Институтские рассказы

      Это было действительно дивное время. Мы были молоды, мечтали о будущем, радовались настоящему, но не имели главного, появляющегося с возрастом: денег и связанной с ними ответственности. Однажды летом меня пригласили друзья-реставраторы в N-ский монастырь, где они трудились над возрождением древнего храма, и я с удовольствием согласился. Основная тяжелая работа была сделана, впереди творческий процесс по восстановлению поблекших за века фресок, требовавший особого интеллектуального напряжения. Выход в астрал на фоне измененного алкоголем сознания был намного легче и ярче, поэтому над этим процессом мы трудились с особенным удовлетворением.       Поскольку компания молодых шалопаев испытывала истинное благоговение не перед православными святынями, а в основном перед Бахусом, мы обнаружили свое вожделенное капище примерно в двадцати шагах от того, ради чего, собственно, приехали. Прямо на территории монастыря почти напротив восстанавливаемого нами храма оказался действующий продовольственный магазин. Главной жрицей сего капища была симпатичная продавщица, Машенька, которая с видом провинциальной купчихи стреляла глазками из-за прилавка на каждого входящего в магазин мужчину старше четырнадцати и младше семидесяти.       — Юрка, там по твоей части, — намекнул я своему приятелю, когда мне по лицу пробежал утренний солнечный лучик, пробившийся через маленькое окошко в глухой стене монастырской кельи. — Пора налаживать контакты с местным населением.       — А чего? — Юрка зевнул и сел на кровати. — Все запасы кончились?       Я показал ему опустевшую спортивную сумку, которую привез с собой из города и небольшую кучку пустых бутылок под деревянным столом. По свежей побеленке на стенах кельи ползла тень от оконной решетки. Остатки вчерашнего пиршества на столе в виде пустых консервных банок, остатков хлеба и переполненной пепельницы наводили грусть.       — А что — сам не видишь?       — Ну, ладно, — Юрка пожал плечами и начал одеваться. Он грустно посмотрел в зеркало и провел рукой по небритой физиономии. — А почему я?       — Машка на тебя так смотрит… — хихикнул мой второй приятель, Вовка. — Тебе и Бог велел.       — Не поминай всуе, — вздохнул Юрка. — Ну, ладно, только ради вас, сволочи.       На самом деле мы высоко ценили Юркино самопожертвование: он сам практически не пил, но относился к этому процессу с пониманием и сочувствием. А посему без сопротивления отправился из храма православного в храм торговли. Магазин был приворотный (находился в непосредственной близости от монастырских ворот), подарочный (находился прямо под аркой) и содержал изумительный выбор алкогольной продукции на любой вкус. Самым подходящим для нас оказался портвейн, и причин для этого было несколько. Стоил «плодово-выгодный» напиток тогда один рубль двадцать семь копеек. При этом остальное вызывало сомнения: коньяк — дорого, водка — быстро, пиво — сытно, сухое — много воды. И только портвейн обеспечивал спокойное развитие размышлений об искусстве и душевных бесед.       В общем, творческий процесс развивался в правильном направлении, но все равно хотелось кушать: бренное тело требовало закуси. Краковская колбаса и венгерский шпик предполагали определенные финансовые вложения, и на них уже денег практически не осталось. Правда, Юрка Кот обладал недюжинным талантом: писал прекрасные миниатюры. Несколько рисунков с видами монастыря с деталями, дорисованными из головы, нам показались хорошим источником дохода, и в целом, как выяснилось, мы не ошиблись. Юрка регулярно стал отправляться в город со своей творческой продукцией, где довольно успешно продавал их на сувенирном рынке. Жизнь налаживалась.       Но Кот был ветренен, как оспа, поэтому довольно быстро нашел себе зазнобу в городе. Наверное, девушка была хороша, потому что его поездки быстро стали регулярными и затягивались порой сначала до заката солнца, а потом и до рассвета. Маша мрачнела с каждым днем, и, наконец, не выдержала: в нашем магазине исчезли портвейн и ягодное. На робкий вопрос: «Машенька, когда?» был один ответ: «Жрите водку, мне план надо делать».       