Идеальный помощник (1)

6. Раньше я на долгие выходные ездил домой, в Данбург, но чем дальше, тем реже, очень уж лень переться через пустыню. Днём там адская жара, даже какой-то рекорд фиксировали, а ночью я не поеду: в одиночку скучно, боюсь заснуть от однообразного пейзажа. Конечно, есть ещё поезд, там можно всю дорогу с книжкой проваляться, но он тащится настолько медленно и таким кругом по краю пустыни, что это невозможно терпеть. Все эти разговоры… Конечно, я специально переодеваюсь в гражданское, но всё равно догадываются. Да ясно, если заходишь на нашей остановке — значит, работаешь или в части, или в штабе. Или это у меня звание уже на лбу написано. Женщины сразу делятся на два лагеря. Одни стреляют глазами и просят помочь им донести чуть ли не дамскую сумочку: «Она такая тяжёлая, а вы такой сильный…». Другие ударяются в политику: «А почему при штурме в Балибо застрелили гражданского? Я понимаю, что это не вы, но это же ваши, военные! Сначала стреляете, а потом думаете! А ещё маршал такой-то очень непрофессионально высказался в последнем интервью, так ведь нельзя! Что вы об этом думаете?». Да нихера я не думаю! Мне работы на работе хватает, чтобы ещё в поездах пресс-конференции проводить. Мужики сначала держатся в стороне, но потом и их пробирает: «А вот я когда служил, нам патронов на стрельбы давали так мало, не то что сейчас, а прапор наш подошёл и говорит — куда вы целитесь, уроды нахохленные»… Ну, и понеслась — что там в стародавние времена говорили какие-то неведомые прапоры. Звание это уже сто лет как отменили, я только в учебке их и застал, но в народной памяти они живее всех живых. Как итог, я предпочитаю долгие выходные проводить в части. Иногда, под настроение, даже работаю все четыре дня, но конкретно в то утро у меня был другой план — отоспаться и к девочкам. Взять две бутылки шоколадного ликёра — классика, в любом борделе котируется, — побольше рома, закрыться в номере на весь день и как следует наиграться в пиратов. Однако только я направился к выходу из корпуса — в столовую, на завтрак, — расслабленное состояние как рукой сняло. Слишком много людей. Откуда они взялись, если накануне все разъехались на выходные? Значит, что-то случилось — очень приметное и, скорее всего, хреновое. Не дойдя до выхода, я на всём ходу развернул обратно, к кабинету Главного. Мне кажется, или на меня косятся? Стоило потянуться к ручке кабинета, как дверь распахнулась, и Сикорски выскочил прямо на меня — в парадном мундире с орденами. Гаркнув: «За мной!», он рванул по коридору в сторону лестницы, а я последовал за ним — неторопливым шагом, чтобы ненароком не обогнать запыхавшееся начальство. Главный очень переживает, если к нему относятся без должного почтения, а если учесть, что он невысокий, мне приходится вдвойне тяжело — ходить рядом с ним медленно и уважительно смотреть на него сверху вниз. Дело осложняется тем, что с высоты моего роста прекрасно видно лысеющую макушку генерала, насчёт которой он комплексует, поэтому смотреть надо исключительно в глаза. Между пролётами лестницы Сикорски притормозил, зажал меня в угол и принялся грозно шипеть: — Не вздумай выкинуть какой-нибудь хуйни, Блэйк! Сиди и кивай. Понял?! Угу. Тут я, конечно, догадался. Поскольку я знал, что искать, то сознание Эрика почувствовал ещё перед дверью. Тяжёлое чёрное облако. В парадный зал, где проходят преимущественно награждения и изредка трибуналы, мы зашли чинно, благородно, как и положено руководству. Народу полный зал, быстро сбежались. На обвиняемого, сидящего на боковой скамье у окна, я не смотрел — и так всё понятно, не стоит одному мутанту бросаться к другому, будто курица-наседка, это не порадует обычных людей, — просто занял своё место в первом ряду перед столом трибунала. Но когда дошли до обвинения, я не выдержал и покосился на Эрика. Рехнуться можно, шесть человек! Нет, ну я понимаю — одного убить случайно, ну двоих, можно не рассчитать силы, особенно если ты мутант. Но переломать кости шестерым — при этом одному из них вырвать сердце и съесть, что за больная херня?! — это нужно умудриться. Вспомнил нашу с ним первую вылазку. Хм, в принципе, я-то сам не давал ему шанса проявить себя, рассудил, что он тихоня, и требовал не высовывать носа из-за моей спины. А он, видимо, не такой ягнёночек, каким выглядит. Точнее, сейчас он выглядит как чёрт знает что, перемазанное в крови, я даже отсюда чувствую железистый запах. Свидетелей нет, камер в общей спальне нет. На записи из коридора видно, как мой помощник заходит в помещение, вскоре за ним — те самые шестеро, известная компашка, на каждые выходные вляпывались в неприятности, — а через некоторое время выходит один Эрик, с головы до ног покрытый кровью. Судя по тому, что сейчас его лицо чистое, он умылся, но растрёпанные белые волосы имеют бордовый оттенок и местами склеились. При этом вместо того, чтобы сбежать, он пошёл и сдался. Очевидно, официальная версия такова: чёртов мутант съехал с катушек, чего ещё от них ожидать? Неофициально, само собой, не один я понимаю, что существует такое явление как «расовая дискриминация» — настолько постыдное, что в нашей образцовой части его нет. Впрочем, внезапный съезд с катушек тоже не стоит сбрасывать со счетов. Однако в обвинении не упомянуто, что Эрик пил их кровь. Странно, это как раз больше бы вписалось в образ кровожадного — во всех смыслах — мутанта. Может, Главный решил замять этот момент — то ли чтоб на меня не косились, то ли в целом не хочет затрагивать щекотливую тему... Или в самом деле не пил? А почему? Ладно, хватит думать о ерунде, что делать-то? Я же не могу посреди трибунала пойти к обвиняемому и начать с ним шушукаться, выясняя, псих он или как. А когда объявят приговор, будет уже поздно. Поразмыслив, я вдруг сообразил, что генномодифицированные способны не только чувствовать друг друга, но и разговаривать мысленно — не все, это как повезёт, но ведь его сильные эмоции я замечаю, а значит, конкретно между нами связь есть. Конечно, в этом нужна привычка, а я давно ни с кем не общался, да и желательно потренироваться, чтобы настроиться друг на друга, однако лучше сделать хоть что-то, чем вообще ничего. Я мысленно позвал помощника. Ощущение отчаяния