Хотел бы я растаять пеной на побережье...

День восьмой Когда я открыл глаза, комната плыла. Казалось, в голову забили раскаленный молот, тошнота волнами подкатывала к горлу, хотелось провалиться обратно в сон и проснуться, как минимум, через пару дней. А еще лучше — через неделю, и чтобы я был уже дома, в своей комнате, где не будет невыносимой жары, взрывающих голову чужих мужских голосов и бесячего девчачьего смеха. А главное — там не будет Эрика. Я перестану видеть его в полуметре от себя, как сейчас, такого невозмутимого, с влажными после душа волосами и ровным загаром на идеальной коже. Я перестану его хотеть, даже с похмелья представляя припухшие губы, помогающие справиться с утренним стояком. Перестану ждать его ехидную улыбку в ответ на очередную мою подколку. Перестану, наконец, крутить в голове фразы, которые должен был сказать, как я это делал всю ночь, пока алкоголь не отключил функцию думать вовсе. — Ты где так накидался? — Стеф выглядит обеспокоенным, протягивая бутылку воды. — Помнишь, как звонил ночью и спрашивал адрес отеля? — он усмехается и садится на край моей кровати. Если бы друг хотел поглумиться, то говорил бы это так, чтобы все слышали. А так в зоне покрытия звука только мы трое: бодрый он, полуживой я и мой показательно равнодушный сосед по койке. — Да, — голос хрипит, даже после нескольких крупных глотков. — Заплутал малость, — говорю, не глядя ни на кого, и запрокидываю в себя остатки спасительной жидкости. — Был повод?.. — осторожно спрашивает и даже как будто краем глаза поглядывает на Эрика. Или мне это только кажется с похмелья. — Ничего серьезного, — говорю так, потому что знаю, что Эрик слушает. Говорю так, потому что не могу себе позволить потерять лицо. Достаточно того, что он понимает, почему я вчера так нажрался. — Ладно, — на мое счастье, друг не вдается в расспросы. — В холле вывесили инфу по завтрашним вылетам, — на этих словах у меня в горле что-то сжимается. — Автобус в аэропорт выезжает в девять утра, — и в этот момент мой не до конца протрезвевший мозг дает сбой и взгляд дергается в сторону Эрика. Тот так и продолжает невозмутимо сидеть, уткнувшись в свою книгу, от чего мне становится только паршивее. — Девчонки загорелись идеей идти всей толпой осматривать достопримечательности. Типа, мы тут столько дней, а ничего кроме клубов и пляжа не видели, — Стеф виновато улыбается, давая понять, что он и сам никуда не пошел бы, но дамы — есть дамы. *** Я снова чувствую себя почти живым после душа, еще одной бутылки воды и чашки кофе. Не в меру активная Моника и поддакивающая ей Эмма тянут нас в центр города, где стоит церковь, мимо которой мы проходили практически каждый день, но именно сегодня им понадобились селфи на фоне разноцветных куполов. Симпатия к эклектике мне не чужда, но готику я предпочитаю в чистом виде. Здесь же явно чувствуется присутствие модернизма, ренессанса и даже каких-то арабско-византийских мотивов. По всей видимости, здание несколько раз перестраивали. Из-за бойниц вокруг колокольни постройка слегка напоминает небольшую крепость, но обилие красок не дает ей выглядеть настороженно или агрессивно. Церковь стоит на пересечении торговых улочек. Вокруг все время кто-то ходит, катает коляски с детьми или ищет, на фоне чего еще можно натянуть дежурную улыбку. Пока наши девочки лавируют между другими туристами, позируют друг другу, затаскивают на общие фотки Стефана, Камиля и остальных парней, линяю в ближайшую кафешку за очередной порцией кофе в картонном стаканчике. После — стою, прислонившись плечом к прохладной каменной стене, через черные стекла очков наблюдаю за остальными. Хотя нет, не так. Наблюдаю за одним конкретным человеком. Со стороны он выглядит милым. Опять в этих своих очках в пластиковой черной оправе, тонком джемпере в бело-синюю полоску и белых шортах почти до колена. Улыбается в камеру, когда Моника кричит всем «Чи-и-и-из». Говорит что-то Алану, от чего тот смеется. Как-то по-детски морщит нос, когда поправляет очки. Прячет руки в карманы каждый раз, когда не знает, куда себя деть, но все равно выглядит спокойным и… Как он там вчера сказал? Сильным? Ну да, сильным. Ровно до того момента, пока мы не сталкиваемся взглядами. Он не видит моих глаз, но все равно чувствует. Теряется на доли секунды, а для меня время и вовсе как будто замирает. Все как в замедленной съемке. Нас разделяет метра четыре. Четыре метра моих неразделенных симпатий и его неловкости. Эта неловкость прямо на моих глазах собирается в складки у него на лбу, и это меньшее, что мне сейчас хочется видеть. Не надо никакой жалости и прочей херни. Я — не тот, кто будет за ним бегать. Просто секс — значит, просто секс. Мне не нужно повторять дважды. Салютую ему кофейным стаканчиком и улыбаюсь, кивнув. Через секунду его уголок рта ползет