Судный День

Остаток пути до моря, километра два, успевшие наскоро перезнакомиться подростки проехали без приключений, чьих-нибудь падений и столкновений с другими компаниями. Подкатили к набрежной, попрыгали с велосипедов и, разувшись, затоптались у кромки песка. — Что будем с великами делать? — переговаривались неуверенно. — Оставим тут, сцепив замками? Не украдут? Потащим с собой? Так лень, тяжелые… После недолгих сомнений они все же решили не рисковать и не бросать единственный доступный в Судный День транспорт без присмотра — уж больно Тель Авив наркоманский город, уведут сцепкой вместе с замками, чтобы после продать за дозу. Топать домой пешком пол ночи урожденным жителям Петах Тиквы* и Рамат Гана* не улыбалось. Парни похватали велосипеды под рамы и, кряхтя от усердия, загребая по успевшему с заката остыть мелкому, светлому песку босыми ногами, поволокли их к линии прибоя. За парнями бодро следовали девушки, несли кто на плечах, кто за лямки рюкзаки, свои и чужие, и полиэтиленовые пакеты с обувью. Доползли и свалили колесное железо и рюкзаки в кучу. — Распаковываемся, — громко-торжественно распорядился Юра, простирая к морю раскрытую ладонь. — Море — вот. Прошу любить и жаловать. Блондина не слушали — стягивали майки, шорты и платьишки, швыряли как попало мятыми комками на велосипеды сверху и бежали к воде. Предводительствовала Ной — девушка прибыла уже в купальнике и в раздеваниях не нуждалась. — Вперед, русалы, вперед, русалки! — кричала она, размахивая руками. — Чур, друг друга не топить и далеко не заплывать — темно! Упакованная в алый бюстгалтер высокая, налитая плодородием грудь смуглянки соблазнительно колыхалась, примагничивая жадные взгляды парней. Остальные четыре девушки были сложены не столь пышно, но дурнушками их не назвал бы никто. Свежие, весьма фигуристые юницы с пирсингом в пупочках, с различными оттенками кожи, от молочно-шоколадного до приятно-золотистого, и с разным цветом волос. Особенно выделялась Батия, младшая сестра-погодок Адисо — громадными бархатно-вишневыми глазищами в длинных густых ресницах, тоненькой, точеной фигуркой, кошачьей грацией движений и солнечно-желтым купальником. Гриву смоляно-черных, непокорных кудряшек шестнадцатилетняя эфиопка заплела в свободно болтающуюся за спиной толстую косу. На левом запястье и правой щиколотке красавицы завлекательно поблескивали серебряные браслетики-цепочки, в ее ушках покачивались серебряные же, крупные кольца-серьги. Танцовщица танцовщицей. Одноклассница Батии, широкобедрая пловчиха-Натали, держалась на полшага позади эфиопки, стеснялась незнакомых симпатичных парней, спутников Юры. Русые прямые волосы девушка распустила шелковым каскадом до лопаток, нервно покусывала яркие от природы губки бантиком. Купальник на ней был голубой, с синими вставками. Еще две девушки, стриженая под мальчишку шатенка и длинноволосая востроносая брюнетка, имели телосложение между Ноиным и Батии и обе оказались в белых, однотонных, похожих купальниках. Имена этих красоток Адисо забыл, едва спросив. Шатенка являлась новой подружкой друга детства Авиэля и вошла в компанию лишь сегодня. Брюнетка относилась к компании Юры. Девки и девки. Почти обнаженный, трусящий к морю рядышком, бок о бок, Юра привлекал внимание эфиопа куда больше. Не подростковый разворот сильных плеч блондина с перекатывающимися под гладкой, умеренно загорелой, безволосой кожей бицепсами и бежевые ореолы сосков. Его опять-таки не по-подростковому мощная грудная клетка. Плоский живот с кубиками пресса. Стройные ноги бегуна с мускулистыми, гладкими бедрами и икрами. И последний, убойный штрих — выпуклые, твердые, напрягающиеся и расслабляющиеся ягодицы, дразняще обтянутые тонкой синтетикой небесно-голубых плавок. Русские в подобных случаях рычат по-русски «блядь, сука, пидарас». Вокруг аж три смазливые девки в символических купальниках, — сестренка, конечно, не в счет, она не сексуальный объект, просто сестренка, — а Адисо манила прикоснуться задница парня. Тьфу. — Блядь, сука, пидарас, — с акцентом беспомощно пробормотал эфиоп, торопливо занавешивая лицо пучком завязанных на макушке раст, типа замаскировался. Бедолага почувствовал: к щекам и паху прилила резко забурлившая горячая кровь, и устыдился собственных, пробудившихся примерно три с половиной года назад, вместе с половым созреванием, похотливых желаний. Миг, он, с усилием отлепив загоревшийся взгляд от однополого соблазна, зажмурился и, споткнувшись о не замеченный во мраке камень, вслепую кулем бухнулся в теплую, соленую воду. Повторно «Блядь, сука, пидарас!!!» диким воплем без пауз, захлебываясь — ободранные об асфальт колени и локти сразу же обожгло жидким огнем.