Томные воды

      Принцесса обнаружилась скоро.       Не заметить её было трудно, и так думал не только Феликс — весь зал переполнился любопытными наблюдателями, облепившими танцевальную зону со всех сторон. Подобного скопления людей не собралось даже во время первого танца дебютанток, который считался наиболее масштабным, а потому вывод был очевиден: такое внимание могла привлечь лишь принцесса Атанасия.       Феликс суетливо потоптался на месте. С одной стороны, он был рад, что не нарушил приказа Их Величества и не потерял принцессы из виду, с другой же — не ведал, что ему стоило делать дальше: Их Величество вряд ли бы обрадовались, узнав, что он допустил к их дочери неизвестного кавалера…       Вдруг его осенило: да это же была идеальная возможность!       Он вспомнил об их с Лилиан уговоре. По её задумке, с которой он был согласен и которую находил даже больше, чем просто гениальной, он должен был воспользоваться волшебными камнями памяти и увековечить все танцы принцессы. Вообще-то Феликс и сам хотел мелькнуть на одной из этих записей, но это уж было не ему решать, а принцессе. Однако было бы, конечно, очень здорово, если б Её Высочество согласилась…       Наверное, Лилиан обрадовалась бы этой записи… но ещё сильнее она бы обрадовалась, коль застала столь чудное зрелище лично. Жаль, ей более не было дозволено присутствовать на светских мероприятиях — да и некогда: ныне она отвечала за благополучие и внешнее совершенство принцессы, а потому у неё самой не нашлось бы ни минутки на сборы. Однако она не отчаивалась.       Как-то раз принцесса, будучи малышкой, упомянула занятную истину: «Лилиан — самый добрый человек на этом свете!» — выпалила в чувствах она. И Феликс был с ней согласен, хотя в то время не больно-то и с ладил с малознакомой нянькой. Сама Лилиан ещё со времён гарема относилась к нему с недоверием и всегда косо смотрела. Особенно — когда он приближался к её подопечной… но Феликс не сомневался: дело было не в нём. Опасения няни было связано с непостоянством императора, и после, когда император принял свою дочь, это подтвердилось. Лилиан — женщина с чистейшей душой и чутким сердцем. Не восхищаться ей было тяжело, практически невозможно. Заботе о милой принцессе она отдавала всю себя и была готова пожертвовать даже своей жизнью.       Верно, если судьба будет к ней благосклонна, однажды она станет отличной матерью и для собственного дитя…       Размечтавшись, Феликс забылся.       Если он сейчас же не прорвётся сквозь толпу, он не успеет записать ничего!       Взмахнув плащом, он направился в самую гущу. К счастью, дорогу тут же уступили — видимо, его прошлое всё ещё тянулось за ним кровавым шлейфом; злопамятные подданные императора так и не простили ему той страшной бойни. Как будто был иной выход…       Рыцарь вздохнул.       Устроившись в первых рядах, он увидел Атанасию. Она и впрямь танцевала, кружась в самом центре. Партнёром её стал сын давнего слуги императора, герцога Роджера Альфиуса.       «Как же хорошо, что Их Величества здесь нет…» — непроизвольно поразмыслил Феликс и сжал в руке тициановый камушек, поверхность которого отозвалась на его прикосновения живым вибрированием и теплом. Громоздкая люстра блеснула в его отражении. Когда магический самоцвет был направлен ровно на предмет совершаемого колдовства, он вспыхнул — и принял насыщенный алый оттенок.       Запись началась.

