думаешь. — Заберу своих и уйду, об этом можешь не волноваться, — парирует Рыжий. — За вас жопу рвать не стану. Бешеный хмыкает и холодно усмехается, окидывая его взглядом с головы до ног. — Странно. А по-моему твой командующий пришел именно по этой причине. Рыжий скрипит зубами. — У нас с командующим разные приоритеты. — Что ж ты такой упрямый, малыш, — цокает языком Бешеный, тяжело вздыхая. — Твой бы энтузиазм, да в правильное русло. — Огребешь за малыша. И со своим энтузиазмом я как-нибудь сам разберусь… Слова пропадают, стоит Бешеному сделать шаг. Еще один, еще и еще. Рыжий упирается в стену, стискивая челюсти, пытаясь угомонить сумасшедше бьющееся за ребрами сердце. Оно так колотится перед каждым махачем, а еще тогда, когда этот ублюдок оказывается непозволительно близко. Бешеный нависает монолитной стеной, упирается ладонями у него над головой, заключая в капкан, из которого если и выбраться — то только без головы. — На крыше ты был более отзывчивым, — глухо произносит Бешеный, скользя по его лицу долгим взглядом. — Завались, — огрызается Рыжий, тяжело дыша приоткрытым ртом. — Никак не угомонишься, я смотрю. Я не навредить тебе хочу, а помочь, — говорит Бешеный еще тише. Он смотрит на губы Рыжего, и внутри все кипит горячей смолой. — Себе помоги. — Как раз этим и занимаюсь, — фыркает Бешеный, а затем снова становится серьезным. Хмурит брови, упирается лбом в лоб Рыжего. — Не хочу, чтобы ты пострадал. Рыжий желает отвернуться, черт подери, но тело не слушается. Желает дать Бешеному в ебало за то, что наизнанку его своими словами выворачивает. — А если я скажу, что не хочу, чтобы пострадал ты? — с вызовом спрашивает он, чтобы голос не дрогнул. Что за ебала, господи. Бешеный сканирует его прямым взглядом темно-серых глаз, а затем уверенно говорит: — Ты солжешь. И Рыжий ничего не может предъявить ему. Правда в том, что если бы кто-то из изгоев подрезал Бешеного, он бы избавился от проблемы, которая трахает его мозг денно и нощно. Правда в том, что он бы после этому изгою кишки сам выпустил. Потому что если кто и угробит Бешеного, то только он лично. — Тогда если мы во всем разобрались, может, пойдем вытаскивать наших изгоев из жопы? Или будем и дальше пиздеть впустую? — Рыжий задирает подбородок, и это становится его главной ошибкой. Расстояние между лицами сокращается еще сильнее. Зрачки в глазах Бешеного расширяются, как у волка, почуявшего кровь. У Рыжего пересыхает в глотке, но хрен он пойдет на попятную. Он дергается, сжимая кулаки, когда ладонь Бешеного вдруг опускается. — Упрямый, да еще и шуганный, — усмехается Бешеный, словно Рыжий глупая малолетка. Это выводит из себя моментально. — Люди касаются друг друга не всегда с целью причинить боль. — Если ты пацан, то лишь для этого, — щетинится Рыжий, пока сердце барабанит где-то в глотке. Он пытается сухо сглотнуть его обратно — безуспешно. Бешеный опять растягивает губы в плутоватой усмешке, а затем подносит пальцы к его лицу. Рыжий вжимается в стену, если бы мог — врос бы в эту сраную железку и служил бы интерьером в бункере шестнадцатых. Но большой палец все равно опускается на нижнюю губу, ведет с нажимом, будто стирает кровь. Прикосновение горячее и шершавое, у Рыжего кишки узлами завязываются. — Доверять — это не смертельно. Еще как. Доверие в Центрифуге такое же редкое явление, как чистый воздух или питьевая вода. Скорее миф, нежели реальность. Доверять изгою