Самая узкая из всех дорог

*** Сюэ Ян с трудом разлепил глаза. Не открывал бы их вовсе, но неприятное зудение под веками тянуло проморгаться, нахмуриться и, может, даже чихнуть. Мерное пиканье аппаратуры. Не темная темнота, слишком из многих щелей проникал свет, да приборы светили своими индикаторами и мониторчиками. Он обнажен под простыней, на запястьях знакомой полосой металлические браслеты — единственное украшение, какое Сюэ Ян когда-либо носил. Даже не двигая руками, он знал, что прикован за обе руки к кровати. Сквозь ресницы он видел стеклянное окно в двери палаты, стену, зарешеченное окно на свободу. За дверью мелькали тени и слышались голоса, основная их часть тонула друг в друге, но один выделился. И обладатель его прошел мимо окна, все такой же слепой, такой же холодный. Сюэ Ян хмыкнул сам себе. Это надо же, ему так давно ничто уже не казалось интересным. Дверь в палату открылась, а глаза Сюэ Яна — напротив, ресницы сомкнулись даже слишком плотно. *** Все в его пользу — раны серьезнее некуда, огромная кровопотеря, пули застряли в плече и в бедре, и раненый свидетель, совершенно левый мужик, оказавшийся в том же магазине, что и Сюэ Ян при попытке его захвата. Незамеченный мужик, попавший под обстрел и раненный значительно сильнее. Нужно только вымученно улыбаться и настаивать на своей невиновности. Попутали. А то, что четырехпалый, так он не один такой. И убийца, которого по наводке ловили полицейские — тоже. Полно людей с увечьями, это не доказательство личности. Он же — безвинный бродяжка, потому без документов. Конечно, Сюэ Ян отлично знал по чьей наводке на него устроили облаву, знал, что стрелявшим неудачникам приказали устроить ему погибель оказанного при аресте сопротивления. И у них все равно бы не вышло, но здесь, в больнице, его бы добили. Сколько проведено бессознательных часов под капельницей, насколько он до сих пор слаб? Его не добили бы, его добьют. Удивительно, что еще не успели. Долго удивляться и задаваться вопросами Сюэ Ян не любил. Он нацепил на лицо самую свою приятную улыбку, стоило очередной медсестричке заглянуть к нему с обедом, и через пятнадцать минут уже знал все, что хотел. Знал, что с ним приехал доктор, слепой, когда-то очень известный в их узких кругах, он влез в машину скорой помощи и никто не смог его оттуда выпереть. Медсестричка хихикала и краснела, когда говорила о нем и, конечно же, промелькнуло коронное “он такой симпатичный и загадочный в этих своих темных очках”. Дальше даже тянуть не нужно было, только корректировать курс, и слова лились неиссякаемым потоком, а с каждой его встречной улыбкой и растерянным восхищенным восклицанием, эта простушка уверивалась в его полной невиновности, ведь по больнице уже ходили слухи, что он случайная жертва. Такие слухи — лучшее оружие. Они его спасут. И всего этого не было бы без фигуры доктора среди остальных действующих лиц на этой игровой доске. К концу дня и еще нескольким уболтанным сестричкам, Сюэ Ян решил, что не добили его еще как раз из-за него. И случайного раненого мужика, к которому интерес был утрачен, не приобретаясь. Первый слишком долго терся в больнице, второй слишком красочно помирал в реанимации, о чем он так же узнал у болтливых медсестер. И помирал стремительно, практически однозначно, что значило только одно — Сюэ Ян обязан успеть с ним проститься. Браслеты звякнули на запястьях, стоило чуть потянуть руки, попытаться размяться. Сюэ Ян уставился на них, на холодное подтверждение всей спорности положительного для него исхода, на единственную преграду, сжал руки в кулаки, зажмурился и открыл рот. Давно он не отыгрывал истерические роли, слезы даже не хотели литься. *** Уже свободный, но все так же раненный, Сюэ Ян действительно отдыхал. Копил силы, его время — это и время другого человека. Того, что издыхал третий день подряд. Знал бы заранее, что сосед по реанимационной палате будет так тянуть с отходом в мир иной, может и не закатывал бы истерику с требованием предъявить ему, несчастному, обвинения или снять к чертям наручники. Он был убедителен и даже рыдать долго не пришлось, казалось, что засомневался в его виновности даже приставленный сторожить его палату полицейский, который, конечно же, был в курсе кто такой Ян и насколько точно он должен умереть. Вот только Сюэ Ян тоже знает и в корне с этим не согласен. А за то время, что провалялся на больничной койке, он даже набросал краткий список всех, кому его несогласие встанет поперек горла. За этими мыслями его и застал резкий, как вдох после глубокого погружения, гул за дверью. Всем своим существом он понял, что пора. И в этом “пора” легче всего было тихо приоткрыть свою дверь и с испуганными глазами, дрожащими губами задать последний в жизни офицера на посту вопрос: — Что-то случилось? И как бывает, самый последний ничего не значил ни для задающего, ни для того, чью шею резко проткнули карандашом. Со знанием дела, умением и всей возможной смертоносностью. Офицер упал в руки Сюэ Яна и уже через секунду был свален у стены в палате. Ему не осталось ничего, кроме как тухнуть здесь до того, как заметят его отсутствие. Да что там, ему не осталось даже карандаша. Красный, не только от крови, но и от заводской покраски, он был аккуратно вытерт и положен рядом, грифелем указывая на быстро начертанную надпись: “Я уйду?” Насколько он знал заказчика своего убийства — он ответит, и ответит честно. Хотя бы ему.