***

      Уныние укусило её, выбив с уст краткий зевок.       — Скучно, — буркнула девушка, но никто её не услышал.       А она и не хотела быть услышанной. Единственный человек, который мог её развлечь, покинул её куда быстрее, чем она планировала.       Она и не думала, что принцесса Атанасия окажется настолько неинтересной. Даже дурочка Дженнет повеселила её больше — та хотя бы не сторонилась незнакомых людей, как дикое животное. Видимо, это всё из-за воспитания, взвешивала предположения леди. Избалованной принцессе, выросшей в руинах гарема, опустевшего быстрее, чем того требовали обычаи, было свойственно подобное поведение. Откуда же было взяться тому, чему вне полноценного общества её научить просто не могли?       Вот потому и нужно чтить обычаи всегда, а не тогда, когда императору это выгодно.       Сесилия поморщилась. Отвращение пробрало её до костей.       «Что ж, ну и ладно. Зато её будет не жалко», — она отбросила волосы, оголив не прикрытое тёмными тканями плечо.       А ведь всё могло быть иначе… если бы Клод оставался там, где ему суждено быть — на отведённом ему жизнью месте. Неуравновешенный, эгоистичный, он не только на обычаи плевал: император — хотя он был не достоин этого титула — забыл о том, что правитель должен быть справедливым.       Любому императору, получил он бразды правления наследно иль нет, было предназначено будущее, лишённое чистоты и святой невинности. Испачкаться в крови — это рок, это неизбежность, и обойти её не получилось бы ни у какого государя — даже у самого умного и честного.       Но и оправдывать свои зверства обычаями, коль он сам не брезговал их нарушать, тот не имел права.       Сесилия сделала глубокий вдох. На мгновение всё внутри неё иссохло, потеряло энергию, но вскоре ожило вновь. Ей нельзя было утратить самообладания сейчас.       Не сейчас, когда она уже добралась до половины пути.

***

      Атанасия не знала, долго ли она простояла в таком положении, но позволить себе отстраниться ещё не могла. Обездвиженная, она еле держалась на ногах и из последних сил цеплялась за расстёгнутый камзол Лукаса, который из-за своих мрачных тонов терялся в ночной мгле.       Запутав пальцы в алых застёжках, принцесса трепетно прижималась к юношеской груди, пока со временем не ощутила желанный покой. Тепло чужого тела влияло на неё положительно: дрожащие в спазме плечи отчасти расслабились и опустились.       Благоразумие осело и зашептало, мокрыми поцелуями лаская её мочки:

— Оставьте эти глупые домыслы, Ваше Высочество…

      Но у неё не выходило.       Её беды повисли подобно грозовым тучам. Но что это были за беды? Ядовитая тоска, одиночество, низвергающее томление — всё то, что не имело места на балах, на светлых праздниках, которым было предрешено затаиться в памяти у зачинщиков до самой старости…       Длинная пауза, сопровождавшаяся не только вежливым молчанием, но и искренним пониманием того, что от лишних слов лучше никому бы не стало, скоро оборвалась.       — Я, конечно, тоже очень скучал по тебе…       Лукас заговорил первым. Его голос звучал надломлено и нерешительно. Казалось, он был удивлён и по-застенчивому робок, что совершенно не в его характере, поэтому предугадать его эмоций у Атанасии не получалось. Всё ещё пребывающая под впечатлениями после предыдущей встречи, она не могла сообразить, язвил он или говорил правду.       — Может, уже расскажешь, в чём дело? Ты что, ревела? — закончил он.       Ати подняла глаза выше, встречаясь с двумя кровавыми огоньками, всматривающимися в её беззащитную душу. Пропустив пару ударов сердца, она вдруг осознала, что перестала дышать. Лукас, видно, тоже это заметил — и покраснел.       От… смеха? Эта наглая рожа смела над ней смеяться в такой момент?..       Но ни один мускул не дрогнул на лице колдуна.       Отшатнувшись прочь, принцесса сделала несколько резких шагов. До неё дошло: пожалуй, последние минуты, которые она провела в столь опасной близости от мужчины, сложно было назвать порядочными. Её ведь могли увидеть — и что тогда? Должно ли было ей, принцессе, допускать такие оплошности в своём поведении?       Очевидно, нет.       