Мы с Вовкой вздохнули и тоже засобирались в город для пополнения запасов алкогольной продукции. Примерно через неделю начала складываться безобразная ситуация: абсолютно одинаковые пустые бутылки печально выстраивались в ряды и в конечном итоге оставляли нам очень неширокие проходы до коек и отхожих мест. Складывать пустые бутылки на улице мы не хотели — местное население могло быстро приспособиться к сбору тары. Терять то, что могло стоить денег (семнадцать копеек, между прочим), не хотелось, поэтому мы ежедневно просачивались по дорожкам к келье, становившимся все уже с каждым днем, и мечтали, когда эта груда стекла превратится в деньги. Передвижение по помещению по-индейски, след в след, стоило нам синяков и шишек, но отвезти стекло в город чтобы сдать его в приемном пункте, так никто и не решился. А сами бутылки ходить не умели, поэтому покрывались пылью и грустно звенели, когда их задевали ногами пьяные реставраторы.       Мы утешали себя тем, что наши души не принадлежат золотому тельцу, а посему в принципе были готовы оставить все варварам. Но рука не поднималась отнести богатство на помойку. Впрочем, выбор лозунга оставался по желанию каждого участника. Кот продолжал быть человеком, в общем, непьющим, и поэтому меры воздействия на него не было. Когда мы взывали к его человеческой совести, он строго отвечал, что чувство любви к своим товарищам не позволяет ему приносить юные несостоявшиеся души в жертву зеленому змию. Также благородно подчеркивал, что не может отдавать свое бренное тело за шпик и колбасу. Ему заметили: он же продает искусство. На что он резко возразил, что он продает изделия, а талант не продается.       В общем — настроение у нас было не самое лучшее. В один жаркий летний день, когда солнце уже высоко поднялось от горизонта и довольно интенсивно пригревало наши требующие опохмелки головы, мы валялись на траве рядом со входом в наше жилище и размышляли о бренности всего земного. Надо сказать, что особых успехов в этом занятии мы так и не достигли, поэтому в борьбе со скукой кто-то спал, коротая время, кто-то пытался ловить мух.       — Вовка, скоро всю живность перепортишь! — буркнул я, разгрызая травинку. Солнышко уже изрядно нагрело голову: я мысленно представил себе бутылку ягодного и машинально облизнулся. — Принеси лучше чего-нибудь попить!       — Не понял: почему я? — с квелым возмущением произнес Вован, но с места поднялся. — Оп-паньки…        — Чего? — заинтересовался я и приподнялся на локте.       В монастырский двор мимо привратного магазина медленно, с большим самоуважением въезжала «Волга».       — Это хто? — удивился Вован, но с места не сошел, с интересом разглядывая наших посетителей.       Их высокий пост сомнения не вызывал. Как только машина остановилась, шофер бодрым кузнечиком выпрыгнул с водительского места и, пританцовывая на месте, приоткрыл дверцы.       — Да это наши… — буркнул Вовка и уже посмотрел в сторону магазина, когда вслед за нашим непосредственным начальником (милейший человек — замначальника реставрации), показалась объемная фигура кого-то из горкома партии.       Партайгеноссе внимательно осмотрел местность, с сомнением взглянул на наши разомлевшие от солнца физиономии и медленно спросил:       — Как дела?       Нам, наконец, удалось проникнуться важностью момента. С этого мгновения уже хотелось вытянуться во фрунт и пролаять нечто вроде «ваше высокоблагородие». Но вместо этого я просто ответил:       — Работаем.       Начальник пренебрежительно посмотрел на замреставрации, потом на нас, измерил взглядом высоту древнего собора и хмыкнул:       — Пока не видно что-то.       Мы начали вспоминать слова, которые хоть как-то относились к реставрационной работе:       — Штукатурим, заглаживаем, растираем, ставим стяжки, подкапываем, окапываем…       Внезапно Вовку осенило:       — Воду еще отвели.       На самом деле дренажные трубки мы попытались проложить практически сразу по приезде, но в полном объеме завершить эту работу не удалось по причине недоимки: растащило их порядком местное население по своим дачам. Мы вскоре забыли про трудовой подвиг и продолжать его, в общем, не планировали. Наш начальник-реставратор скромно смотрел в сторону. Партайгеноссе с пониманием кивнул: народ ничего не делает, что очевидно, но рапортует бодрым веселым голосом, а это уже вполне идеологически приемлемо. Надо бы еще посмотреть, что они там читают, разобраться, так сказать, в сути. И решительным голосом начальник произнес:       — А теперь давайте пройдем в бытовые помещения.       