колыхнулось — значит, услышал, — но больше ничего. Ишь, какой упорный, решил сдохнуть молча и пафосно. Хорошо, сделаем по-другому: не обращая внимания на речь Главного, я полностью сконцентрировался на сознании Эрика. Если я даже невольно чувствую его эмоции, значит, связь сильная. Да, самовольно влезать человеку в голову невежливо, нужно спросить разрешения, но раз такая ситуация, то уже не до этикета. Настроился было прилагать усилия, потому что в первый раз, однако получилось неожиданно легко. Может, это связано с тем, что недавно я пил его кровь? Что, если это и есть та самая «близость»? Отчаяние Эрика врывается, как цунами, сметая мои собственные эмоции. Страх, ожидание смерти, тоскливое чувство одиночества… Даже удивительно, что под оболочкой сидящего неподвижно человека скрывается такая буря. Но мне нужно другое. Недавнее прошлое. А, вот этот образ: Эрик на полу, вокруг возвышаются смутные фигуры. Видимо, те самые шестеро. Картинка совсем неразборчивая, лиц не видно, зато ярко чувствуются эмоции и боль от ударов. Злость. Растерянность, сомнение — что делать. Ярость. Наслаждение от ощущения собственной силы. О да, знакомое чувство... Его сознание ясное — вполне вменяем. И то, что он сделал, он сделал в ответ на их действия, а не по собственной прихоти. Мне этого достаточно. Память тут же напомнила о годах в учебке. У нас тоже не было расовой дискриминации, ни в коем случае! Нельзя было даже заикнуться о подобном — иначе руководству будет проще выкинуть одного тебя, чем всех тех, кому ты не нравишься. И потому я тоже когда-то прошёл этот путь. Хотя, между нами говоря, я прошёл его гораздо более скрытно. Да, я знаю, что меня считают импульсивным и открытым нараспашку, этим и воспользовался: никому не пришло в голову, что я умею терпеть и планировать. Но дело в том, что если я чего-то хочу — а я очень хотел попасть в армию, — то я это получаю. Поэтому с моей репутацией всё в порядке, и сейчас я сижу в почётном первом ряду. А на скамье подсудимых — мой помощник. Исполнительный, ответственный, умный. Я понимаю, шесть человек... И я знаю Эрика не так уж хорошо... Это, может, даже имя ненастоящее, а фамилии и вовсе нет... Шесть или сколько, семь месяцев? Достаточно этого, чтобы доверять человеку? Я решил, что достаточно. И вот представьте. Парадный зал. Главный в красивом мундире: весь в серебре, увешан орденами так, что еле места хватает. Все спокойны, всё ровно катится к смертному приговору. И тут поднимаюсь я и громко говорю: — Я принимаю на себя ответственность за преступление обвиняемого. Ох, нет, эту прекрасную сцену даже вообразить нельзя, это нужно было видеть! Все посмотрели на меня. Даже птицы за окном остановили свой полёт и уставились на меня, повиснув в воздухе. Отчаяние Эрика лопнуло в моём сознании, как чёрный мыльный пузырь, оставив лишь полное недоумение. Глаза генерала в буквальном смысле полезли на лоб. Повернув голову к секретарю, глядящему на меня с открытым ртом, я чётко повторил: — Я принимаю на себя ответственность за преступление обвиняемого. Внесите в протокол. Секретарь вопросительно хлопнул глазами на Главного. Тот посмотрел на него, на меня, прочистил горло и, вопреки всем правилам, спросил: — Капитан-майор, вы подтверждаете, что принимаете на себя ответственность за убийство шести человек? При этом он страшно пучил глаза и отрицательно качал головой в рамках той миллиметровой амплитуды, которая дозволена ему уставом. И, глядя прямо в эти его ошалевшие глаза, я ответил: — Да, подтверждаю. Готов выслушать приговор. На красной морде Главного очень чётко и по буквам отразились все нецензурные слова, которые ему захотелось выдать в мой адрес. Но, раз нельзя, он замолчал, видимо, решив произнести их хотя бы мысленно, чтобы не взорваться от возмущения. Зато в моей голове раздался голос Эрика: «Что вы делаете?..» Я мысленно фыркнул: «Проверяю, насколько хватит моих заслуг перед отечеством». Приговор должен быть равнозначен для всех обвиняемых, а Сикорски не даст высшую меру нам двоим. Испугается скандала. Если бы я промолчал и подписал документы, вопросов бы не было. Но если пойдут разговоры, что один мутант подвергся нападению на почве расовой дискриминации, оказал сопротивление, второй — а у меня орденов на груди тоже хватает — встал на его защиту и их обоих казнили, то правозащитники уничтожат любого. Поиграв в гляделки ещё немного, Главный перевёл взгляд в бумаги, пожевал губу и встал. Все тоже поднялись. Ну и хорошо, а то что это я один тут стою посреди этого цирка? Генерал Сикорски имеет множество достоинств, но иногда мне кажется, что главное среди них — его громовой голос. Он легко и непринуждённо орёт на весь плац, доводя новобранцев до ужаса, а уж наш небольшой парадный зал, кажется, и вовсе способен обрушить своими децибелами. И несмотря на то, что за много лет я привык к генеральским воплям, тут даже у меня печень упала в пятки. Мало ли... Вдруг всё же даст высшую... Продолжая сверлить меня негодующим взглядом, Главный взревел: — Приговор! Младший лейтенант Смит лишается возможности получения повышения, выслуги и дополнительных выплат на десять лет с этого момента. Капитан-майор Блэйк разжалован в младшие капитаны, лишается выслуги и боевых наград, а также лишается возможности получения дополнительных выплат на пять лет с этого момента. Испытательный срок — год. Если в течение испытательного срока любым из обвиняемых будет совершено нарушение, подлежащее рассмотрению трибунала, обвиняемые подлежат казни без права обжалования. Я не выдержал и широко улыбнулся Главному. Чёрт с ней, с выслугой — обидно, конечно, снова скатиться на базовую ставку жалования, вдвойне обидно лишиться наград, — но зато он оставил Эрика в офицерах. Мог бы скинуть до рядового без права получить повышение, и тогда я бы потерял помощника, потому что на этой должности могут быть только офицеры. А Главный оставил мне его. Хороший он всё-таки мужик. Понимающий. Из зала я выходил победителем. Радовался так, словно меня наградили, и, когда впервые за сегодняшний день посмотрел в глаза своему помощнику, даже подмигнул. Эрик же в ответ глянул на меня как на психа. Да и чёрт с ним! Сейчас у него шок, а вот позже дойдёт, что он мог бы быть уже мёртв.