Прикрыв руками рот, она судорожно замотала головой. Румянец изъел её щёки.       — Не ревела я, не ревела! — отрицала она, смахивая с ресниц влагу, а сама волновалась совсем об ином.       Тяжёлые серьги, одна из которых складывалась в фигурку месяца, мерцающего плотным рядочком алмазов, тогда как другая горела золотом солнца, затряслись в такт её обрывистым движениям. Камни, вложенные в высокую тиару, отражали блеск разбрызганных по небосводу звёзд.       Лукас замер. Лишь теперь, оказавшись подле подруги, ему удалось разглядеть, насколько она была красива. Несомненно, он изумился ещё тогда, увидев её издалека: как же интересно был подобран наряд и как же нудно на его фоне смотрелись образы других гостей. Но он и понятия не имел, что встретившись со своей принцессой вблизи, он и сам от восторга позабудет том, как пользоваться даром речи. Он также не имел понятия и о том, что же могло заставить вечно весёлую Атанасию, которую порой приходилось зачаровывать магией гармонии, лишиться задора именно в тот в день, которого она неделями ждала и к которому сутки напролёт готовилась…       Неужели кто-то её так сильно расстроил?       Маг нахмурился. Он не ожидал, что в обществе, выстроенном императором с помощью кнута и пряника, до сих пор остались тугодумы.       — Слушай, Лукас. Может, тебе покажется это странным, но…       Принцесса умолкла. Возвратившись к балюстраде, она принялась вглядываться в сумрачные дали дворцового сада, параллельно растирая кончики пальцев, от которых отчего-то отлила кровь. Вечерний ветерок холодил обнажённые участки её кожи. Думы истязали её, отравляли разум, мутной дымкой терзали её потускневший рассудок… Будто стихия, они высокой волной накрывали плотные стены самообладания и невозмутимости.       — Мне всё твоё поведение кажется странным, — заявил Лукас, но тотчас же мысленно одёрнул себя: а если она опять заплачет?..       Такое уже случалось. Принцесса редко плакала, в детстве — никогда… но после некоторых событий будто бы потеряла былую силу. И как бы Лукас ни старался, отозвать её горести ему не удавалось. А правильно вести себя с плачущими женщинами он, увы, не умел — как только принцесса начинала при нём рыдать, он испытывал лишь раздражение и всякий раз цепенел, как растерянный ребёнок.       — Да подожди ты!.. — Ати тихо фыркнула. — Скажи, ты же видел девочек, которые раньше часто ходили ко мне на чаепития?       Перебирая вьющиеся локоны ноготками, она опустила взор в пол.       — Ну… видел как-то. Ты же не надеешься, что я их запоминал? — Лукас закатил глаза. — Сдались они мне?       — Я понимаю. Но… Если бы среди них была леди с очень странной маной… Как думаешь, ты бы такую запомнил?       В голове Атанасии всплыли пугающие картины, едва оставившие её всего пару минут назад: словно щупальца, пурпурная мана белоголовой леди виляла, калейдоскопом сплетаясь в скромный орнамент. Её мана не была похожа ни на одну другую. Оттенком и излишками она напоминала ману Дженнет, взращенную запрещённой, чёрной, магией, однако мана Дженнет, при всех её особенностях, всё ещё оставалась бесформенной… как испарения.       Лукас, видно, был того же мнения:       — Ты про свою горячо любимую химеру, что ли? — вполне обоснованно спросил он, после чего добавил: — Её я и так помню — ты с ней чаще, чем со мной, видишься.       Он хмыкнул. Отбросив собранные в хвост волосы за плечо, он приблизился к собеседнице и устроился рядом.       «Да что ты вредничаешь-то опять? Что я тебе сделала? — Атанасия сконфузилась, отстранённо чувствуя, как у неё дёрнулась левая бровь. — Сам ко мне не приходишь. Когда я прихожу — прогоняешь. А теперь ещё и ругаешься!..»       Покосившись на друга, который рассматривал скрывающиеся за горизонтом просторы, она надулась, как дитя, — обиженно и показушно. Не то из уважения, не то из стеснения — или, вообще, безразличия — он никак не отреагировал на её ребячество. Пусть это и не было ребячеством.       — Я не про неё, — проворчала Ати, улавливая укол ревности.       Она хотела больше внимания, больше трогательной заботы.       Правда… с каких это пор ей понадобилась забота напыщенного Лукаса?..       — А у других ты никогда не замечал ничего необычного? Скажем… ноток запрещённой магии, как в мане Дженнет? — договорила она, разрываясь от наплыва противоречивых образов.       Лукас сощурился, тщательно обдумывая гипотезу, выстроившуюся у него в мозгу.       Возможно ли, что вот он — предатель? Но… девчонка? Да ещё и с задатками тёмного мага?! Откуда таким взяться в окружении принцессы, если его тщательно профильтровывал император?       Нет, всё это — вряд ли. Умелый заговорщик никогда бы не выдал себя так неуклюже. Разумеется, если эта леди вообще была заговорщиком… Скорее всего, она — мелкая пешка, если уж она и впрямь имела хоть какое-то отношение к козням… Естественно, если козни действительно, существовали…       А непонятная мана… Не лежала ли вина на недоученности принцессы? Лукас давно обнаружил: её таланту не было предела.       Все эти совпадения — совпадения ли? — казались Лукасу натуральным сумасшествием, бредом нездорового фантазёра. Но… проверить достоверность слов Её Высочества всё-таки стоило. Это ведь была Её Высочество… Она хоть и страдала от переизбытка активности, но бить тревогу без причин не стала бы. Тем более зацепок других не было.       Лукас не желал, чтобы его принцесса застала мятежные времена.       — Эта девка со странной маной… — он потёр шею, подбирая слова. — Это она тебя так напугала? В смысле…       Принцесса моментально нахмурилась. Лукас чертыхнулся.       Ну и как с ней было разговаривать? Прежде с такими сложностями ему сталкиваться не приходилось. Но чем старше становилась принцесса, тем резче реагировала на его поведение и на него — в целом. А вёл-то он себя точно так же, как и всегда! И что с этими женщинами было не так?..       Угождать ей стало труднее.       Но, безусловно, интереснее.       Заблаговременно сменив тему, Лукас продолжил:       — Она всё ещё здесь? — Атанасия кивнула. — Покажешь её мне?       Не дослушав его просьбу до конца, она тут же поёжилась.       — Позже. Я пока не хочу возвращаться, — призналась она.       Ати осознавала: её компаньон был прав. Ей следовало немедленно указать на столь, как она считала, опасную личность. Но она по-прежнему не могла заставить своё онемевшее тело слушаться. Её позеленевшие пальцы, лежащие на белоснежных перилах балкона, выплясывали под незатейливую мелодию — её сбившееся дыхание, никак не приходящее в норму, — а темп задавало по-недоброму учащённое сердцебиение. Несмотря на то, что угроза (которая вполне могла быть вовсе не угрозой) осталась позади, на душе всё ещё вилось неспокойно.       Атанасия ощутила острую необходимость встретиться с отцом — и взять его за руку. А лучше забиться ему в объятия… Но как бы ей того ни хотелось, делать она этого не станет: тревожить папу без причины было нельзя. Клод был человек непредсказуемый — мало ли, вдруг ему стукнет в голову прям тут устроить публичную казнь? И придётся ей тогда успокаивать уже не себя, а его…       Нет, так не пойдёт.       Ныне рядом был один лишь Лукас. Как обычно, самоуверенный и безмятежный, он внимательно её слушал, но не спешил предпринимать никаких мер. Порой принцесса бесновалась, когда он так медлил, однако сейчас была с ним согласна. Лучше им было сначала всё хорошенько проверить, а потом уже сообщать отцу — уж он-то точно с мерами предосторожности медлить не вздумает.       Атанасия измученно вздохнула. Она по-белому завидовала тому, каким уравновешенным и хладнокровным мог оставаться Лукас в минуты, когда ей самой впору было стреляться. Исподтишка она поглядела на его кисти, сложенные и свешенные вниз. Он стоял, облокотившись на балюстраду, и ни о чём не подозревал.       «О чём же он размышляет?» — гадала она, но знала: ответа не удостоится никогда.       Если она сейчас чуть-чуть прижмётся к нему… если, может, осторожно тронет его локоть, он же не будет против?       Ати задумчиво потёрла острый подбородок.       Может, с этим прикосновением ей передастся хотя бы капелька его покоя?       Она уже потянулась к его руке, но отчего-то остановилась, так и не совершив задуманного.       