Like a drug

Молодой писатель открыл глаза, освобождаясь ото сна. В комнате было мрачно и тихо, видимо уже вечер. Немного прохладно, но эта прохлада сейчас, как никогда, приятна и успокаивающа. Гоголь лежал на огромной кровати, под теплым мягким одеялом. Кажется разум к нему наконец вернулся, и теперь он себя контролировал. Оценив обстановку и не найдя ничего примечательного в потолке, он, совершив над собой усилие, приподнялся, дабы получше рассмотреть комнату, в которой находится. Ничего необычного там конечно не было, лишь старая деревянная мебель, как-то нескладно сделанная, множество каких-то медикаментов и прочих медицинских принадлежностей, беспорядочно расставленных повсюду. Тут его взгляд наткнулся на следователя, мирно дремавшего в кресле. Перед глазами пронеслись ужасающе красочные воспоминания о сне, в котором его спаситель так героически погибает. Почему же это так потрясло молодого человека? Все когда-нибудь умрут, но нет! Нет! Только не Яков Петрович! Лучше Николай сам покинет этот мир, чем будет вынужден видеть, как этот замечательный человек погибает, да как ему вообще жить после такого? Вся его жизнь перевернулась вверх дном, прошлое уже разрушено, а будущего просто нет! Когда все от него отказались, когда он от себя отказался, появился Яков, практически незнакомый человек и спас его, буквально вернул с того света, и с тех пор был рядом, ну разве это не чудо? Так как он может позволить ему умереть? — Николай Васильевич, вы очнулись! Какое облегчение! Вы находитесь де третий день. — знакомый голос вывел писателя из размышлений, и когда только следователь проснулся? — А… — Все вопросы познее, лежите, отдыхайте, я пошлю за трапезой для вас, вам нужно набраться сил. — махнув рукой Николаю, чтобы тот прилег, следователь вышел из комнаты. За дверью послышался его бодрый голос, раздающий указания персоналу. Удивительно как легко Яков Петрович добивается желаемого, может это из-за его работы, хотя пожалуй уважают не за профессию… Тогда возможно причина в некой природной харизме… В любом случае этого чего-то недоставало Гоголю. Поэтому он и влачил одинокое существование, поэтому все доставалось ему с большим трудом. — Что аппетиту нет? — спросил Гуро, кивая на нетронутую тарелку супа. Вздрогнув от неожиданности, Николай наконец заметил, что пред ним на кровати уже давно стоит деревянный поднос с куриным бульоном, а следователь сидит в кресле, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Писатель ничего не ответил, лишь судорожно схватил ложку, желая как-то сгладить возникшую неловкую ситуацию. Однако руки его предательски дрожали — все что набрал, тут же оказалось на подносе… — Дрожайший, не желаете ли принять мою помощь, нежели не имеете достаточно сил для совершения задуманного? — Я вам крайне признателен-с, но ваше беспокойство беспочвенно… — говорит, а сам не может поднести ложку ко рту, ничего не разлив. — Извольте не лгать ни себе, ни уж тем боле мне... Яков присаживается на край кровати, берет столовый прибор из все еще дрожащих рук, черпает суп, дует, охлаждая, затем берет одной рукой подбородок ошарашенно застывшего Николая и чуть приподнимает, надавливая большим пальцем на нижнюю губу, тем самым заставляя приоткрыть рот. Бульон наконец попадает в организм больного. — Я-яков Петрович… И все-таки... Позвольте, я сам… — почему-то его несколько смутили такие действия со стороны следователя. — Милейший, да что вы там сами-то? Учитесь принимать помощь. Лучше открывайте рот, когда ложку подношу... Тарелка опустела, а пациент почувствовал прилив сил и энергии. — Как вы себя чувствуете? — Чувствую себя странно...