Солнце ночных пещер

Кларк одновременно протянул руку, попытался обнять его и приоткрыл губы — Брюс даже не успел выбрать лучший способ поприветствовать его, так что обнял скорее на автомате, как обнимал сыновей после долгой разлуки. Он был тёплым. И мягким. Пах шампунем и древесной туалетной водой. — Ну? Куда сегодня? — с предвкушением спросил Кларк. Избаловал. Что ему показать? Задворки школы? Тут Томас впервые встретил Селину (а Брюс — Серену). Или может, парк аттракционов, место их первого с Мелани свидания? Или парк, где они с Таль провели немало дней? Каждое романтическое место из книг уже было чьим-то ещё. Хотелось для Кларка чего-то нового. Необыкновенного. Своего. — А какая твоя любимая сцена? — Не знаю, — задумался Кларк. — Наверное… хотелось бы попасть на крышу. Как-то вот ни разу не смотрел на Нью-Йорк с высоты. Ну, то есть был в небоскрёбах, но это не то. А ещё… Когда Томас обещает Дэмиану во «В рацион сов входят летучие мыши», что всё хорошо будет, это почему-то так трогательно… Или самая первая сцена, которую я у Крейна прочёл, как сейчас помню, это третья его книга трилогии «Тёмный рыцарь: Возрождение легенды»… читаю я, а это утро нового года, мне подарили всю трилогию, и я читаю сначала третью книгу и не могу оторваться… А ты помнишь?.. Брюс плохо помнил, как писал эту сцену, слишком много раз правил написанное. И с каждым исправлением всё становилось реалистичнее и реалистичнее. Он столько прочёл про авиакатастрофы, смотрел документалки, исследовал строение самолётов, что под конец мог, наверное, сам его взорвать вместо Бэйна. — Мне нравятся сцены, которые придают завершённость, — «моей жизни», проглотил он. — Смерти, кульминации, какие-то кардинальные изменения. — Как может нравиться чья-то смерть? — Тем, что это конец. Всё. Финиш, — он попытался вырулить в более позитивное русло фразой из мотивационных роликов: Дальше — только вверх. Кажется, такой ответ Кларка устроил. По крайней мере, допытываться он не стал. — А что насчёт места, где Томас обещал Дэмиану, что всё хорошо будет, пусть они с Таль… лией и не могут быть вместе… это у цирка. Ну, что, пошли? Они смотрели представление вместе, потом зашли в кафе, и Брюс сказал сыну — единственному сыну, носившему его фамилию — что он всегда останется его отцом, что бы ни случилось. Ничего, на взгляд Брюса, особенного в этой сцене не было. Ему был по душе «Дуэт с ноткой динамита», составленный из сказок, которые он рассказывал сыновьям — о приключениях Томаса и его отважного помощника Робина. У каждой сказки была мораль — не водись с преступниками, не принимай наркотики, соблюдай правила дорожного движения. — А почему?.. — начал было Кларк, и Брюс почти без зазрения совести заткнул его поцелуем. Говорить о себе уже успело надоесть. — Лучше о себе расскажи. И Кларк начал о Канзасе, как выиграл городской конкурс сочинений и решил писать в газеты, как помогал дома на ферме, что до сих пор любит кормить кур и другие деревенские радости… Брюс слушал и не мог ничего прибавить. Таких вот весёлых, светлых воспоминаний у него, казалось, совсем не было. Хотя почему же? Тётя Лесли и дядя Альберт, Рождество и день Благодарения, года в секции, рождение сыновей, дни с ними, влюблённости, женщины… Кларк. — Что-то мне подсказывает, мы будем смотреть не на место у цирка, — засмеялся Кларк. Брюс сам не знал, чего ожидал от секса — но чего-то особенного всё же ждал. Делить с кем-то постель всегда было волнующим опытом. Было страшно. И нервно. И интересно. Брюс оглаживал Кларка глазами, руками, языком. Кларк вдруг рассмеялся — тепло и солнечно. Брюс не мог удержать на лице серьёзное выражение. Кларк был необыкновенным, и его смех наполнил комнату светом. Свет. Наверное, это было то самое слово, чтобы его описать. Брюс был темнотой — густой и непроглядной, казалось бы, он был желчью и пустотой... но рядом с Кларком всё это отступало, растворялось в его ослепительном тёплом свете. Кларку тоже было страшно, Брюс читал это в его глазах, в жестах, в том, как были сведены мышцы спины. — Мне тоже, — прошептал он ему на ухо, и Кларк снова засмеялся, отпуская себя, расслабляясь, становясь податливым и нежным. От его рук по коже расходились мурашки. Кларк был нереальным со всем своим восхищением, радостью и теплотой, он был слишком светлым для этой комнаты, этого Готэма, в котором существовал Брюс. Ему было там не место. Он был словно из другого мира. Мира, где родители не хоронят своих детей, а дети — родителей. — Что-то?.. — осторожно спросил Кларк. По его прекрасному лицу прошла тень. — Нет, всё… просто… Просто настоящее счастье всегда чуть-чуть грустное. В мире Брюса, по крайней мере. В мире Кларка это, наверное, не так. Там летают пони и золотые рыбки плавают в каждом водоёме. Они слишком разные, думал Брюс, с мучительным счастьем целуя чужие губы. Завтра эта иллюзия рассеется, как дым. Завтра. А сегодня… а сегодня мы поживём. Он усмехнулся уголком рта и мягко перевернул Кларка спиной к себе. — Ты такой красивый, — не в глаза говорить это было проще. Кларк был в его руках как цветок — хрупкий и красивый той естественной, неидеальной красотой, которая и делала его таким особенным и — на эту минуту — таким своим. Он вошёл на половину длины, чувствуя потрясающе тугой жар, распаляясь от вида раскинутой перед ним спины, беспомощного выступа позвонка на шее. Брюс поцеловал кожу рядом. Кларк снова рассмеялся, раскрываясь для него, и Брюса захлестнуло неподдельным счастьем. Пик экстаза оказался острым и привычно терпким.