На ватных ногах мы поползли вслед за начальниками в наше жилище. Первым вошел реставратор, скользнул быстрым взглядом по бесконечной батарее пустых бутылок и блаженно улыбнулся, наверное, вспомнив молодость. Фигура удовлетворенно посмотрел на это, и понял, что книгами здесь не пахнет, зато пахнет идеологически дешевым спиртным, что вполне соответствовало политике партии к народу. Быдло не обязательно должно пахать, но читать и думать — ни-ни. Лицо его выразило полное удовлетворение. У портайгеноссе грозно нависли брови. Приснопамятный «Петли Горбачева», погубившей многие души в переносном и, к сожалению, в прямом смысле, над страной еще не висело. Но Указ, кажется, от одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года никто не отменял.       — Это что?       Наступила гробовая тишина. Вдруг Вовка неожиданно промямлил:       — Дело в том, что у нас быстро закончились дренажные трубки, а поскольку денег на них не было выделено, мы решили вопрос самостоятельно, из подручных средств, так сказать. Мы их как раз из этих бутылок делаем.       Портайгеноссе, почуяв родное до боли родное очковтирательство, проявил явную заинтересованность:       — И каким образом?       — Да вот, приходится нам собирать по всей окрестности бутылки в целях экономии государственных денег. Потом мы их складываем особым образом в вырытые траншеи. Рационализаторское предложение, вечный и прочный дренаж.       — Хорошо, — сказал портайгеноссе с удовлетворением в голосе, — молодцы, комсомольцы. Научная организация труда, новые идеи и рационализаторские предложения всегда приветствуются нашим Советским народом и родной коммунистической партией. Пойдемте дальше.       И все быстренько потянулись на свежий, хоть и раскаленный воздух. Перед тем, как сесть обратно в машину, большой хозяин остановился, отечески посмотрел на нас и добрым, как у дедушки Ленина, голосом спросил:       — Может быть, есть вопросы или какие-то пожелания?       — Нет, — пожал плечами Вовка.       Тогда я сделал шаг вперед, бодрым комсомольским голосом сказал:       — Есть вот тут такая вот, ну, в общем, если можно, просьбочка. Мы все эти вот окрестности обшарили и бутылочки все, в общем, собрали. Но маловато их будет. Вот не могли бы вы нам помочь, как старшие товарищи? Бутылочек бы нам еще, штук бы пятьсот.       Портайгеноссе задумался, а потом сказал:       — А поможем. Поможем комсомольцам передовикам. У нас тут как раз затарка, моечная машина сломалась. Так что бутылки мы вам пришлем, может даже и побольше. Ну, на пару дней вам ваших запасов хватит, а там будет уже и грузовик.       Дружески потрепав меня по плечу, добавил:       — Научная Организация Труда — это отлично.       Но я добавил:       — Очень важно, чтобы бутылочки пришли в ящиках, потому что в навале они бьются, большой расход. А некоторые в земле трескаются.       — Добже, хлопцы.       И начальники сели в машину. За время нашей беседы футболка на моей спине превратилась в мелкую сеточку под взглядами моих друзей. Машинка уехала и первое, что я услышал:       — Ты мерзавец! Сукин сын! Ты… Нам и так не пройти по хате из-за этих бутылок.       Следующие полторы страницы текста я пропускаю.       Когда наступила пауза в страстях, голосом первого Ливанова (тогда их было еще двое), я провозгласил:       — Несчастная страна Россия! У нас принято гениев признавать только после смерти. Вот вы сейчас втоптали меня в грязь, растерли по дерьму, но ведь никто не подумал о сути проблемы. Семнадцать копеек умножить на пятьсот.       Такое количество одновременно открытых ртов я видел только на военном параде. На лицах моих друзей блуждала напряженная мысль. Они умножали пятьсот на семнадцать и делили на сто двадцать семь. Затем появилась напряженная радость. И тогда с интонациями Левитана я добавил:       — Бутылки привезут в ящиках, а это и есть возвратная тара. Так что если не с Машкой, то с грузовиком мы договоримся.       Появилось ликование, я ждал здравиц и даже качания на руках. Но произошло более значимое событие. Послышался веселый свист и на дорожке, ведущей к нашему капищу, появился Кот, напевающий арию Тореадора и несущий в руках небольшой букетик и маленький сверточек.       Полная Виктория, мин херц.       Много лет спустя сидя на веранде Вовкиной дачи, мы вспоминали, потягивая Мартель, хохмы минувших дней. И тут меня осенило.       — Вова, как в эту фигню с бутылками тебе все-таки поверили?       Вовка усмехнулся и спросил:       — А почему фигня?       И поволок меня в сад, копнул в нужном месте, и я увидел родные бутылочки в качестве дренажа.       Меня до сих пор терзают сомнения: не помню я, чтобы у Вовки в те времена была дача, а уж трудолюбием он точно не отличался.       Что только не делает с нами время.