7. Впрочем, скоро меня самого отпустил восторг по поводу того, что моя безумная затея оказалась успешной, и я прочувствовал, что вообще-то могу влететь за чужой проёб. Ощущение было неприятным и давило на нервы. С одной стороны, в нашей части несильно придираются к дисциплине, в этом направлении можно — почти — не бояться. Конечно, Эрику я этого не сказал. Убил он толпу народа, посмотрите на него! Нет уж, пусть теперь понервничает, пусть каждую пуговицу на кителе проверяет, каждую пылинку с ботинок вытирает, а то ощущение безнаказанности даже приличным людям крышу сносит. Но что, если он и в самом деле слетел с катушек? Или наконец-то проявил истинную сущность маньяка-убийцы? Мне не улыбается попасть под трибунал за психа, который в один прекрасный день притащит на рабочее место ту самую красивую маленькую сковородочку с котлетами из сослуживцев. При мысли об этом я всякий раз строил суровую морду и рявкал помощнику что-нибудь про документы, которые нужны мне НЕМЕДЛЕННО! Эрик сразу подрывался выполнять, упавшим голосом извинялся за задержку, да и вообще постоянно смотрел на меня таким виноватым взглядом, что я вскоре бросил это дело. По ходу он и правда переживает. Через месяц произошли события, которые окончательно меня успокоили. В тот день я попал в собственный кабинет только к обеду: Главный приказал заменить его на двух установочных занятиях у новобранцев, а это три часа ора на плацу. У меня глотка не такая лужёная, как у Сикорски, так что после подобного развлечения в горле першит и весь день приходится насасывать леденцы с шалфеем. И вот, значит, с этим самым леденцом во рту открываю я дверь — а Эрик шагает по приёмной, что вообще-то ему не свойственно, обычно он сидит за компьютером или в крайнем случае отирается где-то у стенки: в шкафу роется или кофеварку чистит. В общем, не любит отсвечивать. А тут — мечется туда-сюда. Чуть я зашёл, он подхватил со стола какую-то бумагу и сунул мне. Официальный вызов на совещание. Ну да, декабрь, из штаба прислали разнарядки на следующий год, значит, Главный обязан отчитаться, что довёл их до сведения всему командному составу: сначала все расписываются, что получили вызов, затем подтверждают присутствие на совещании, потом — что были ознакомлены... Обычная бюрократия. Я спокойненько взял бланк, буркнул сквозь леденец: «Спасибо» — и ушёл к себе. Весь день просидел за изучением каталогов стройматериалов. Ремонт дошёл до нашего корпуса, и Главный не придумал ничего умнее, чем повесить на меня все эти шпатлёвки и покраски, потому что хозотделу не доверяет: в смете на пятый корпус они перепутали аж три цвета, не говоря о том, что заказали краску не эконом, а люкс, с «роскошными оттенками», как заявлено в описании, и не менее роскошными ценами. Ну, насыщенно-фиолетовые стены в общих душевых — ещё ладно, хоть и смахивает на бордель, а вот когда Сикорски увидал весёленькие ярко-жёлтые спальни казармы — вообще с цепи сорвался. Орал про детский сад «Ромашка», брызгал слюной в лицо начальнику хозбригады и напоследок объявил, что сметами в нашем шестом корпусе будет заниматься, само собой, «младший капитан Блэйк» — таким тоном, что я предпочёл завязать язык узелком и не возражать. Так что теперь я проверял артикулы, а Эрик считал количество, и всё это в дополнение к нашим основным обязанностям. Везёт же кому-то в этой жизни быть безответственным идиотом: твою часть работы перекинут на кого-нибудь другого, ты будешь лодыря гонять и всё равно получать зарплату, а тот, типа умный, будет корячиться вместо тебя. Тоже за стандартную зарплату. Так, погодите, что-то я не понял, кто из нас всех тут идиот. Когда время подошло к четырём, я наконец-то закончил, потянулся и решил выпить кофе, после чего топать на совещание: Главный обожает ставить их на вечернее время и задерживать сверхурочно. У самого уже дочки взрослые, с женой не ладится, вот он и развлекается работой. Я-то ладно, у меня тоже семьи нет, а многие бесятся от этой генеральской манеры. Не успел я подумать об этом, как в дверь постучали. Эрик. С подносом: кофе и две шоколадки. Хо, как раз вовремя. Я привык, что помощник в моём кабинете не задерживается, а тут — замер надо мной и явно хочет что-то сказать. Облизывает губы, набирает воздух... Но молчит, обдавая меня волнами беспокойства. Я решил поторопить события. — Лейтенант?.. И тут он выпалил: — Я неправильно посчитал все сметы. Снова замолк. Пришлось мне поощрительно покрутить ладонью — быстрее, мол. — Я вчера перечитал то сопроводительное письмо — помните, к распоряжению прилагалось, — а там написано, что под краску нужно основу в два слоя. Потому что стены тёмные. А я везде посчитал только один. Ох ты ж ребёнок... Забыл письмо из хозотдела... А вот лейтенант Фрэнк даже не стал бы его читать, а лучше вообще потерял — чтобы и никто другой не смог узнать, что там было написано. Как же мне повезло с помощником... Но показывать свои чувства я, конечно, не стал. Начальник я или где? Вместо этого я поцокал языком и покачал головой. — Да, как же вы так... Помощник опустил голову и, помявшись, пробормотал тихо: — Может, всё-таки вам не дадут? Это же моя ошибка, я скажу, что вы тут вообще ни при чём... Нет, я понимаю, дисциплина, — Эрик вскинул глаза, и его голос возмущённо поднялся, — но ведь не могут же они на самом деле дать высшую меру за какую-то... краску! Или могут?.. О-о-о, мало того, что он читает сопроводительные письма — да половина помощников, которых я видел, ими разве что в сортире подтирается, записка из какого-то хозотдела, чё? — он ещё и думает, что нас убьют за то, что не сошлись цифры в ведомости. Это так наивно, что даже мило. Если бы оно так было, тут бы людей уже не осталось, Главному пришлось бы самому все бумажки заполнять, а напоследок — застрелиться, потому что у него бы тоже не сошлось, я гарантирую. Продолжая всем своим видом изображать разочарование, я с сомнением сказал: — Не знаю. Попробую поговорить с генералом. — А это совещание... Это предварительное или уже объявят официально? Но это же ещё не трибунал, да? Или как? Тут до меня наконец-то дошло, почему он психует весь день. Обычно ему звонит помощник Главного и передаёт всё устно, а тут — официальный бланк, с гербом и блестяшками. Видимо, Эрик решил, что кто-то внимательно посмотрел на его смету — ха! — пересчитал цифры — ха-ха! — и ошибка стала поводом вызвать меня на ковёр. Я поджал губы и снова покачал головой. — Даже не знаю. Но вы пока можете заниматься своими делами, — я ткнул подбородком в сторону двери. — Да. Конечно. Эрик вылетел в приёмную, а я развернул шоколадку и с удовольствием надкусил. Очевидно, в таком лихорадочном состоянии работать он не сможет, ну и ничего. Пусть поволнуется. В другой раз подумает, прежде чем людей убивать. Допив кофе, я забросил в рот мятную жвачку, одёрнул китель и эффектно распахнул дверь кабинета, явившись на пороге как суровый командир, храбро глядящий в лицо неминуемой смерти — за ошибку в хозрасчётах. Судя по встревоженному взгляду Эрика, поза трагического героя вполне удалась. Хм, если бы я не пошёл в армию, мог бы попробовать себя на актёрском поприще. Эрик вскочил из-за стола, шагнул ко мне... А вот голос у него неожиданно спокойный: — Можно я пойду вместо вас? Это моя ошибка, и я должен за неё ответить, а вы тут ни при чём. Да и на трибунале не надо было вам лезть, я знал, что делаю. У поступков есть последствия. Вообразив, как мой помощник ворвётся на совещание по годовому плану и выдаст что-нибудь пафосное вроде: «Убивайте меня, я готов!» — может, ещё и китель на груди рванёт, — я аж слюной поперхнулся. — Я ценю ваше рвение, но субординация превыше всего. Вызвали меня — пойду я. Он подозрительно вгляделся в моё лицо. — Вы ведь не будете больше так делать? Выгораживать меня? — А вы против моей помощи? — Нет, но... — его физиономия стала упрямой. — Я ценю, конечно, но это неразумно. — А, ну с вашим представлением о разумности я уже ознакомлен. Почему оно каждый раз сводится к тому, что вас нужно убить? Он было раздражённо сжал губы, но всё-таки ответил: — Пожалуйста, не надо. Я способен отвечать за себя. А то, что теперь на мне висит ответственность за вас, — ещё хуже, чем если бы меня просто казнили. — Ваша будущая жена обрадуется, когда услышит подобные