противостоящего отряда — смертельно вдвойне. Но Рыжий не успевает ничего ответить на этот счет. Бешеный вскользь гладит его по губе, а затем отталкивается от стены. Рыжему даже легче дышать становится. Бешеный поворачивается спиной, слегка ведет головой вбок, предоставляя разглядывать прямой профиль. — Пойдем искать твоих. А по дороге можем показать уродам, что бывает, если гадить на чужой территории. Такой расклад устраивает Рыжего. Кулаки так и чешутся. Совсем обнаглели. Если такое на корню не задавить — и похуй, что Рыжий словами Змея сейчас говорит — Республика Центрифугу с землей сравняет. Кстати, о Змее. Рыжий надеется, что он успел удрать, чтобы предупредить собственный отряд. Без командующего скауты превращаются в тупое стадо, которое разбежится кто-куда при малейшей опасности, бросив девок и мальков на растерзание. У Рыжего гадко сжимается в грудине, когда он думает об этом. Но помочь им сейчас все равно не может. Надо найти Чжаня и Молнию и уебывать отсюда, куда глаза глядят. А Бешеный как-то сам разберется. Рыжий незаметно косится в его сторону, когда они синхронно шагают по коридору. Выживи, мудак, мы с тобой еще не до конца разобрались. Убить тебя имею право только я. Чем ближе они подходят к выходу из бункера, тем громче слышны звуки махача, и тем мрачнее становится Бешеный. Он сосредоточенный и погруженный в свои мысли, Рыжего дрожь бьет, настолько у него непроницаемое лицо. Хрен разберешь, что у него на уме. Рыжего всегда пугали изгои, по лицу которых невозможно прочесть их мысли. Такие изгои опасны, такие изгои пустят тебя на пушечное мясо и глазом не моргнут. Бешеный действительно выводит его через черный ход, потому что ни кроватей, ни девок, ни мальков Рыжий не видит. Зато видит двери нараспашку и сцепившихся за проемом изгоев, которые напоминают большой алый снежный ком, из которого тут и там торчат человеческие лица, руки и ноги. Рыжий стискивает кулаки и рвется было в самую гущу, но Бешеный дергает к себе, они оказываются лицом к лицу. Шум стоит невероятный, отовсюду слышны крики и маты, кто-то размазывает кровавые сопли, кто-то — соперника по асфальту. Кровь от адреналина гудит в жилах, и отчего-то хочется вцепиться в Бешеного, сжать в кулаке волосы на затылке и засосать, как в последний раз. Возможно потому, что этот раз может действительно стать последним. Возможно потому, что Бешеный точно такой же ебнутый, и глаза его блестят от азарта и жажды крови. — Выживи, Бес, у меня на тебя еще огромные планы, — говорит он, обхватывая его лицо грубо ладонями, впиваясь пальцами, вылизывая взглядом губы, нос, скулы. — И ты не вздумай подохнуть, — хрипит Рыжий, сжимая его запястья так, чтобы отвалились к херам. Бешеный широко ухмыляется, сумасшедший ублюдок. Рыжий смотрит на его рот и подается вперед. Ныряет ладонью за затылок, хватает волосы, сжимает в кулак и тянет к себе. Но Бешеный останавливает, на его губах эта дурацкая надменная ухмылка; а у Рыжего круги перед глазами плывут, и колени подкашиваются, так хочется запустить язык в рот этой сволочи и ощутить влажность, и горячее сопротивление языка, и зубы, прикусывающие до терпкой крови. — Будь осторожен, — шепчет Бешеный ему в губы и отталкивает от себя. И пока Рыжий восстанавливает равновесие, он первым несется в самый центр побоища. Больной уебок. Рыжий криво усмехается и мчит вслед за ним. Нужно проследить, чтобы никто не добрался к Бешеному раньше него.

