Осколки. Книга 3

Я уже почти смирилась с тем, что мне удалось вспомнить. Конечно, сцена нашей последней встречи, нашего расставания то и дело встает у меня перед глазами, но Тэсс всегда каким-то образом видит и угадывает, что я думаю именно об этом. Она говорит, что в такие моменты мой взгляд становится мертвым. А я этого даже не замечаю. Когда я смотрю на себя в зеркало, мне порой кажется, что взгляд у меня всегда мертвый, особенно в последнее время. Воспоминания не перестают мучить меня, подбрасывая все новые подробности. Недавно я вспомнила то, чего так боялась – я действительно не взяла трубку в тот вечер, в тот последний вечер, когда Тэсс звонила мне. Я долго и тупо пялилась на экран, а потом вообще вырубила телефон и напилась. А спустя несколько дней я узнала о смерти Тэсс и снова включила телефон, посмотрела на тот пропущенный вызов, разрыдалась и швырнула телефон на пол. Дальше мои воспоминания смазываются, я помню только, что в комнату влетел Ричард и схватил меня, а у меня под ногами валялся разломанный, раздавленный, раскрошенный, разбитый на мелкие кусочки мобильник. В такие моменты, когда память ловит меня в тиски, Тэсс всегда помогает мне освободиться. Она мягко берет мои руки в свои, садится рядом и, поглаживая мои ладони и запястья, начинает вслух вспоминать какие-нибудь веселые моменты из нашего прошлого. Иногда я смотрю на нее, такую живую рядом с собой, и мне не верится, что я действительно ее вижу. Я запускаю пальцы в ее волосы, пристально разглядываю веснушки на ее щеках, настолько пристально, что замечаю, что все они оказывается разной формы, и это очень интересно. Я смотрю, как шевелятся ее губы, когда она что-нибудь рассказывает. Морской ветер иссушил кожу ее губ, и они покрылись крошечными трещинками, которые иногда кровоточат. Тэсс мажет губы миндальной гигиенической помадой, от которой они влажно поблескивают и как будто увеличиваются в размерах. Когда она сидит рядом со мной и рассказывает о нашем прошлом, я чувствую горьковато-сладкий запах миндаля от ее губ и не могу перестать смотреть на них. Мне нравится осознавать, что они снова двигаются, эти губы, они вновь живы, это успокаивает меня. Иногда я теряюсь в ее глазах, разглядывая в них то, чего раньше, при жизни наверняка не замечала. Радужка Тэсс очень интересного цвета. Раньше я всегда думала, что ее глаза ярко-голубые, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что помимо основного, лазурно-голубого цвета ее радужку пересекают прожилки холодного серого, зеленого и даже изумрудного оттенков. Именно изумрудный выделяется ярче других, словно подчеркнутый линией ее длинных рыжих ресниц. Я заметила, что в зависимости от настроения и освещения, эти оттенки в глазах Тэсс смешиваются в совершенно разных, новых пропорциях. Когда она счастлива, в ее радужке вспыхивают зеленые, изумрудные оттенки, делающие ее взгляд таким притягательно игривым, лукавым и веселым. Когда Тэсс серьезна или когда грустит, голубой становится как будто основным оттенком, поглощая все остальные цвета, а когда Тэсс сердита (или когда она вспоминает Моргана), ее глаза приобретают цвет серого безжизненного льда, за которым как будто бы и нет ничего, только пустота и холод. Моя Тэсс может быть такой разной, такой прекрасной. Иногда я смотрю на нее, смотрю, как она щебечет очередную забавную историю, откидывая пушистые волосы за спину и открывая острые выступы ключиц, смотрю и помню ее плачущую в наш последний вечер, помню ее мертвую в том огромном гробу, и мне начинает казаться, что я вижу ее призрак. В такие моменты я готова поверить в то, что нет никакого маяка, нет никакой жизни после смерти, и что я просто сошла с ума, спятила и вижу Тэсс, которая давно мертва, которую я потеряла навсегда. И тогда я начинаю вглядываться в ее лицо, в радужку ее глаз, начинаю пересчитывать веснушки на ее щеках и постепенно успокаиваюсь, потому что понимаю, что никакая фантазия не может быть столь реальной. Иногда Тэсс не выдерживает и спрашивает: - Чарли, ну чего ты так уставилась на меня? У меня что, грязь на лице или еще что? - Нет, - отвечаю. – Просто ты очень красивая, и я не могу на тебя наглядеться. Тэсс сразу улыбается – такой ответ ее вполне устраивает. А я словно получаю официальное разрешение пялиться на нее и дальше. На днях, чтобы облегчить мои душевные страдания, Тэсс решила дополнить свои устные рассказы письменными. Пока я спала, она сбегала в магазин и принесла оттуда толстую тетрадь с твердой обложкой в шотландскую клетку. - Вот, - сказала она, протягивая мне тетрадь. – Предлагаю записывать сюда все, что мы с тобой уже вспомнили о нашем прошлом. Начиная с того дня, как мы впервые встретились. Мы заполним эту тетрадь вместе, а потом отпустим прошлое и пойдем дальше. Хорошо? Я согласилась, хотя не особо верила в эту затею. Я вспомнила тот кошмарный блокнот Тэсс, и мне сразу стало не по себе. Но Тэсс так старалась встряхнуть меня и утешить, что я не могла не пойти ей навстречу. И мы начали писать в эту тетрадь, мы писали каждый день, и совершенно неожиданно это занятие очень увлекло нас. Какие-то моменты описывала я, какие-то – Тэсс, и наши почерки причудливо смешивались в тетради. Мой мелкий, торопливый и корявый почерк контрастировал с ровными, крупными