рассуждения. «Дорогая, извини, но я предпочту смерть, чем ответственность за кого-либо». — Вы хоть когда-нибудь говорите серьёзно? — Конечно. Я совершенно серьёзно прошу вас посмотреть, достаточно ли я красив для казни. Вдруг шоколад где-нибудь на лбу? — я натянул маску-намордник, расправил и покрутил головой перед Эриком. Помощник оглядел моё лицо, покачал головой. — Отлично. Значит, я божественно прекрасен, и я полетел. А вы не вздумайте засиживаться! Как пять стукнет, сразу закрывайте кабинет. Это приказ. Совещание было предсказуемо скучным: Главный бухтел на одной ноте, озвучивая нескончаемое количество цифр, я на автомате записывал вперемешку с каракулями и цветочками. Смысла в этом нет, всё равно всем дали распечатки с данными, но хоть какое-то занятие. А когда этот ад наконец-то закончился — у меня уже глаза сонно закатывались, — Главный ещё и велел мне задержаться. — Что, младший капитан, как твой волшебный помощник? Стоило того? — Вполне. Он отлично управляется с площадью стен, объёмом краски и прочими стратегически важными расчётами. Враг не пройдёт. — Ладно, хватит зубоскалить, — проворчал Главный в меру раздражённо. — Или ты хочешь гулять по оранжевым коридорам? — Никак нет. — Ну так и отлично. Считайте. И кстати... Новый год скоро. Алкоголь, хлопушки бьют в голову... — Я не замечал, чтобы он пил. Генерал выдал авторитетно, как он любит: — На новый год пьют все, кто от радости, кто от горя, — Сикорски выдержал многозначительную паузу и продолжил: — Блэйк, я скажу один раз. Если он что-нибудь выкинет, сразу оформляй увольнение задним числом — я подпишу. А дальше меня не интересует, что и как, но он не должен выйти за ворота. Мы не можем выпускать на улицы всяких уёбков. Но и смыть свою жизнь в унитаз за хуй пойми кого я тебе не позволю. Хотя следовало бы — после таких твоих выебонов на трибунале. В общем, ты меня понял. — Так точно. Конечно, какая мне высшая мера, а кто будет считать краски, швабры и прочее, что взбредёт генералу в голову? Хорошо быть полезным сотрудником! Главный помялся, словно хотел сказать что-то ещё, но потом всё же кивнул на дверь. Наконец-то. Коридоры уже опустели. Рабочий день полтора часа как закончился, все разбежались по домам, местные — по комнатам, один я прусь в кабинет только ради того, чтобы оставить документы. Такое у меня правило: держать рабочие бумаги исключительно там — спасибо, в моей комнате они мне не нужны, должен же я хоть где-то отдыхать от этого всего. Вышел я из-за угла неподалёку от кабинета и сразу увидел Эрика: сидит на полу рядом с дверью. — Лейтенант! Почему без букета? — Что? — Ну, обычно... — Я хотел было объяснить, что столько времени можно ждать только девушку, которой хочешь сделать предложение, но решил, что сейчас неподходящий момент для шуток, Эрик весь на нервах. — Неважно. Почему вы тут, а не там? — Вы сказали закрыть. — А-а-а... Как я и говорил, исполнительность — отличное качество для армии. В кабинете, бросив папку с бумагами на стол, я встал в позу и торжественно объявил: — Генерал, конечно, был недоволен, но в итоге разрешил сделать дополнительную смету. Помощник выдохнул с явным облегчением и расплылся в такой счастливой улыбке, что мне даже неловко стало. Чуть-чуть. — Сейчас сделаю. — Не-не-не. Рабочий день закончен. Посчитаем всё завтра, на свежую голову. И ещё. Он ясно дал понять, что не стоит злоупотреблять на новый год. Эрик нахмурился непонимающе. Пришлось пояснить: — Праздник. Алкоголь. — Мне? Я и не собирался. Я вообще ничего не отмечаю. — Это похвально. Хотя что «похвального» в том, что в его жизни нет праздников? Вот так ляпнешь что-нибудь на автомате, а потом думаешь — что сказал-то? Чтобы хоть как-то объяснить эту странную логику, я добавил: — Ну, я тоже. — У вас нет семьи? — Эрик нахмурился. — Да нет, почему. Есть. Но я как-то... — Мм... — он кивнул рассеянно, явно занятый какой-то мыслью. — Ладно, спрашивайте, что хотели. — Это личное, — помощник качнул головой. — Ну так и спросите. Я ведь могу не отвечать? Помявшись, он выпалил: — А у вас родители родные или приёмные? Извините. Я даже улыбнулся в ответ на его смущение — такое непривычное на фоне армейской бесцеремонности. — Родные. — То есть они... — Ага, мутанты. — Мм. Мои вроде были нормальные. — Мои вообще-то тоже. — Вы же сказали... — У меня нормальные родители. Хоть и мутанты. Когда до него дошло, щёки тут же покрылись бледно-розовым румянцем. — Извините, я... Не это имел в виду. — Ничего страшного. Так и что? Ваши — обычные? Есть предположения, что вызвало мутацию? — О... Я не знаю. То есть мне так кажется. Ну, всегда ведь отказываются. У меня наконец-то щёлкнуло в голове, все детали встали на место. Действительно, частое явление, когда у обычных людей рождается генномодифицированный ребёнок — есть разные теории почему, но всё это на уровне предположений — и они тут же пишут отказ. Сто двадцать лет назад, когда всё началось, большинство таких детей убивали. Потом стало помягче: оставляли где придётся, иногда даже не в безлюдном месте, а на пороге церкви или больницы, хотя не факт, что там бы такого «уродца» взяли. В Данбурге все крупные улицы названы в честь благотворителей, которые объявляли вознаграждение за младенцев «с отклонениями» и устраивали для них специализированные приюты, почти все из которых действуют до сих пор. Впрочем, на самом деле людей, собиравших младенцев-мутантов, было больше, просто многие исчезали втихаря, и никак уже было не узнать, куда они дели этих детей. Да этот вопрос и мало кого волновал, главное, что заплатили. В наше время шанс, что ребёнок окажется генномодифицированным, остался прежним: одиннадцать процентов вероятности у обычных людей, сто — у двух мутантов, и восемьдесят два, если генномодифицированный только один из родителей. При этом следует учитывать, что не все способны иметь детей и далеко не все мутации совместимы с жизнью, так что засилие «уродов», как пишут в листовках борцов за чистоту человеческого вида, планете не грозит. Хм, как же нам повезло жить в цивилизованное время, когда нас уже официально признали отдельной расой с такими же правами, как у других. Можем стоять с Эриком посреди кабинета и спокойно разговаривать, вместо того чтобы прятаться по катакомбам от радикалов с топорами. Интересно, что поначалу, когда изобрели генетические карты, они безошибочно показывали наличие мутации, даже на ранних сроках — началась волна абортов, люди вздохнули с облегчением, — но потом перестали. Конечно, прессу тут же наполнили истеричные статьи: мол, это не случайные сбои генетики, а нечто живое, вроде вирусов, и то ли они сами скрываются от уничтожения, то ли их контролирует некто со стороны — гениальный злодей, а то даже дьявол. В общем, стандартные броские заголовки, и, по-моему, всё это ерунда. Однако явление и в самом деле странное: посмотрит врач на результаты обследования, скажет, что всё нормально, а по факту рождается мутант. Вот я, например, первое время выглядел совсем обычным — пока не начали расти крошечные острые зубки. Моя-то маман была счастлива, это её наследство, но обычным людям, думаю, зубастый младенец не показался бы милым. У нас в школе многие выглядели обычно до подросткового возраста, а затем у кого цвет кожи менялся, у кого внутренние органы перестраивались. Но в городе мутантов изначально ясно, что дети генномодифицированные, а если в обычной семье? Конечно, подобные перемены становились неприятным открытием для родителей, которым обещали стандартного ребёнка. Многие подавали в суд — и на клинику, и на врача, — но для аборта было уже поздновато. В случае с Эриком, думаю, всё было понятно сразу — с такой-то внешностью. И если от него отказались сразу после рождения, то это почти наверняка значит, что родители были обычными. Мутанты, как правило, детей не бросают, ведь многие ещё помнят времена, когда выживать нам было слишком трудно. — Вы жили в гетто? — Нет. Ответ Эрика прозвучал слишком резко — как знак, что этот разговор стоит прекратить. Да это понятно, с детства жить одному среди людей — наверняка это было хреново. Подумав, я так и не решил, стоит ли высказать сочувствие — может, его это заденет, — поэтому решил свернуть беседу. — Кхм. Ну ладно, завтра нас ждёт новый марш-бросок по территории стройматериалов, а пока давайте отдыхать.