Нет. Ни одно касание сейчас не сумеет убить склизкого страха, обвившегося вокруг её шеи, вгрызшегося в её кожу, как пиявка… И этот страх, чавкая, будет продолжать пить из неё кровь, пока она сама себя не успокоит.       Сама.       Гадкие чувства вновь охватили её, и Атанасия вознамерилась стереть выступившие слёзы… но не успела. Неожиданно её ладонь крепко сжали. То, о чём она недавно грезила, сбылось, пусть несколько и не так, как она представляла.       В следующее мгновение её ноги оторвались от земли, будто игрушечные.       Ати в ужасе вытаращилась на свои носки. Они всё дальше поднимались ввысь от пола, и вместе с ними поднимался уровень её лёгкости. Лёгкость, однако, скоро сменилась тяжёлым грузом отчаяния, которое секундой ранее ещё тянуло Ати вниз, подобно гире, пристёгнутой к лодыжке заключённого. Столкнувшись глазами с пронизывающим взглядом компаньона, принцесса потеряла последнюю опору. Она повисла в воздухе, тугой хваткой вцепившись в сборящие ткани юношеской рубашки, кое-где вылезшей из-под неплотного камзола.       Поддев каблуками края кокосовых перил, Лукас упирался в гладкую поверхность балюстрады, удерживая на вытянутых руках парящую госпожу. Та неумело болтала ногами, не зная, куда их деть. Её пышные юбки подкидывал игривый ветер, нося на незримых волнах и мягкие материалы переливающегося шлейфа, и покрытые золотом кудри.       — До конца бала ещё есть время, — напомнил Лукас, позволяя подруге пристроиться достаточно плотно, чтобы не трепыхаться, как сорванный с дерева лист. — Потом посмотрим на ту твою жуткую девчонку. Я тоже пока не хочу портить себе вечер: уверен, она та ещё уродина, — он ехидно усмехнулся.       Ати же своё положение смешным вовсе не находила.       — Что ты задумал? Отпусти меня! — барахталась она, боясь то ли улететь к облакам, то ли разбиться о дорожки отцовского садика, с любовью подметённые стареньким садовником всего пару часов назад.       Запустив пальцы в спину собеседника, она неразборчиво льнула к нему, лишённая какой-либо поддержки. Она не понимала, что с ней происходило и чего её безбашенный друг пытался от неё добиться. А его по-нахальному розовеющие скулы раздражали её: он опять издевался над ней! Опять издевался!!!       Но на самом деле всё было совсем не так.       — Я думал, тебе понравится. Ты что, больше не доверяешь мне?       — Доверяю, — сказала Ати, но тут же пожалела.       На миг присев, Лукас оттолкнулся от бортика и плавно закружился, улетая вдоль яруса. Ночная прохлада трепала его волосы, следующие за ним лентой.       Атанасия, казалось, воткнула когти прямо ему в сердце.       — Нет… Нет! — не то шипела, не то верещала она, крутя головой. — Нет-нет-нет!!!       Воздух качал их на волнах подобно тому, как бескрайние воды океана качали корабли, и всё вокруг чудилось настолько нереальным, что сложно было поверить в правду: это был не сон, это была магия. Иссушающий аромат соли не хлестал её чуткое обоняние, о её кожу не разбивались холодные капли, а Атанасия не контролировала свои переживания — ей по-навязчивому мерзко мерещилось, что её вот-вот стошнит. Под её пятками проносились пёстрые просторы дворцового сада, по размерам превосходившего сад Изумрудного дворца почти вдвое. Зрелище было красивым — чудесным. Любоваться прекрасными видами — занятие благородное.       И всё же принцесса, как бы ни старалась, не могла избавиться от мысли о том, что в любой миг с её стоп могли свалиться лишённые завязок туфельки…       Так оно и случилось.       Стоило Лукасу сделать резкий оборот, как левая туфля тут же соскользнула и скатилась со ступни Атанасии, повиснув на её натянутых пальцах.       — Стой! — запаниковала Ати, подбрасывая обувь и не давая той окончательно упасть. Когда туфелька осталась на одном лишь большом пальце, принцесса повысила голос: — Лукас, упадёт!       Лукас прищёлкнул языком.       — Просто не смотри туда. Никуда ты не упадёшь, дурная, я тебя держу, — роптал он, с досадой кривя губы и откровенно насмехаясь над подругой, которая не видела очевидных вещей.       — Да не я упаду. Туфелька! — пискнула та.       От излишней громкости маг рефлекторно дёрнулся, отодвигаясь и пряча уши.       Обувь полетела вниз и шлёпнулась в один из цветников.

