Судный День

Сильные руки подхватили Адисо подмышки, дернули вверх, утверждая на ногах, и кое-как разлепивший самопроизвольно смыкающиеся веки, пытающийся проморгаться от попавшей в глаза соли, кашляющий эфиоп узрел белозубо улыбающегося Юру. Блондин сразу же отпустил темнокожего парня, попятился. — Захлебнулся? — спросил он с нечитаемым выражением лица. — Может, на берег? Посидишь спокойно, отдышишься? Охотно сопровожу. Адисо вовсе не считал себя девчонкой, над которой нужно заботливо кудахтать, оскорбленно оскалился. — Иди поебись, — недоброжелательно предложил он ашкеназу, — чокнутый. Ни в одном месте не обидевшийся, стоящий по пояс в волнах Юра плеснул в решившего показать гонор строптивца горстью воды и без предупреждения нырнул. Исчез. — Чокнутый, — повторил злящийся на оттопырившую перед плавок несвоевременную эрекцию Адисо, адресуясь блондину. Без Юры вдруг показалось пусто — кругом ночь и темно, лишь вдоль набережной — редкие огни притихших в связи с Судным Днем зданий да то тут, то там — искорки звезд в черном небе. Кафешки и магазинчики закрыты. Автомобильных и автобусных фар нет. Впрочем, светофоры на перекрестках помигивают, переключаясь в извечном ритме красный-желтый-зеленый. Продолжают, не отключенные, тупо управлять отсутствующим моторным транспортом. Что-то под водой коротко огладило по бедру, и ощущение одиночества исчезло. Юра, разумеется. Подплыл, подобный большущей рыбе, и выскочил на поверхность, отряхиваясь по-собачьи. — Я пятку об острый камень рассадил, — сообщил парнишка беззаботно. — Или о стекло. Вот невезение. Поможешь выбраться на берег, ступать больно? Сообразивший — подло выманивают на сушу под надуманным предлогом, чтобы остаться вдвоем подальше от резвящихся приятелей, Адисо отрицательно замотал головой, рассыпая с кончиков взметнувшихся раст мелкие брызги. Эфиоп пока не был готов ни принять собственную прущую из всех щелей ориентацию, ни Юрины аккуратные «вроде ухаживания». Испугался и смутился. — Да пошли уже! — ашкеназ неуловимым, стремительным движением цапнул упершегося темнокожего за запястье. — Тоже мне, принцесса! Я правда пятку рассадил, клянусь! Не поверивший Адисо вырвал руку из обжегшей раскаленным металлом хватки и шарахнулся в сторону группы купающихся девушек. Он пообещал себе впредь держаться от Юры подальше. С девушками как-то надежнее и безопаснее, плюс бунтующий от близости ашкеназа член наконец опадет. Не опал, увы — едва эфиоп подгреб, Ной прижалась к плечу грудью, затерлась кошкой. — Милый, — замурлыкала смуглянка. — Ты Юру лучше не трогай, он у нас гей. Затащит тебя в постельку, совратит… Адисо мгновенно в красках представил начало процесса совращения от Юры, прямо здесь, на берегу, забыл от потрясения перебирать руками и основательно хлебнул накатившей горчащей соленой волны. Юра стоит в прибое, расставив напряженные ноги бегуна на ширину плеч, влажно облизывает пухловатую пунцовую верхнюю губу кончиком алого языка, одновременно подцепив резинку плавок большими пальцами и стягивая плавки… Ох, да. То есть — нет. Стыдно. «Я натурал, — шикнул Адисо на распоясавшееся воображение. — Натурал. Я по девкам. Письки, сиськи». Беспощадное воображение немедленно подкинуло следующую эротическую картинку похлеще предыдущей: Юра, уже без плавок, на коленях. Зазывно смотрит снизу замутненными страстью серыми, лучистыми глазами, приоткрыл рот и облизывается, облизывается, сын шлюхи! Подмигивает. Налитый кровью, обрезанный, по-боевому настроенный, довольно крупный член парня тоже подмигивает снизу багровой головкой с темной впадинкой уретры по центру. Молит о внимании. Например, о минете. Блядь, сука, пидарас! Полнейшее издевательство над хрупкой психикой семнадцатилетнего, выросшего в пусть и не строго, но соблюдающей еврейские традиции семье человека! — Я не гей, — обреченно прошептал юный эфиоп и в поисках утешения уткнулся носом между сочных для любого натурала, роскошных грудей Ной носом. Возмущенная подобным грязным домогательством, неверно истолковавшая совершенное Адисо действо девица тонко, противно взвизгнула и мгновенно притопила нахала в волне. В третий за менее чем четверть часа раз хлебнувший моря парнишка из мести за очередную, безвинно проглоченную порцию соли ущипнул, не жалея, смуглянку за ляжку, плюнул и на купание, и на грозящую порвать плавки мощную сволочную эрекцию, расстроился окончательно, сдался и погреб к берегу. Ему ужасно, чуть ли не до слез захотелось сейчас чудом перенестись домой, подальше от соблазнов и позоров, наскоро сполоснуться под душем, перекусить остывшей с обеда, вкусной маминой ынджерой* с салатом, тайно от постящихся старших родных хлебнуть отцовского пива из холодильника и завалиться спать. Невыполнимо, к сожалению. До Петах Тиквы пешком идти до-олго. Без велосипеда лишь к рассвету дотопает, стерев ступни кроссами в мясо. Впору выбираться на трассу, тормозить проезжающую мимо дежурную машину дорожной полиции и, тыкая пальцем в ободранные колени с локтями, жалко всхлипывая, умолять подкинуть по адресу. Мол, у-у-у, помогите, добрые люди в синей форме, у-у-у, я велосипед потерял, инвалид, и вообще, у-у-у, мне не семнадцать, а пятнадцать или даже четырнадцать. Благо, рост с комплекцией с натяжкой позволяют прикинуться вымахавшим дылдой-малолеткой. Рискнуть? И где находится ближайшая ебаная трасса?