8. Другой вопрос, который не давал мне покоя после трибунала, — как Эрик умудрился выстоять против шестерых? Даже если он не такой уж ягнёнок, парни там были крепкие: ума с гулькин хрен, зато занятия в спортзале не пропускали. Раньше, давно, я сам проводил тренировки у своего подразделения, но вскоре бросил это дело. Мне приходилось постоянно сдерживаться, всё-таки человеку против мутанта трудно, а без личного участия, просто так наблюдать — скучно. В последние годы я ходил на тренировки лишь изредка, проконтролировать, что они не совсем уж там балду пинают, а в основном следили сержанты. Но тут — я потопал сам. Смотреть на Эрика. На первый взгляд уровень у него так себе. Одного — точно. Двоих — маловероятно. Троих — определённо нет. Но как-то же он это сделал? Однако чем дальше, тем больше мне казалось, что лейтенант Смит дерётся без особого энтузиазма, чтоб не сказать поддаётся. Аккуратненько так, ненавязчиво... Если не приглядываться — народу-то в зале много, — так и не бросается в глаза. А вот если смотреть только на него, можно заметить, что он не только подставляется, но и в последнюю секунду успевает чуть отодвинуться. Вроде и удар, но даже синяка не будет. Н-да, я как-то не задумывался, что мутантскую быстроту реакции можно в таком ключе использовать. Посмотрел я на это его показательное выступление и побежал в раздевалку переодеваться. Вышел в зал. Велел помощнику подойти. Дал ему в челюсть. И говорю: «Давайте, лейтенант Смит. Только без вот этого “настроения нет, и голова болит”». Но он всё равно и со мной попробовал в поддавки играть. А потом я ему по носу пару раз стукнул, и он быстренько передумал. Облизал кровь с губ, прищурился — тут у меня внутри всё сладко замерло в предвкушении, — и как даст лобешником мне в нос, аж в черепе хрустнуло. Я тоже разозлился — по-хорошему так, — и понеслась. Я на равных, с мутантом, не дрался, небось, с самой юности, ещё когда в Данбурге с друзьями развлекались. Ох, какое это чувство... Когда ощущение силы и свободы переполняет — даже чёрт с ней, с победой, не в ней дело. А потом прилетит тебе так, что звёзды из глаз и кровь на языке, а ты не сдаёшься. Вот в этом суть. Как бы ни было больно, как бы ни кружилось всё перед глазами, но ты встаёшь и продолжаешь. Я ради этого ощущения и в пехоту пошёл, от артиллерии отказался. Хотя где-то и просчитался, конечно: по факту хорошенько подраться мне здесь было не с кем. До того момента. Самая неожиданность была, когда помощник с ходу скрутил меня за шею — это вот тот Эрик, который только что лениво махал руками и поддавался обычным людям! — и принялся дубасить коленом в солнечное сплетение. Вот же сучёныш, до этого ноги вообще не использовал! Прикидывался, будто и вовсе не знает, для чего они, кроме ходьбы, нужны, а тут — разошёлся, отбивную из меня делать! И вырваться оказалось не так-то просто — от чего я, конечно, вообще в восторг пришёл. Пришлось бухнуться на пол, прокатиться — ага, по нему, — и только после этого хватка Эрика ослабла, так что мне удалось перебросить его через голову. Там он приземлился на кого-то из парней, но нам обоим было уже похер на окружающих. У кого мозги есть — догадаются отойти. Эрик хоть и худой, но, если облапить его под балахонистой футболкой, весь жилистый и неожиданно твёрдый. И быстрый: держался наравне со мной, а у меня вообще-то ускоренная реакция даже по меркам мутантов. Точно тренировался. Но не в армии. А где? Хотя вскоре — наверное, когда у Эрика злость из-за разбитого носа схлынула, — у меня опять возникло ощущение, что он поддаётся, поэтому я бросил драку на полпути. Мне такой победы не нужно. Разошлись мы, кровавые сопли вытираем, смотрю — а парни про свою тренировку забыли, все вокруг нас столпились, любуются. Ну, прикрикнул я на них и ушёл в душ — больше для того, чтоб не светить довольной мордой. Давно так хорошо не развлекался! Решил, что обязательно нужно будет повторить. *** Год испытательного срока прошёл на удивление быстро. Проблем не было, и на высшую меру мы не попали. Я по-прежнему сидел в кабинете, Эрик по-прежнему был моим помощником. Бумажки, скучные бумажки. Криминальные элементы находились не так часто, как мне бы того хотелось, а масштабных военных действий и вовсе не было, но всё-таки на боевые задания мы выбирались каждый месяц. Ещё были тренировки в условиях, приближенных к реальным, что тоже неплохо. Конечно, там нет живых людей и нет крови… Да ладно, и то развлечение. Ну, и ещё — регулярные драки с Эриком. Он предложил ходить не в общее время, а вечером после работы, и я согласился. Обычно я настаиваю, чтобы в моём подразделении все держались вместе, несмотря на любые разногласия и антипатии, потому что в бою будет не до того, а перед боем — нужно привыкнуть друг к другу, приноровиться к особенностям, знать скорость реакции, ведущую руку, слабые места и прочее. Но Эрик... Он с самого начала не рвался наводить мосты любви и дружбы с сослуживцами — как и они с ним, ясное дело, — хотя я надеялся, что со временем притрутся. Однако теперь стало очевидно, что если продолжать давить и упорно заставлять их общаться, то одна из сторон в этом противостоянии сломается — и теперь я уже не был уверен, что это окажется Эрик, — а мне не нужны военные действия в моём подразделении. Поэтому я разрешил помощнику тренироваться в индивидуальном порядке, после отбоя: рядовых уже не будет, а офицеры у нас слишком ленивые, чтобы настолько поздно в зал ходить. Разве только я регулярно оказывался там в то же время, что и Эрик. Если в зале всё-таки был кто-то ещё, помощник снова начинал поддаваться — может, это у него даже бессознательное. Привычка? Откуда может быть такая странная привычка? И вот эта его манера специально переодеваться к тренировке. Общепринятая практика: просто снять китель и в стандартной, нижней, футболке идти на занятие, а после душа поменять на свежую. Но Эрик всегда переодевался заранее, в свободный такой балахон с длинными рукавами — и тут уж по его виду точно не скажешь, что он может быть серьёзным противником. Так, мальчишка худосочный, чуть ли не подросток: ссутулится, взгляд опустит, рукава эти длинные тянет, как будто ему то ли холодно, то ли неловко. Такого и бить как-то стыдно. Но если мы оставались