***

Почему поток изгоев никогда не заканчивается? Клиф — легионер, который не брезгует трахать изгоев, очевидно, находя в этом какое-то экстремальное и извращенное удовольствие — говорит по этому поводу вот что: — Вы как тараканы. Стоит подошвой ботинка прихлопнуть десять, на смену им всегда придет двадцать. Не потому что вы такие смелые. А потому, что вы настолько тупые, что никак понять не в состоянии, что вам нас не победить. Республика — титановая подошва, а вы — мелкие насекомые. Но недолго вам плодиться. Закроем всех в Центрифуге, сами себя пережрете. В чем-то он прав, думает Рыжий. Изгои сами себя пережрут. Это тупо — пытаться выбраться по горе трупов наверх, если и тебе уготована участь стать частью этой горы рано или поздно. Рыжему заливает кровью правый глаз. Он грубо вытирает его засаленным рукавом, ресницы слипаются и торчат, как еловые ветки. Алый снежный ком теперь напоминает утрамбованный асфальт, из которого пробилась трава в виде человеческих лиц и частей тел. Его всего трясет от ярости и адреналина, а еще гадкой паники. Рыжему так противно смотреть на все это, что он едва удерживает рвотные позывы. Он многое видел. Когда ты добытчик, то должен быть готов ко всякой разной херне. И кровь уже не пугает, и вывороченные глазницы, и кости, выглядывающие из распоротой кожи. Но видеть все это в таком количестве — нет, блять, это без Рыжего. На всю жизнь насмотрелся. Да и ради кого драться-то? Чжаня в этой мясорубке все равно не нашел, Молнии кто-то в глаз арматуру засунул, Рыжий даже не видел, кто, чтобы отомстить. А Змея и след простыл. То ли удрал с перепуга, то ли прячется где-то с Титаном вместе. А хули. Не положено командующим кулаками махать, когда скаутов можно отправить прикрыть тылы. Бешеный тоже куда-то исчез, хотя, может, в этой мешанине Рыжий его и не заметит. Такой просто обязан выбраться. Рыжий почему-то не сомневается в этом. А с него довольно. Сыт по горло. Но хрен кто отпустит его отсюда по доброй воле. Рыжий успевает сделать тяжелый шаг — и его сбивают с ног. Он валится на чье-то тело, а сверху на него запрыгивает заляпанное грязью и красным, в дранном шмотье, нечто. Нечто скалится и у него не хватает трех зубов, а десна вспухшие, и дыры в них, как кровоточащие кратеры. Но Рыжий присматривается и понимает, что нечто — это добытчик десятой, кличка у него Краб, потому что ходит он вечно враскоряку, ноги покрутило еще в детстве, витаминов каких-то не хватало или что, хрен его знает, Рыжий не силен в медицине. Вот и искалечило бедолагу. Однако эта бедолага не имела жалости и хуячила по почкам и печени будь здоров, чтобы вывести противника из боевого состояния. А приемчики-то грязные у него не меняются. Рыжий давится желчью, когда Краб поставленным ударом метит ему под печень. Один раз, второй. Перед глазами черные полукружия разрываются, а дышать больно, потому что взобрался и давит коленями на грудак. Сукаааа. Рыжий кашляет кровью и прописывает смазанным в висок. Краб лишь слабо головой трясет, скалится своими дырами-кратерами и что-то говорит. Рыжий не слышит, у него в ушах звенит, что и слова не разберешь. — Отъебись, — разбитыми губами выплевывает Рыжий. Выгибается в пояснице, прицеливается и нетвердой рукой попадает по челюсти. Не сильно, конечно, но и этого хватает, чтобы у Краба лицо под грязью побледнело и хватка ослабла. Рыжему этой небольшой заминки хватает сполна. Он сбрасывает его с себя и подрывается на ноги, а затем добивает носками ботинок, куда удается достать. Бедный Краб в позу эмбриона скручивается и хнычет, как малек. И Рыжий останавливается. Останавливается, задыхаясь и пытаясь перевести дыхание. Пот и кровь противно липнут к лицу, Рыжий хочет умыться, содрать их вместе с кожей. Не удерживается — и его все-таки выворачивает. Сначала насухо, потому что с самого утра не жрал ничего. Потом желчью. Рыжий сплевывает, вытирает рот ладонью со сбитыми в фарш костяшками. Руки дрожат, а черепушка словно ватой набита. Хуево, — думает он, разгибаясь. В таком состоянии его сейчас любой изгой может прикончить. Но Рыжий не уверен, что будет против, если кто-то прекратит сейчас его жалкое существование. Его шатает из стороны