Сборник зарисовок с челленджей

Юнхо в своём волчьем облике на волка то и похож не был. Адский пёс, как есть. Жуткий, опасный. И не скажешь же, что щень щенем. Вот посмотришь на него только и мысленно уже напротив его имени ставишь знак равно со словом свирепый. Даже в детстве. А он то ластиться, то играться лез. Даже сам вожак чуть не наделал делов прямиком к себе в портки, когда увидел, что Юнхо к его сынишке Джисону играться полез. Юнхо и без того крупнее других волчат был, а тут ещё страшный такой, будто бы дикий, с глазами красными, а когда пасть свою громадную на другого щенка раскрыл, так вообще чистый ужас во плоти. Ну и что, что только за ухо тяпнуть хотел, как любой другой щенок. Вожаку показалось, что его пасть половину головы его сына откусит, вот и бросился на него, в прыжке оборачиваясь, ободрал правый бок и отшвырнул подальше. Извинялся потом перед его папенькой, но к щенкам Юнхо попросил не подпускать. Юнхо и сам не подошёл бы. Он хоть и был маленьким, но не глупым. Пока не научился человеческий облик держать со двора не показывался. Да и потом как-то детей сторонился, все больше вокруг старших крутился волчком, особенно возле Хонджуна, который в свои четырнадцать уже одним из лучших охотников деревни считался. А лет в десять Юнхо вообще в деревню к медведям напросился, чтоб в ученики к кузнецу пойти. Ведь у волков кузнец помер, учеников не оставив, а до соседних деревень из-за всякой мелочи не побегаешь. Так что вожак сам за него к медведям просить пошёл. Юнхо не возвращался до своей двадцатой весны, как раз к весеннему равноденствию, когда волки по старому обычаю себе пару выбирают. Дней за десять раньше праздника явился. Отскрёб старую кузню от грязи, дом к ней прилегающий вычистил, забор поставил новый, крышу перестелил. Все свободные омеги к кузне за эти дни по несколько десятков раз сходить успели. Джисон тоже раз мимо проходил. По делам шёл, к знахарке, а не променад устроил как остальные. Но лучше б вообще не ходил никуда. Он прекрасно помнил Юнхо. И тогда в детстве ему было совсем не страшно рядом. И стоило бы тогда отцу выйти на пару минут раньше, так он увидел бы, как сам Джисон валял маленького грозного альфу по земле и грыз ему уши, пока тот весело фыркал и подметал хвостом пыль. Но отец вышел позже, и стоило ему увидеть, как уже Юнхо собирается куснуть Джисона в ответ, как их дружбе пришёл конец. Папенька потом долго отца ругал: и за то, что ребёнка покалечил, и за то, что запугал. Ворчал, что теперь Юнхо на Джисона и не посмотрит даже, и замуж не позовёт, а ведь именно такому альфе любимого сына и надо отдавать, чтоб никто даже тяфкнуть в их сторону в голову не пришло. Сам же Джисон к словам папеньки относился скептически. Для него Юнхо был ласковым щенем: большим, неуклюжим и смешным. И как альфу он его не рассматривал ни тогда, что логично, дети ведь, ни позже. До тех пор, пока Юнхо не вернулся из деревни медведей. Джисон всегда думал на своих ровесников омег, что те легкомысленные и ветряные. А ещё распущенные, раз на альф чуть ли не вешаются. А тут сам себя на мысли поймал, что с удовольствием бы повис на этих широких плечах, понежился бы в сильных руках, огладил бы любопытными пальчиками каждую мышцу, каждый шрам на расцелованной солнцем коже. Юнхо скинул пропитавшуюся насквозь потом рубашку, зачесал пятернёй взмокшие волосы назад, взялся поудобнее за рубанок и принялся дальше доски строгать. Пока Джисон стоял, вцепившись в калитку, заворожённо наблюдая за тем, как мышцы на спине играют, как капли пота скатываются между лопаток, по позвоночнику и за ремень кожаных штанов. Джисон тогда забыл, зачем шёл. Схватился руками за покрасневшие щёки и помчался домой, сгорая от стыда за свои мысли. Джисон до того дня о ночи выбора и думать не думал. Понимал, что за него как за сына вожака драться будут, но особого интереса к тому, кто выиграет, не испытывал. Вон папенька его тоже за отца выходил без любви. К рождению старшего сына-альфы стерпелось, к рождению самого Джисона слюбилось. А теперь сердце было не на месте. Не мог уже Джисон представить себя у алтаря с кем-то другим. Мысли одним только Юнхо заполнились. Им и его запахом: терпким, густым, пьянящим. Да только захочет ли сам Юнхо за Джисона драться? Захочет ли вообще принимать участие в празднестве после того, как его в детстве все сторонились? Тем более что в боях за омегу в волчьем облике драться принято, а Юнхо с тех детских пор не оборачивался, если верить слухам. День весеннего равноденствия настал как-то слишком быстро, и Джисон совсем скис. Взрослые