вдвоём — о, это было совсем иное дело. Эрик зыркал несколько раз на дверь и, если видел, что никто к нам не ломится, наконец-то расслаблялся. Как будто другой человек, заметно более уверенный в себе. Держался свободнее, смотрел в глаза, а то ещё, бывало, смерит меня взглядом и ухмыльнётся довольно так — тут уж я не мог удержаться, чтоб не ответить тем же, потому что мне тоже нравилось наше с ним времяпрепровождение. И этот вариант Эрика мне очень нравился, гораздо больше, чем привычный тихоня. Верный признак, что мой помощник решил взяться за дело всерьёз, — это если он рукава подтягивал. Я уже даже ловил себя на том, что невольно улыбаюсь при виде этого жеста. Тут начиналось самое веселье, и если не прервут, то мы могли кувыркаться до поздней ночи. Выдохнемся оба, развалимся, потные, на полу — и хорошо так… Я быстро заметил, что с Эриком нужно держать ухо востро: он любит выматывать, кружить, усыпляя внимание, а потом — раз! — и по горлу. Знает все болевые точки, но при этом я никак не мог заметить у него привычки к какой-либо тренировочной системе. Обычно сразу чувствуется, с какой школы человек начинал — стойка, поставленные удары, — но у Эрика было всего понемногу и всё вперемешку. Из-за этой непредсказуемости было даже интереснее. И любопытно, где он такого набрался. Ну, то есть любопытно, но не настолько, чтобы в лоб спрашивать: у нас тут, вообще, разный контингент встречается, и выпытывать о прошлом считается дурным тоном. Если бы Эрик сам рассказал, я бы послушал, а так — обойдусь. Впрочем, и так ясно, что удары, способные убить, не на мешках с песком отрабатывают. Но, какое бы ни было у него прошлое, нынешний результат лично мне очень нравился. Дошло до того, что, если мы приходили в зал, а там кто-то из подчинённых, я их откровенно выгонял. Эрик в такие моменты скромненько держался в отдалении — то ботинки перешнуровывал, а то и вовсе сбегал в раздевалку за чем-то якобы забытым, — но я был уверен, что на самом деле он доволен тем, что мы останемся наедине. Политкорректность — это, конечно, здорово, но расслабиться в своём узком кругу всегда приятно.

9. Окончание испытательного срока я решил отметить с размахом! За год до чёртиков надоело тихушничать и строить из себя паиньку. Через две недели после этого предстояла очередная годовщина нашей части — вот, как раз можно совместить. По этому поводу парторг бегал в мыле и умолял всех встречных-поперечных поучаствовать в спектакле, спеть песню или сделать ещё что-нибудь столько же странное и никому не нужное. Как обычно, все его посылали, так что майор с каждым днём всё более грустнел. Видимо, уже представлял, как ему одному придётся петь и плясать за всю часть. И тут на арене появился я! Ну, я-то известный спаситель всех подряд, вот и сейчас: сделал приунывшему парторгу такое предложение, от которого бедняга воскрес и воссиял радостью. На мгновение мне даже показалось, что ему хочется меня обнять, однако в итоге счастливо улыбающийся Новак обошёлся лишь тем, что пару раз хлопнул меня по плечу совершенно фамильярно — дотянулся ведь, на цыпочки, что ли, встал? Вообще говоря, капитан-майор Новак и так во мне души не чает. Во-первых, я — тот самый «политкорректный элемент», про который пишут в закрытых штабных инструкциях, и который идёт плюсиком в карму и Главного, как начальника части, и парторга. Во-вторых, мало того, что я хожу почти на все его «проповеди», так ещё всегда сажусь в первом ряду, прилежно слушаю и в специальный блокнотик конспектирую. Подаю, так сказать, пример своему подразделению — им я тоже регулярно напоминаю, чтоб ходили. Понятно, что все эти лекции про историю нашей части и высокий моральный облик современного бойца нахрен никому не сдались — мне особенно, — но это его работа. Будет низкая посещаемость партсобраний — из штаба всем по башке настучат. Ну, вот я и создаю активность: хлопаю, вопросы задаю. По дороге на собрание прихватываю всех своих, кого увижу, — мои парни отлично знают, что вечером вторника нужно прятаться в любых кустах, лишь бы не попасться мне на глаза. В общем, Новак обожает меня настолько, что наравне с Главным руку жмёт. Собственно, больше я никому и не подаю, чтобы ногтями не смущать. А теперь — я явился к нему как ангел с небес и предложил спасение для праздничной программы. Идея простая и гениальная, как почти все мои идеи, — показательное боевое выступление! Но не бессмысленное махание ногами и рубка дров головой, а художественный номер с элементами драмы, называется «Битва человека и природы». В роли природы, конечно, буду я — с зубами и когтями. Например, тигром: большим, полосатым и очень злобным. Эрик будет человеком — более слабым и медленным, зато хитрым. Допустим, дадим ему нож. Нет, лучше копьё, это смотрится колоритнее. Услышав подобное — я ещё и показал в лицах, — парторг чуть не кончил от восторга, схватил меня за рукав и потащил к себе, утверждать декорации и прочий антураж. Как же всё-таки приятно, когда к твоим идеям относятся с таким восхищением! *** И вот он — день триумфа! Накануне майор закрыл большую круглую арену на ключ и втайне от чужих глаз расписал её чёрно-оранжевыми полосами, а также украсил пластиковыми лианами и пальмами. Хотя я с первого взгляда даже не понял, что это именно пальмы. Те ещё кособокие уродцы с непропорциональными листьями! Однако, когда Новак гордо объявил, что он сам рисовал, я, конечно, одобрительно кивнул и сказал: «Вполне, вполне...» Ладно, у нас будет интригующий полумрак и свет прожекторов в центре, так что и напечатанные на дешёвом принтере поделки сойдут. Да и вообще, кому какое дело до пальм, если на сцене буду я? Уж свой костюм я продумал до мелочей! Чёрные меховые трусы в лучших традициях гладиаторов — я всегда как-то так их себе представлял, — такие же повязки на запястья и лодыжки, волосы — покрасить в чёрный и разлохматить, а тело — в тигриных полосах. Специально неделю отращивал ногти и на руках, и на ногах. В ботинках, ясное дело, мешают, но я терпел, гулять так гулять. Сначала думал чёрным лаком покрасить, но потом решил, что красный будет эффектнее. Р-рар, детка! Ещё думал про хвост, но, во-первых, ничего подходящего не нашёл, а во-вторых, понял, что он всё-таки будет путаться в ногах и мешать. Хватит