и старательными буквами Тэсс, но именно в этом контрасте они образовывали какую-то магическую необъяснимую гармонию. - Как же меня бесит мой дурацкий почерк! – восклицала Тэсс. - А меня бесит мой, - улыбалась я. - А мне наоборот твой очень нравится! Такой импульсивный, живой, творческий почерк. А мой слишком деревянный, скучный, детский. Я пишу как первоклассница! - Зато он аккуратный и понятный. А в моих каракулях мы потом фиг разберемся… Даже эти споры о почерке приносили мне облегчение. Они как будто подчеркивали реальность происходящего, делали настоящий момент более ощутимым. И мне больше не казалось, что всего этого нет, что маяк и Тэсс – лишь плод моего безумного воображения. Сначала мы пробовали записывать события нашего прошлого по порядку, но потом убедились в тщетности этой затеи. Потому что, записав какой-нибудь момент, мы вдруг вспоминали другой, который случился еще раньше и который тоже очень хотелось зафиксировать. Наша жизнь не была похожа на цельный фильм, который можно посмотреть от начала до конца, она была похожа на сотни кусочков, обрывков пленки, вроде тех, что мы находили в доме Джозефа. Эти моменты можно было тасовать друг с другом, как карты в колоде, и смотреть в разном порядке. - Они похожи на осколки, - сказала как-то Тэсс, когда мы закончили очередную запись. – Собирая их по кусочкам, мы складываем цельную картинку. Но в то же время каждый осколок имеет свою неповторимую форму, он уникален сам по себе, и каждый осколок очень важен, потому что без него целой картинки не получится. Сначала мы пытались писать от первого лица, но в итоге запутались, потому что записывали кусочки и абзацы по очереди, и употребление одного местоимения «я» было неуместно. Поэтому Тэсс предложила писать от третьего лица, и я согласилась. Поначалу это было странно, но потом я привыкла, и мне даже понравилось. Когда я пишу свое имя вместо «я», мне кажется, что я смотрю на себя как будто со стороны. Тэсс тоже это заметила. Она сказала: - Мы как будто пишем не про себя, а про каких-то персонажей. Словно бы Чарли и Тэсс – это герои какой-то книги, а вовсе не мы сами. - И как тебе твой персонаж по имени Тэсс? Нравится? – спросила я. - Не очень, - Тэсс так забавно наморщила нос, что я рассмеялась. – А тебе нравится твоя Чарли? - Однозначно нет. Мы снова посмеялись, а потом я вздохнула и сказала: - Если бы только мы смогли переписать эту историю заново. Если бы мы смогли прожить ее заново, уже такими, какие мы сейчас… Эта история получилась бы намного лучше. Возможно, у нее даже был бы счастливый конец. И тогда моя маленькая мудрая Тэсс улыбнулась, взяла меня за руку и погладила запястье вокруг татуировки. - Если бы не было той истории, не было бы и нас, таких, какие мы сейчас, - сказала она. – Мы стали такими только благодаря тому, что пережили тогда. А конца у нашей истории нет и не будет. Наша жизнь была всего лишь первой главой. Всего лишь короткой первой главой. Мне очень понравилась эта мысль, и я поцеловала Тэсс в нос, а потом в щеку и в губы. Когда моя Тэсс говорит такие вещи, когда она прикасается ко мне, когда обнимает, когда я могу заглянуть в изумрудный космос ее глаз, я начинаю верить, что прошлое можно перелистнуть, как прочитанную страницу, без страха и сожаления. Просто взять и перелистнуть все те моменты боли, когда я кричала на Тэсс и говорила ей злые слова, когда не брала трубку, когда дотрагивалась до ее холодного тела в гробу. Я смогу проститься с ними и жить дальше, потому что Тэсс будет рядом со мной, и мне больше не придется ни от кого прятаться, стыдиться себя, ненавидеть свои желания. В каком-то смысле жизнь на этом острове даже лучше той, прежней жизни. Потому что здесь никто не бросит в меня камень, не осудит за то, что я посмела любить Тэсс. В какой-то степени наша давняя мечта сбылась. Мы оказались на почти необитаемом острове, где можем быть вместе круглосуточно, а не урывками пару раз в неделю. Мы можем засыпать и просыпаться вместе, и иногда мне кажется, что большего и не нужно. Не то чтобы я рада, что я умерла, и что мы умерли. Иногда я скучаю по своей прежней жизни, по нашей с Ричардом квартире, по карточным посиделкам с ребятами, по концертам и гастролям, даже по фанатам, которые при жизни меня так раздражали, и то скучаю. Иногда мне кажется, что я потеряла целую жизнь. А бывает, что я проснусь утром от того, что рука моя затекла, потому что на ней спит Тэсс. И я лежу и боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить ее, смотрю на нее и улыбаюсь, и в такие моменты мне кажется, что я обрела целую жизнь. Иногда я думаю, что мы постоянно теряем что-то, но что-то и находим, и никогда в нашем существовании не бывает пустот и дыр, они всегда чем-то заполняются. Иногда ко мне приходит понимание, что все случилось так, как должно было случиться, и когда я цепляюсь за эту мысль, она успокаивает меня, а боль в спине и запястье проходит. В такие моменты я верю, что боль, огромная боль, которая засела в моем мертвом сердце, в глубине моей души, в темных углах моего подсознания, в каждой клетке моего тела, эта боль когда-нибудь тоже пройдет, и я смогу от нее освободиться. Но перед тем как это произойдет, мне придется окунуться в свое прошлое еще раз. Еще один последний раз.