***

      Дженнет приспустила тугую ленту, пережавшую её глотку до предела. Ей срочно понадобился свежий воздух — прохладный, отрезвляющий. Как раз такой, каким ныне был полон вечер за окном.       Покинув этаж, она заглотнула так много кислорода, сколько позволяли капризно саднящие лёгкие. Свобода разлилась по её стянутой груди, и дурман, вызванный удушением, вскоре иссяк; разум прояснился, приобрёл былые контуры, отчётливые и разборчивые.       И всё-таки этого было мало.       Леди поспешила к балкону.       Обстоятельства расстроили её. Бал, что снился ей не единожды, оказался полным разочарованием, и большую часть времени она была вынуждена провести в одиночестве. Танцы ей не покорились — предложение она получила только одно. Да и то было от человека, имя которого она даже не запомнила. Какой уж тут танец?..       Нет, это был не танец. И не забава.       Это была обречённость, вызванная скользкой безнадёгой.       Принцесса покинула её, не перекинувшись и парой слов. Ни тонкой светской беседой, ни вежливым обменом любезностей её не удостоили, а про дружескую болтовню и говорить было нечего — о таком ей оставалось лишь мечтать и лить горькие слёзы по счастливым для них обеих временам, когда принцесса жила за соседней стеной и дарила своё драгоценное внимание ей, сестре, а не каким-то чужакам.       Одним из таких чужаков был Иезекииль, столь некстати воспылавший к принцессе чистой любовью. Но любовь ли то была? Тем более, чистая…       Не существовало на свете любви, что была бы чище той, которую грела в своём горячем сердце Дженнет!..       Ах, если б любовь — действительно, как и говорят в сказках, — была способна вершить чудеса… Тогда бы она выжгла в груди Дженнет необозримую брешь, сыграла бы на острых струнах её души волшебную мелодию — и сестра не покинула бы Дженнет! Не покинула бы тогда, когда она была так ей нужна!.. Но Дженнет, увы, ничего не могла сделать — не преграждать же ей путь самой принцессе? Что на это сказали бы люди? Что бы сказал дядюшка, герцог Альфиус, если б увидел, как его несносная подопечная посмела указывать дочери императора, по желанию которой и горы бы рухнули, и моря бы иссохли, и даже ураганы бы утихли, обернувшись дыханием новорождённого?..       Верно, он бы отругал её, надоедливую обузу. Возможно, вновь бы довёл бы слёз.       Дядя не очень любил её. Да и почему он должен был? Она ему была не дочь и даже не невестка…       Дженнет опечаленно вздохнула. Все иллюзии, которые она столько лет строила в своём крошечном мире миражей и сладких фантазий, постепенно рушились, трескаясь и распадаясь на крошечные кусочки.       Балкон скоро нашёлся. Но Дженнет опоздала: её место было занято.       — Иезекииль?..       Подобрав пышные подолы, она обогнула створки белых дверей и пересекла порог. Стук каблуков, эхом ластящийся от стены к стене в узком коридоре, в последний раз взвыл и с сиплым стенанием смолк.