зрителям и моей мохнатой задницы: если мех распушить, выглядит вообще шикарно. Эх, даже жаль такую задницу в кабинете отсиживать, но куда деваться, умная голова приоритетнее. Осталось раскраситься! Выпив бутылку бурбона для художественного вдохновения, я приступил. И всё было нормально, пока не дошёл до спины: руки-ноги вполне удались, а вот туда я кисточкой не дотянусь. Нет, оранжевым намазался — зачерпывал краску руками и растирал, — но ведь нужны полосы... Что делать, что делать?! Парторг? Не, он и так в истерике бегает с последними приготовлениями. Непосвящённых в план звать нельзя. Остаётся Эрик. Набираю номер и говорю как можно разборчивее: «Помощник, подойдите, пожалуйста, в мою комнату сейчас же». Через минуту — стук в дверь. Сосредоточенно тыкая кисточкой в пузо — как у тигров выглядят полосы на животе? — ору: «Войдите». Дверь открывается, закрывается. Тишина. Честно говоря, я уже ожидал какой-то подставы, но нет, на пороге комнаты и в самом деле стоит Эрик. Уставился на меня и молчит. Хм, означает ли это, что я выгляжу чрезвычайно эффектно? Конечно же, да! — Помощник, будьте любезны помочь. Ну, как положено по должности. Я фыркаю над этой не то чтобы смешной шуткой и возвращаюсь к разукрашиванию живота. Никакого движения. Странно, что это мой обычно исполнительный сотрудник решил тупить? — Смит?.. — Кхм. Да? Что нужно… кхм… делать? — Возьмите вот ту кисточку, мне нужны полосы на спине. Как у вас с рисованием? — Вообще-то не очень. — Ну, вы уж постарайтесь. Эрик наконец-то подходит, берёт со стола вторую кисточку и банку и начинает перемешивать краску. Я возвращаюсь к животу. Нарисовал уже целых две полоски, а в комнате снова повисла тишина. Помощник, оказывается, в окно уставился. Я его что, позвал видом любоваться? Хотел было наклониться к его уху, но из-за бурбона не рассчитал и чуть губами туда не ткнулся, говорю: — Смит, выступление через час. Я не могу быть плешивым тигром, я же молодой и красивый. — Да, конечно. Поднимает кисточку и легонько проводит по левому плечу. Я еле сдерживаюсь, чтобы не дёрнуть лопатками, а то размазал бы краску. — А вы можете… ну, посильнее, что ли? Щекотно. — Так? — Да, нормально. Я уже закончил с животом, Эрик дошёл до поясницы. Отлично, мы укладываемся в график. Теперь, когда я сам не отвлекаюсь на рисование, ощущения от поглаживаний кисточки, спускающейся всё ниже, стали ярче. Непривычные. Кошусь через плечо — понять, что там со спиной. Выглядит здорово. — Может, мне наклониться? Нужно закрасить всё как следует, чтобы не было белого перехода между поясницей и трусами. — Да, наверное. Сделав шаг в сторону, облокачиваюсь на стол. Хм, а ведь это приятно… Кто бы мог подумать, что прикосновение влажной кисточки к пояснице может быть настолько возбуждающим? Надо будет вечером сходить в «Каталину», давно я там не был... Может, даже прихвачу с собой кисточку, то-то будет смешно. Хотя нет, лучше не стоит. Бордель — не то место, где стоит откровенничать, хотя бы и таким образом. Но вообще-то я нигде не откровенничаю. При мысли о девушках из «Каталины» меховые трусы становятся тесными. Чёрт, вот бы прямо сейчас здесь оказалась какая-нибудь блондинка с пухлыми губами и мягкими руками! Прямо под этим столом. В памяти мелькает лицо Мирандэллы. Ох, какие у неё губы… Жаркие, нежные — как стояк обхватит, и язычком… Так, Син, прекращай! Сглотнув, я прекратил. Впереди выступление, а до девочек ещё нужно дожить. Над головой раздаётся голос Эрика: — Кажется, всё. Выгнувшись, осматриваю поясницу. Ровно всё так, красиво. Хорошо, когда у помощника руки из правильного места растут. — Отлично! А вы готовы? Поднимаю глаза — Эрик отводит взгляд и тоже сглатывает. — Да, конечно. По какой тренировочной системе будем драться? — Не-е, — я морщу нос, — никаких тренировок! Это будет настоящий бой. Он удивлённо зыркает на меня, но тут же снова отводит глаза. — Насколько настоящий? Кажется, краска высохла. Потянувшись, я наконец-то разгибаюсь и не могу удержаться от мечтательной улыбки. — Насколько может быть настоящим, прекрасным и смертельным бой между двумя мутантами. — Слова перекатываются на языке, будто сладкий изюм из свежеиспечённой булки. — Ладно, шучу. Бой до серьёзной травмы. Победа должна быть очевидной. Вас это пугает? — Нет, конечно. Я сделаю всё, что скажете. — Замечательно. Тогда через пятнадцать минут на арене. — Капитан? — Мм? — Лицо. Его ведь тоже нужно раскрасить? — О… Я как-то забыл. Подставляю левую щёку. Пауза. — Да, сейчас. Обмакнув кисточку в краску, Эрик аккуратно проводит от щеки к виску. Сосредоточенный. Вот за это я его люблю и уважаю: он просто делает. Не хлопает глупыми глазами, как его предшественник — спасибо всем богам за то, что богатая жена забрала от нас лейтенанта Фрэнка, — не морщится недовольно, не начинает нытьё «ой, а я не знаю, как это делать». Вряд ли он раньше много тигриных морд изображал, но ведь рисует же! Я говорю — он делает. Идеальный помощник. Интересно, он тоже ходит в «Каталину»? Или куда дальше? Вряд ли в более дорогие заведения, на базовую ставку лейтенанта не разгуляешься. Наверняка девушки сравнивают его со мной, мы ведь тут на весь город одни… такие. Зубы у него обычные, на моём фоне это плюс. Но вот бледная кожа и чёрные глаза — точно минус. Мне-то нормально, я привык, да и, вообще, какая разница? Мне ж с ним не целоваться. Хм… Точно, а я-то думаю, к чему мне вспомнились губы Мирандэллы. Я просто не замечал, но сейчас, когда лицо Эрика настолько близко и смотреть мне всё равно больше не на что, невольно обратил внимание: у него похожие губы — форма такая же, чётко очерченные, и верхняя более припухлая… Очень приятные… Думаю, такие губы вполне могут нравиться девушкам, особенно когда он вот так их облизывает… И двигаются тоже красиво, такие бледно-розовые... Ой бля, Эрик ведь что-то говорит! — Что? Извините. — Сколько вы выпили? — Ну… Сколько-то. Кстати, вам тоже нужно. Вы слишком напряжены, для шоу это плохо. Выхватив из тумбочки новую бутылку, открываю и вручаю ему. — Пейте, это приказ. Первое правило — все должны расслабиться и получать удовольствие. Второе правило — бегом на арену. Адьос! Успев заметить, как Эрик прикладывается к бутылке, я в два тигриных прыжка вылетаю в коридор.