в ухмылку. Негласное «забили», типа «пожали руки». Вижу, что его отпустило, как будто, хотя задержавшийся на мне взгляд заставляет думать, что в его голове тоже все не так просто. Или я это все себе придумываю?.. Но что-то ведь должно было случиться?.. Кто-то должен был забить ему голову этой чушью?.. *** — И вот, я решаю, что уже накупалась, подплываю к берегу, а там меня ждет сюрприз, — Моника делает выразительную паузу, рассказывая очередную историю, пока мы сидим в KFC. После прогулки по центру мы решили перекусить толпой, перед тем, как отправиться сначала в один конец города, а потом в другой. Камиль убедил всех, что мы просто обязаны увидеть обе оставшиеся достопримечательности, раз решили осматривать город. — Мы раньше не видели, чтобы там кто-то купался. И при входе в воду меня почему-то не сильно смутили эти здоровенные камни… — Моника немного кокетливо улыбается, закатывая глаза. — В общем, пока мы плавали, ветер усилился, поднялись волны, и у самого берега они стали буквально выбрасывать меня на камни, — она продолжала улыбаться, размахивая руками, показывая силу волны. — В общем, почти весь отпуск на море я проходила с синими ногами от колен до самых щиколоток. — Да-да, они почти полностью были синими, — кивает Эмма. — Я даже сфоткала, — на этих словах Камиль смеется, приобнимая ее за талию. — По-моему, ты фоткаешь почти все, — говорит он, показывая глазами в сторону опустевшей коробки из-под наггетсов, которую Эмма еще десять минут назад фотографировала полной, оправдываясь тем, что за эти каникулы она впервые ест фаст-фуд, и это для нее рекорд. — Ну, там реально было, на что посмотреть, — надув губы, она шутливо толкает Камиля локтем в бок. — Это точно, — улыбается Моника, и от меня не укрывается жест Стефана, который нежно касается ее колена, будто заглаживая пусть и уже давно ушедшую боль. — Мне поначалу было прямо стремно идти на пляж. Все пялились, будто я — жертва домашнего насилия. Разве что не подходили спрашивать, как это я так умудрилась, — она поджимает губы, но тут же растягивает их в улыбке. — А потом я плюнула и купила себе эту юбку, — кокетливо приподнимает над столом складку со знакомыми всем лимонами. — Решила, что раз уж они смотрят, то пускай я буду не только в синяках, но еще и в лимонах! Теперь эта юбка — талисман любого моего пляжного отдыха! — улыбается и поворачивает к Стефану свое светящееся лицо. — И она тебе очень идет, — говорит он и нежно целует ее в нос. Увидев этот невинный жест, я бессознательно скольжу взглядом по Эрику. Он, как и остальные, смотрит на милующуюся парочку. Внутри меня что-то едва ощутимо сжимается, и я заставляю себя отвести взгляд. *** — Кам, ты серьезно?.. — спросил с сомнением Стефан, когда мы поднялись на небольшой холм и увидели место, к которому Камиль нас так старательно вел, ориентируюсь по карте в своем телефоне. — Кладбище?.. Для меня эта достопримечательность не была неожиданностью. Я знал, что местное кладбище называют музеем под открытым небом. Я питал особую слабость к модернистам, в частности, к Гауди, а тут можно было увидеть работы его приемников. На учебе нам как-то раз даже показывали фотографии фамильных склепов и мавзолеев, которые были построены здесь еще в начале прошлого века. У меня были планы наведаться сюда, но потом на горизонте появился Эрик, и я обо всем забыл. — Это место — очень известное, — немного обиженно пробурчал Камиль. — Тут куча архитектурных штук, на которые стоит посмотреть! — с видом знатока закончил он. — Архитектура — это к тебе, — обернулся ко мне через плечо Стефан, не отпуская талию Моники. — Ник, ты увлекаешься архитектурой? — спросила последняя, и я поймал себя на мысли, что почти ничего не знаю о Монике. Я не особо стремился расспрашивать ее, воспринимая как курортный роман моего друга. Но сейчас, видя как Стеф нежен и внимателен к ней, я все больше думал о том, что это может продлиться дольше, чем ожидалось. Подобные мысли заставили меня снова посмотреть на Эрика. Еще на подходе к лестнице, ведущей на кладбище, мне показалось, что он замешкался. Если бы Камиль меня не отвлек, я бы лучше считал его эмоции. Теперь он выглядел спокойным, но, могу поклясться, тогда в его взгляде было что-то еще. — Можно и так сказать, — усмехнулся друг. — Да пошел ты, — я не мог пропустить подколку и не толкнуть его в плечо, от чего Стефан засмеялся, но почти сразу смолк под осуждающим взглядом Эммы, которая очень внимательно рассматривала скульптуры на главной аллее. Там и правда было, на что посмотреть: каждый памятник был непохож на другой. Всевозможные затейливые кресты, изящные башенки и стелы, букеты каменных цветов, иллюзорно мягкие складки нарядов ангелов и покровительствующих святых. — Ник учится на архитектора, — уже тише сказал Стеф Монике. