За ошибки всегда приходится платить

Франциск скрылся за дверью, так ни разу и, не обернувшись, но если бы он вдруг сделал это, то увиденное повергло бы его в шок. В глазах Артура не было ни капли той ненависти, о которой он только что говорил – сожаление, растерянность, но не ненависть. — Себя… — тихо донеслось вслед закрывающейся двери. Артур действительно не мог ничего поделать и ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что стоит ему увидеть этого француза, он сразу начинает срываться по каждому пустяку, огрызаться, вести себя, как чем-то обиженный ребенок. Почему он не может спокойно переносить его присутствие?! Почему сразу начинает пытаться задеть Франциска побольнее?! И почему, во имя всего живого, все равно считает того своим другом?! Единственным настолько близким другом. Сколько раз он чувствовал себя одиноким, но никогда, никогда не признавался себе, что только в обществе Бонфуа, его одиночество уходит безвозвратно. И все равно избегал того, старался нигде не пересекаться, что выглядело подчас довольно странным и смешным. — Да что же это такое? – Англия не выдержал и вцепился себе в волосы, откидываясь на подушку. Почему сейчас, когда, казалось бы, он имеет полное право ненавидеть, он все равно не может найти в себе этого чувства. И никогда не мог. Сколько раз они воевали друг с другом, но никогда не ненавидели, не лгали, не обманывали. Что бы между ними не происходило, Англия знал, что всегда может положиться на своего друга. А впрочем – друга ли? Но если не друга – тогда кого? Опекуна? Глупости – те времена, когда Артур зависел от Франциска уже давно прошли, и не стоит это вспоминать, ведь оно минуло тысячелетие назад. Вечного врага? Больше похоже на правду, но это не она, далеко не она. Они не были врагами в полном смысле этого слова. Да – много раз они вели войны друг с другом. Сколько тайных договоров заключали, чтобы остановить соперника. Но ведь союзы между ними происходили едва ли не чаще, чем все остальное, вместе взятое. Даже выступали одним фронтом друг с другом. Не враги? Наверное, нет. Даже сейчас – нет. Иногда соперники – но никогда не враги. А сейчас? Кто сейчас? Артур всего-навсего подчиненный? Но Франциск почему-то не хочет пользоваться своей властью. По крайней мере – пока. Тогда зачем весь этот фарс? Да еще и Америка… Как-то не верится, что это была его задумка. Или Артур, как всегда слишком критично относится к его умственным способностям и не желает видеть очевидного? Но, как бы то ни было – силы Джонсу не занимать. Артур, сморщившись, потер сломанное ребро. Жаль, что так вышло… С Америкой… Нет, от его предательства было уже не больно. Перегорело. Но легкая грусть и сожаление никуда не делись, а казалось – только больше укрепились в душе, всеми когтями вцепившись в сердце Артура и заставляя кровоточить старые раны. Те, которые Альфред нанес еще давно, впервые показав, что забота старшего брата для него ничего не значит. А ведь тогда рядом с ним был только Франциск, который лучше, чем кто-либо другой понимал боль Артура. Ведь его маленький Мэтью тоже ушел. Бонфуа было так же больно, как и ему. Но, несмотря ни на что, именно он поддерживал Англию в то время, поддерживал тогда, когда не менее него нуждался в поддержке. Почему? Почему все было именно так? Что ему мешало закрыться в своем горе так, как это сделал Киркланд? Англия тихо застонал, помассировав виски. Сколько вопросов и ни одного достоверного ответа. Да что там – даже догадок, и то никаких! От этого разболелась голова. Не в силах больше выносить этой давящей, ноющей боли, он обессиленно растянулся на кровати и постарался расслабиться. Безуспешно, отгородиться от этого кошмара ему не удалось, однако спустя полчаса подобных метаний, он, наконец, снова забился в беспокойном сне. Разбудил его необыкновенный и какой-то подозрительно знакомый запах. Открыв глаза, он , чуть щурясь, обвел взглядом помещение и, зафиксировав взгляд на тарелке в руке у Франциска, сиплым после сна голосом с трудом произнес: — Это что? — Овсяная каша, — совершенно честно ответил Франц. — Дай сюда, — Артур, почувствовав голод, попытался сесть на кровати, с неудовольствием отмечая внезапно навалившуюся слабость. — Не дам! – Франциск спрятал тарелку за спину, борясь с навязчивым желанием показать Англии язык. — Дай сюда! – Киркланд потихоньку начал закипать. — Ты сейчас даже ложку сам не удержишь! – Франция начал потихоньку отступать к двери. — Ну и иди ты… — Артур, так и не закончив фразу, отвернулся к стене, притворившись, что спит. Впрочем, спустя две минуты он заметил, что кровать немного прогнулась и Бонфуа, счастливо улыбаясь, сует ему в лицо ложку со словами: — За маму… За папу… — Ты еще за дедушку с бабушкой скажи, придурок, — сорвался Киркланд. — И скажу, если ты не перестанешь капризничать, — хмуро пригрозил Франциск. У Артура от возмущения перехватило горло и он, закашлялся, силясь выдохнуть чего-нибудь в ответ. — А я тебе чай приготовил, — не давая Киркланду отдышаться, заявил Франциск. Англия едва слышно зарычал и молниеносным движением вырвал из рук Франции тарелку и, отобрав ложку, начал угрюмо давиться кашей.