10. Круглая арена ярко освещена лучом прожектора. Зрительские места, возвышающиеся рядом, скрыты в сумраке. Шелест одежды, тихие голоса, мужское покашливание. Сверху раздаётся громовой голос Главного, заполняющий помещение целиком: — Дамы и господа, сейчас вас ждёт любопытное представление! Противостояние дикой природы и цивилизованного человека! Животная сила против изобретательного разума! Кто же победит? Честно говоря, я и сам не знаю. Давайте посмотрим! Шуршание зрителей стихает. Вдалеке звучит ритм барабана. Приближается, всё больше оплетаемый музыкой. На середину арены, в свет прожектора выходит Эрик. Чёрные форменные брюки, но не с кителем, а с белой рубашкой навыпуск. Контраст выглядит зрелищнее. Белые волосы. Чёрные глаза. Да уж, его внешний вид идеально иллюстрирует понятие «цивилизации», извратившей природу до полной неестественности. Человек расслаблен и спокойно оглядывается по сторонам. Милая лесная прогулка. Однако в полумраке джунглей прячется голодный тигр. Труднее всего не цеплять ногами уродливые пальмы, они такие лёгкие, что в два счёта упадут. Позволяя ритму вести меня, медленно сужаю круг и выступаю на арену. Шорох. Человек замечает тигра. Напряжён, но не паникует. Бросает взгляд на острую палку, валяющуюся под пальмой. Я ухмыляюсь и показательно облизываюсь. С удовольствием сейчас повалил бы его и вгрызся в тело — например, в это сладкое местечко сбоку живота, под рёбрами. Внезапно ритм музыки прыгает вперёд, как и Эрик — к палке. Перехватив её на манер копья, он улыбается мне в ответ. Я оскорблённо рычу: обед с палкой мне не нужен! Я хочу сочный бифштекс, а не какое-то канапе со шпажкой! Ну вот, теперь острие не позволяет мне приблизиться к лакомой добыче, только и остаётся, что рычать и клацать зубами. Экое разочарование. Не придумав ничего лучше, я кубарем бросаюсь Эрику под ноги, он падает, и я таки успеваю цапнуть его за бедро. Мм, вкусненький какой… Когда снова оказываемся на ногах, правая штанина Эрика напитывается кровью, и на трибуне раздаётся громкое женское «Ой!» Движение по кругу продолжается. Вот теперь мой помощник тоже злится. Даже непривычно — ощущать столь сильный поток его эмоций. Как будто широкая полноводная река обычно перекрыта дамбой, но сейчас — налетел шторм, все препятствия сорвало, и меня хлещет яростью Эрика вперемешку с наслаждением. Его чувства переплетаются с моими, такими же. Идеально. Не думать, что говорить и что делать, достаточно просто быть собой. Расслабиться и позволить ритму музыки направлять движения. Я мотаю головой. Тигр голоден, мать вашу! Он пытается подобраться к человеку то с одной стороны, то с другой, кружит и кружит вокруг этого аппетитного куска мяса. От привкуса крови во рту у меня и вправду слюнки текут. Но человек не сдаётся, периодически тыкая тигра палкой то в грудь, то в ногу. Напряжение музыки доходит до предела. Тигр окончательно осатанел от голода и приступает к решительным действиям! Рыкнув, я всем весом бросаюсь на Эрика — не по центру, а целясь в правое плечо, надеясь вывести руку из кондиции. Манёвр удаётся: мы падаем, и его правая рука подо мной ощутимо хрустит, его боль вспыхивает в моём сознании, но Эрик и не думает прекращать бой. Одним движением он спихивает меня и тут же вскакивает — с палкой в левой руке. Я тоже уже на ногах и, чтобы закрепить успех, бью ногтями наотмашь. И вот здесь… Как он успел?! Чёрно-белой молнией Эрик падает на колени — под меня — и снизу втыкает эту чёртову палку мне прямо в живот! Ох ты ж блядь... Бешеный ритм музыки мгновенно обрывается, переходя в рвущее нервы соло электроскрипки. Белый свет прожектора стремительно краснеет. Самая важная часть представления! Вокруг арены — такая тишина, словно мы здесь вдвоём. Я рычу со всем возможным страданием в голосе, вскидываю на своего победителя недоумевающий взгляд — «за что?!» — и валюсь в круг красного света, на пол, уже испачканный кровью. От резкого движения боль чуть не разрывает внутренности, но нужно терпеть. В ответ на сотрясение сцены — конечно, если моим весом бухнуться на пол — страшненькая пальма на краю арены тоже падает. Вот чёртова хрень, испортила такой момент! Человек отступает в темноту. Музыка затихает, баюкая. Последний раз вздохнув, тигр драматично роняет голову и умирает. Стоп, снято! Под потолком вспыхивает яркий свет, публика вскакивает с мест, врачи нервно дёргают закрытые ворота арены — хорошо, что парторг настоял на присутствии медбригады, — я ору многоэтажную тираду, а Эрик бросается ко мне и опускается на колени рядом. Ликующий победитель тигра исчез, теперь он хмурится, глядя на мой живот. Боль зверская! Хорошо, что наконец-то можно бить кулаком по полу и подвывать. — Простите. Я увлёкся. Прикусив губы, я всё равно улыбаюсь. Лоб уже покрылся испариной от боли, а в животе что-то противно булькает. — Это было здорово! Ты всё сделал идеально. Эрик смотрит мне в глаза и улыбается в ответ. — Я думал, вы победите. — Вряд ли природа когда-нибудь победит человека. Как рука? — Нормально. Врачи уже здесь. Что ж, очевидно, девочки мне сегодня не светят. Да и ладно, всё равно получилось замечательно. Уж отметили так отметили! *** Наше выступление запомнилось, это точно. Главного чуть инфаркт не хватил: ему показалось, что я реально помер посреди арены. Точнее, можно сформулировать это так: он подумал, что на территории вверенной ему части один генномодифицированный гражданин убил другого. Вот это скандал! Ну ничего, ему там накапали успокоительного. Равно как и впечатлительным дамам. И тому мужику, который упал в обморок от вида крови. В общем, лечили всех. В больнице нам повезло: попали к врачу, у которого я бывал раньше, и он уже успел убедиться, что мутантов эффективнее всего лечить переливанием крови. Эрик вообще был там всего четыре дня. При этом даже за такое короткое время его палата под завязку наполнилась букетами и открытками с сердечками. Ха, дамы-то впечатлительные, охали-ахали, но потом сразу побежали строчить жаркие послания. Мне за две недели тоже перепало несколько открыток и писем. Немного, конечно, кто ж догадается признаваться в любви дохлому тигру? И хотя послания были многообещающие, но ответил я всем сухо — «спасибо большое, наилучшие пожелания», — игривый тон не поддержал и ответные фото в нижнем белье посылать не стал. То есть у меня их и нет, но сейчас — не тот случай, ради которого в принципе стоило бы их делать. Знаю я таких дамочек, им личные встречи не нужны, лишь бы художественными снимками похвастаться: смотри, капитан, какие у меня трусы кружевные, а вот ещё розовые, а тут ещё лифчик дорогущий, правда же красивый? Но я человек занятой, на их фривольные переписки времени не имею. Да и желания, честно говоря, — что я, женских трусов не видел? Вернувшись к работе, я сам не заметил, как перешёл с Эриком на «ты», это получилось совершенно естественно. Он сначала не поддержал это начинание, но я попросил. Мне даже хотелось считать его вроде как другом. Ну, не то чтобы мы болтали на личные темы, пили пиво по выходным и всякое тому подобное, но он всё-таки мутант, как я. И военный, как я. И он любит убивать — ну прямо как я. В общем, когда через пару месяцев началась небольшая война, мы оба были рады.