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулся ей в ответ, а потом невольно перевел взгляд за ее спину и успел увидеть, как Эрик сворачивает с главной аллеи, скрываясь в рядах менее богатых «последних пристанищ». — И что ты скажешь об этом, как специалист? — ухмыляясь, спросил Камиль. Он остановился рядом с Эммой, рассматривающей скульптуру ангела, который сложил ладони в молитве. За спиной у девушки были большие красивые крылья, которые плавно превращались в постамент перед ней. В площадку была вмонтирована массивная гранитная плита с фамильной подписью и кольцом. Девушка покорно склонила голову к надгробию и закрыла глаза, при этом ее лицо и шея — то немногое, что пощадила природа. Весь остальной песчаник, из которого была сделана скульптура, потемнел. Лицо и шея же выглядели светлыми, почти как настоящая кожа, укутанная в «темную материю времени». Я подошел к ребятам со спины и стал весьма вольно, с выражением и тоном знатока переводить с английского надпись на табличке, что стояла рядом с памятником. Камиль ее, очевидно, не заметил или просто не придал значения, ведь первые два абзаца были на каталонском и испанском. Через пару предложений он в изумлении обернулся. — Ты что, можешь по виду статуи определить, кто именно ее придумал и когда сделал? — Он со шпаргалками еще и не то может, — Стефан подмигнул мне и, очень удачно переключая внимание на себя, похлопал Кама по плечу. Я воспользовался моментом, чтобы сделать шаг назад. Когда до Камиля дошло, я был уже в паре метров. Пройдя до конца аллеи мимо Алана и Тео, я свернул за угол — здесь оказалась целая «улица вечного сна». Сначала несколько больших усыпальниц, рассчитанных на целые семьи. Через кованые арочные двери можно было увидеть каменные полки для гробов и урн, потухшие свечи и засохшие цветы. Дальше шли ряды трехъярусных бетонных ниш, напоминающих отсеки в камере хранения. Некоторые из них были пусты, у большинства стояли вазы, где-то можно было увидеть гранитные плиты и стеклянные экраны, кое-где были оставлены личные вещи, которые, по всей видимости, напоминали родственникам об умерших. Я шел через ряды, стараясь не нарушать атмосферу покоя и тишины. Не могу сказать, что люблю кладбища, особенно после похорон бабушки. Ее смерть шесть лет назад оказалась для меня настоящим ударом. Она была моим другом и самым родным человеком из всех. Когда-то именно она учила меня рисовать, покупала книжки по искусству, разговаривала со мной обо всем. На ее похоронах я чувствовал, что вместе с ней умерла часть меня. Но это кладбище не вселяло знакомого мне трагического настроения, оно ассоциировалось, скорее, с чужой памятью, чем с моей собственной тоской и скорбью. Мне пришлось пройти целиком еще ряд, прежде чем я заметил Эрика. Он переходил от таблички к табличке, читая фамилии и изучая предметы, оставленные в дар. В его позе, сощуренном взгляде, шевелящихся губах было что-то… Не знаю, как это объяснить. Казалось, что он не здесь. Мои медленные осторожные шаги отдавались глухим эхом от бетонных стен, но Эрик будто не замечал чужого присутствия. А когда он повернулся — его взгляд меня напугал: снова эта внутренняя темнота, оцепенение, прожигающее кожу, заставляющее задерживать дыхание, липкое ощущение животного, противоестественного страха, едва уловимый оттенок отчаяния, которое настигает человека в состоянии глубокого горя. Время застыло в его карих глазах, горькие секунды стекали по внутренней стенке моего горла и застревали удушающим комком. Солнце, казалось, нагрело воздух до такой степени, что его никогда нельзя будет вдохнуть, а Эрик все стоял напротив меня, не шевелясь и даже, кажется, не моргая. Я хотел спросить, сказать какую-нибудь глупость, прикоснуться к нему, встряхнуть или даже наорать — сделать хоть что-то, чтобы снять этот морок. Хотелось, чтобы он перестал смотреть сквозь меня, вышел из этого транса, но я не успел — в соседнем ряду вдруг раздались голоса ребят. Этого хватило, чтобы воображаемый купол тишины над нами треснул. Всего секунда и взгляд Эрика изменился: невидящая пелена сменилась пониманием, понимание — страхом, страх — злостью. Кажется, я никогда еще не чувствовал на себе столько ощутимой агрессии. Зачатки вчерашнего возмущения превратились во всполохи неподдельной ярости. Ему даже не нужно было ничего говорить, чтобы я понял, что не должен был видеть его здесь. Он этого не хотел. Что бы он ни чувствовал на этом кладбище, он не собирался ни с кем этим делиться. Не дожидаясь, пока наша компания покажется в поле зрения, он пошел на выход, ощутимо задевая меня плечом. Казалось, что в тот момент он мог бы оттолкнуть меня, даже не касаясь, настолько кричащим был его гнев. Он ушел, не оборачиваясь, а я не стал его останавливать. В этом не было никакого смысла. За эти несколько секунд он стал от меня еще дальше…