волки и детвора веселились, пока омег на выданье папеньки по домам наряжали. И только когда вечер скатился к макушкам деревьев, потянулась омеги к деревенской площади. Омеги тянули жребий, кто первый к бойцовому кругу ждать свою судьбу выйдет. За сына вожака драться было принято в последнюю очередь, поэтому Джисон отошёл в сторонку, оглядывая толпу альф, собравшихся попытать счастье. Альф всегда больше рождалось, поэтому за любого омегу боролись несколько претендентов - всем хотелось уюта и тепла дома, всем хотелось показать себя как сильнейшего. Немногие альфы добровольно от выбора отказывались, чтобы посвятить себя своему делу. Время подходило к полуночи, когда все омеги кроме Джисона получили своих женихов и теперь рядом с будущими мужьями наблюдали за происходящим. Джисон стоял у круга, не поднимая головы. Юнхо не было среди претендентов на него. Даже на площади не было. С чего Джисон вообще нафантазировал, что будет иначе? Омеге разреветься хотелось: лучше бы не возвращался Юнхо от медведей к празднику, или сам Джисон не ходил у его кузни, чтоб не видеть, каким тот стал, чтобы не пропасть в нём вот так в один момент, чтобы не тешить себя надеждами. Но Джисон увидел, пропал в один миг и всё ещё продолжал надеяться. Альфы покидали круг один за другим, сражённые силой довольно скалящегося Ёндже. Очередь из претендентов стремительно редела. Кто-то просто отказывался от борьбы, а кто-то вылетал, не продержавшись в круге даже минуты, тогда как Ёндже оставался совершенно целым и даже не запыхавшимся. Джисон не сумел сдержать слёз. То ли от досады, то ли со злости, то ли из-за такой постыдной для сына вожака жалости к себе. Сложно было уже не понять, кому он достанется. Наглому грязно-бурому волчаре, который вот уже несколько лет Джисону прохода не давал, лишнего себе позволял, уверенный, что однажды у омеги просто не будет выбора. У него и не было. И Джисон понял, что даже не займи Юнхо его сердце, всё равно не смог бы смириться с происходящим. Он всё время обманывал сам себя, закрывая глаза на реальность. Убеждал себя, что у него будет как у папеньки: сильный справедливый альфа, которого он со временем полюбит, которому родит щенков. Да только не могло так быть, пока этот нахал Ёндже из всех свободных альф уступал по силе лишь старшему брату Джисона. Ёндже довольно порыкивал, оглядывая толпу. Желающие помериться с ним силой, как видно, закончились. Волк двинулся к центру круга за воткнутой в землю стрелой с прикреплёнными к оперению ритуальными подвесками, чтобы преподнести её ждущему чуть в стороне омеге, обязанному принять этот дар, как знак подчинения своему уже альфе. - Не торопись, - раздалось из толпы, когда до стрелы оставалась какая-то пара шагов. Ёндже обернулся, раздражённо оскалившись. У самого края круга стоял Юнхо, напряжённо вглядывающийся в стоящего напротив Джисона. Омега затаил дыхания, в неверии распахнув полные мольбы и надежды глаза. Юнхо кивнул чему-то, выдохнул и шагнул в круг, оборачиваясь. Деревенские, успевшие позабыть за столько лет, как он выглядит в зверином облике, шарахнулись подальше в испуге. Дети заревели, прячась за родителей. Один лишь Джисон заворожённо разглядывал полуночно-чёрного волка, крупного, немного угловатого и какого-то особенно хищного, опасного. Мышцы, свитые тугими жгутами, перекатывались под покрытой короткой шерстью кожей, когда Юнхо неторопливо и грациозно двигался в круге. Алые глаза пристально следили за припавшим к земле и рычащим соперником. Этот бой, в сравнении с предыдущими, затянулся надолго. Юнхо оказался более мощным, сильным, быстрым, чем Ёндже, зато второй был более опытным. Но всё же победителем оказался Юнхо, с трудом выдернувший из земли стрелу, когда хрипло дышащий соперник уже не смог подняться на лапы, тяжело заваливаясь на залитую кровью землю. Заплетаясь в лапах, он подошёл к бледному, зарёванному Джисону, устало усаживаясь перед ним у самого края круга. Омежьи пальчики неуверенно зарылись в слипшуюся от крови шерсть у самой морды, погладили голову с покорно прижатыми ушами, скользнули на нос и спустились к пасти, аккуратно перехватывая стрелу. Вокруг раздавался шум толпы, на фоне которого что-то говорил вожак, но Джисон его не слушал. Он упал на колени, обнял громадного, больше похожего на адского пса волка и разревелся от облегчения и счастья, уткнувшись в его шею. Горячий шершавый язык прошёлся по мокрым щекам, по шее. Мокрый нос ткнулся омеге за ухо, шумно фыркая. А потом Юнхо, вновь обернувшись человеком, сгрёб совсем маленького на его фоне Джисона в охапку...