в сторону, как флюгер. Рыжий прикрывает глаза и ему слышится шум ветра, он представляет, как соленые морские капли подсыхают на лице, как гладкие камешки впиваются в ступни, как заходящее солнце на голубом светлом небе мажет по лицу последними теплыми лучами. Он не помнит этого, конечно же, лишь знает по рассказам древних. Но отчаянное желание увидеть все это собственными глазами горячим сгустком пульсирует за ребрами. И Рыжий ничего не может сделать с собой. Он открывает глаза, и реальность оглушает. Красное небо давит прессом, а воздух пахнет серой, кровью и морозом. Повсюду, куда ни кинь взгляд, изгои дерутся, уничтожают друг друга, втаптывая в землю. Что вы творите, бляди? Забыли, кто настоящий ваш враг? Остановитесь! Рыжему будто открыли глаза. Словно он был слеп почти с самого рождения, а начал видеть только сейчас. Грязь эту, гнилье, сумасшествие — больное и отчаянное. Он опять сплевывает горечь, но она никуда не исчезает. Странное прозрение для того, кто ничего не знает, кроме жизни в Центрифуге, да, Бес? И жил бы Рыжий так и дальше, ничего не видя и не подозревая, если бы не появился он, если бы силой не распахнул глаза, не ебнул со всей дури по башке, чтобы мозги встали на место. Рыжий ненавидит его за это. Ненавидит и желает, чтобы он действительно сдох, чтобы места от него живого не осталось. Но Бешеный — живучая мразь. Рыжему ли это не знать. — Со мной пошли. Он почти не удивляется, когда Бешеный оказывается рядом, словно из-под земли вырастает, просачивается сквозь бетон из своего сраного пекла. — Никуда я с тобой не пойду, — слабо отбивается Рыжий. Сил никаких нет. Краб все хнычет и хнычет в ногах. Противно, блять. Как же все противно и осточертело. Бешеный рывком притягивает к себе, ладонями стискивает лицо, в глаза заглядывает. Челюсти сжимает, и губы превращаются в бледную ломаную линию. Сегодня ему прилетело неслабо. Кончился фарт, что ли? Рыжий подумал бы об этом со злорадством, но как-то плевать. И на вспухшую скулу, и на разбитый нос, кровь из-под которого размазал по губам и щекам. — Прибьют же к чертям, — сердито шипит Бешеный. — Пошли, говорю. — Ну и похуй. Зрачки в радужках Бешеного сужаются, и сам он прищуривается, двигает желваками. — Камикадзе, блять, — говорит. И Рыжий оклематься не успевает, а его уже за шиворот тащат прочь. Он не отбивается. Без разницы, куда Бешеный ведет. Вряд ли им дадут уйти на своих двоих. Но у Бешеного получается, Рыжий без понятия — как. Они протискиваются сквозь толпу, как тесто сквозь терку, и все настолько заняты тем, чтобы расквашивать рожи, что пропускают их. Пиздец. Хочешь сдохнуть — а тебе и этого нормально сделать не дают. Рыжий все же совершает попытки нарваться на кулаки, потому что есть у него чувство, что если пойдет сейчас за Бешеным, тогда все — пиши-пропало. Не вернется он к старой жизни, а что делать с новой, он пока не определился. Да и нужна ли она, эта новая. Но Бешеный всех его возможных обидчиков раскладывает, как мясо по разделочной доске. И тащит, тащит за собой, как овцу на заклание. Уводит обратно в бункер и запихивает в тесную комнатушку. Дергает щеколдой, и с этим громким «клац» вся жизнь Рыжего катится в тартарары. — Своих бросил, чтобы чужого изгоя спасти? — спрашивает Рыжий, безразлично привалившись спиной к стене. Комната абсолютно пустая, лишь стены голые. Как в жестяном гробу оказались. Бешеный прислушивается возле двери, не пошел ли кто за ними. Вытирает рукой кровь, льющуюся из носа, и такой вот весь избитый и помятый, он выглядит почти как живой человек. Но он поворачивается, и Рыжий может опять созерцать его глаза. Глаза нежильца, который отчаянно хочет жить. Что за парадокс. — Ты мне не чужой, — отвечает серьезно Бешеный. Рыжий кисло хмыкает. — Родной, что ли? Родной тебе Титан, но, смотрю, не сильно он спешит тебя спасать. Пытается задеть, ясное дело. Выстроить между ними стену размером под самое небо кажется единственно возможным вариантом избежать исхода, который их обоих ожидает. — Титан вместе со Змеем увел слабых в твой отряд. Они собирают скаутов, чтобы вернуться сюда и разгромить десятый. Слабых. Вот как он мальков и девок называет. Вечно хочет выделиться