Тело больше не болит… Но я сам словно не существую… Примите мое усердное и глубочайшее почтение и признательность за все что вы-с для меня делаете, но я по-тогдашнему ожидаю конца, хотя и желаю надеяться на лучший исход… Однако все это уже осточертело. — Грешно всетаки о таком задумываться, Николай Васильевич... Я ожидал несколько другого ответа, но в вашем случае все ожидамо... А не желаете ли прогуляться? Я убежден, что свежий воздух еще никому не навредил. Вам следует заново открыть для себя мир, в нем много прекрес и я уверен, что он с радостью примет вас. —... - Николай поднялся с постели, однако его тело не было готово к такой активности, в глазах моментально потемнело, готова закружилась, а слабые ноги его конечно не удержали. Яков и тут помог, ловко подхватив и усадив его на место. — Не думал, что вы настолько обессилели. Придется пока повременить с выходом на улицу… оставим эту затею до лучших времен... — П-позвольте мне пойти. — темнота ушла, и теперь умоляющие глаза были устремлены на следователя. Ну как ему можно было отказать? Со своими растрепанными волосами, слезящимися глазами, он походил на дикое животное, молящее о свободе. Вместо ответа Яков Петрович достал одежду писателя и помог одеться (тот все еще был в одной ночной рубашке). Убедившись, что одел достаточно тепло, исключив любую возможность простудиться, они вышли на улицу. Темно. Прохладный воздух бодрит и освежает. Ветер шелестит листвой. Вокруг никого, будто они одни во вселенной... Это очень успокаивает. Не торопясь, вышли на чистую местность. Светит полная луна и небо усеяно звездами. Такие холодные и далекие, они теперь казались родными и наполняли душу теплотой. — Какая красота! О, а вы знаете созвездия? — Нет. — Тогда присаживайтесь, я вам покажу. Сели. Гуро соединял звезды, так что получались созвездия, и рассказывал легенды с ними связанные. Для Николая это было нечто новое и удивительное, он даже почувствовал себя снова маленьким ребенком, познающим этот мир с горящими глазами. Так хорошо и спокойно… — Замерзли, Николай Васильевич? — Нет. — Но вы весь дрожите… Гоголь так увлекся звездами, что не заметил как симптомы вернулись. Его тело трясет в лихорадке, на лбу выступил пот, из глаз текут слезы, а нос заложило от насморка, так что он уже какое-то время дышал через рот. Слабость обрушилась на него с такой силой, что если б он в это время стоял, то вероятно мгновенно припал бы к земле. Опять началась ломка. Не долго думая, Яков подхватил писателя на руки, и понес в сторону их временного пристанища. Николай же дрожащими руками вцепился в пальто следователя, стараясь прижаться как можно ближе. Прибыв в пункт назначения, Гуро положил Гоголя на кровать, заметив, что у того текут слезы, вытер и облегчающе погладил по растрепанным волосам. Не медля более помчался за лекарем. Когда врач был доставлен к больному, писателя все еще знобило, и он судорожно глотал воздух приоткрытым ртом. Доктор дал ему лекарство, сказал, что скоро оно подействует, станет лучше, поругал Якова за безответственное отношение к болезни, ведь ясно было сказано про постельный режим и покинул помещение. — Я-Яков Пе-Петрович… — вновь начиная плакать. — ...? - растерянно молчал, не зная бред это снова или же нет. — М-мне что теперь так все время? Лучше умереть… - он схватился за голову. — Николай Васильевич, родимый мой, все будет хорошо, вы оправитесь и заживете как прежде. — Я-я не хочу как прежде… Да и не сможете вы все время быть со мной... Однажды вы меня покинете. Я это знаю… Лучше умереть… — Милый, я предан к услугам вашим. — Предадите. Лучше умереть… - закрывает руками лицо. — Извольте, но знайте я не позволю вам. Можете сомневаться в ком угодно, но только не во мне. А ныне хватит мучить себя, утрите слезы и доверьтесь мне,уж я вас не подведу. — Н-но почему? Зачем вы это делаете для меня? - убирает руки от лица, являя искреннее непонимание. — Вы мне нравитесь, Николай Васильевич. Этого достаточно? А теперь засыпайте.