и выпендриться. Ты такой же изгой, как и мы. Но правда в том, что нет, не такой. — Я бы на твоем месте не стал так сильно доверять Змею. Он ищет лишь свою выгоду и прикрывает лишь свою задницу. — Кто сказал, что я доверяю? Рыжий хочет отвернуться, стоит им встретиться взглядами. Глаза Бешеного как адские магниты. Попался один раз — не сможешь отвести взгляд до тех пор, пока он не позволит. И сейчас Бешеный хочет, чтобы Рыжий смотрел. — Когда увидел тебя на отстойниках в ту ночь, решил, что ты собрался угробить себя раньше времени. Я думал, что ошибся в тебе. — Видимо, не ошибся, — огрызается Рыжий, сжимая кулаки. Костяшки вспыхивают болью, но ему насрать. — Не ошибся, — уверенно качает головой Бешеный и усмехается. — Ты запутался. Тебе страшно. И знаешь, почему? Рыжий фыркает, трет переносицу. Он злится, но это перманентное состояние, когда Бешеный находится так близко. Злость и непонятный трепет, а еще паника, много паники. Рыжему не было так стремно ни разу за всю жизнь. — Просвети меня, мать твою, — цедит сквозь сжатые зубы. Бешеный стирает с губ усмешку. Приваливается к двери, сложив руки на груди. И отвечает, удерживая взгляд Рыжего: — Тебе страшно, потому что ты не хочешь жить так, как жил раньше. Ты созрел для того, чтобы уйти. Как птенец с неокрепшими крыльями в первый раз вылетает из гнезда без помощи птицы-матери. Но тебе не стоит бояться. Я помогу. Донесу на своих крыльях, если понадобится. Злости остается все меньше, а вот паника все нарастает. Но Рыжий намерен не сдаваться до последнего. И дело тут не в ебаных птицах, которых он даже не помнит, черт подери. Дело в том, что ему страшно шагнуть за Бешеным в пропасть, потому что дороги назад не будет. Однако, если посмотреть с другой стороны: дороги куда? В этот ад? Где изгои раздирают других изгоев на части? Где нет ни жизни, ни будущего. Вечный день сурка, который ты проживаешь-проживаешь-проживаешь в ожидании скорой кончины. — По пути со своих крыльев не сбросишь, птица? — скалится Рыжий. У него бешено стучит сердце. Так, будто еще несколько ударов — и сердечная мышца сотрется до зияющих дыр. Бешеный отвечает кривой усмешкой. — Сам буду падать, но тебя донесу. — Так сильно не чужой? — спрашивает Рыжий, не понимая — а нахера. Ухмылка заклинивает тиком. Бешеный вдруг выравнивается, шагает навстречу. Рыжий не двигается с места. Они словно прошли определенный Рубикон. Если бы Бешеный хотел навредить — он бы навредил. Люди касаются друг друга не всегда с целью причинить боль. Рыжему все еще трудно в это поверить. Хуже — он осознает, почему лично хотел разобраться с Бешеным. Он не причинит ему вред, и не мог бы причинить в принципе, потому что Бешеный — его билет на волю. До Рыжего долго доходила эта истина, или он просто упорно закрывал на нее глаза. — А ты сам как думаешь? — вкрадчиво спрашивает Бешеный, поглядывая из-под своих блядски-опущенных смольных ресниц. У Рыжего екает за ребрами. Он придает лицу раздосадованный вид, парируя: — Думаю, что ты тронулся, раз собрался удрать из Центрифуги живьем. — Мы, — спокойно поправляет Бешеный. — Что «мы»? — хмурится Рыжий. — Мы удерем вместе. И останемся живыми и невредимыми. После. Всего одно слово, Бес, помнишь? Между ними исчезает еще один метр пространства. Рыжий не стал вжиматься в стену. Спокойно вскидывает подбородок, смотря Бешеному в глаза. С таким выражением лица встречают неизбежность. Ты можешь бегать долго, стирая ноги в кровавые мозоли. Ты можешь крутить Центрифугу, этот ебаный барабан с шипами, впивающимися в твое тело, как хомяк, обнюхавшийся химикатами. Но в конечном итоге все закончится тем, что ты умрешь. И междоусобицы лишь приблизили скорый финал. Республика нагрянет бурей, как нагрянул десятый. Но по сравнению с ней, махач с десятым — это игры в детской песочнице. Идет гигант, который раскрошит их песочные башни, раздавит титановой подошвой. Финишная прямая, Рыжий. На чьей ты стороне? И Рыжий знает ответ. Ему не приходится сильно задумываться, когда он размыкает сухие, покрытые коркой из крови, губы. Кажется, он знал этот ответ еще в тот день, стоило их взглядам встретиться на Бетоне. Ответ: — Да. Он впервые выбирает свою сторону.