Скучный ром с колой

Если бы Хосок назвал Чимина трусом, тот бы его ударил. Может, не сильно, так, для профилактики, но точно стукнул бы. Как бы посмел хоть кто-то называть его трусом? Нет, этому человеку не выжить. Только Хосоку можно было ничего и не говорить: всё и так читалось в снисходительном взгляде, говорящем в тысячу раз больше любых слов. Чимин никогда не считал себя слабым. У него не было поводов сомневаться в своей силе и мужественности. До встречи с Хосоком — не было. Считая ворон и совершенно не думая о работе, Чимин вспомнил вечер, случившийся месяц назад. Чимин на своей кровати, в блаженной полудрёме думал о том, как ему хорошо, какие странные, непонятные ощущения до сих пор пульсируют в области задницы и, и… Он испуганно подскочил, словно секунду назад не засыпал самым праведным сном, и начал быстро одеваться. — Притормози, ковбой, — проговорил Хосок сонно, и Чимин остановился и часто заморгал, смотря на кровать. — Это твоя квартира. Чимин удивлённо осмотрелся. И правда, его. — Но я сейчас уйду, — Хосок потянулся так сладко, что Чимина снова стало клонить в сон, и сел, маня Пака к себе. — Скажи только… — шепнул он, притягивая к себе севшего рядом Чимина. — Тебе же понравилось? Для ответа на этот вопрос Чимин быстро проиграл в голове последние несколько часов. По дороге к нему они разговаривали. Вернее, разговаривал Чимин, воодушевлённо рассказывая о работе, а Хосок просто шёл рядом, что-то спрашивал, иногда брал его за руку или легонько касался плеча, чтобы каждую секунду его присутствие ощущалось физически. И от каждого чёртового прикосновения Чимин ненадолго прерывался, чувствуя себя лишающейся девственности девчонкой. Готовящейся к этому. Через пятнадцать минут они пришли к нему. Чимин никогда не пускал никого домой, чтобы не волноваться за неприкосновенность своей территории. Трахнуться с кем-то — одно, а переспать ночь, проснуться рядом — уже совсем другое. Настоящие мужчины так не делают, поэтому он всегда подрывался сразу после секса и сбегал. А тут — Хосок. Нежный, обходительный, охотник, в сетях которого Чимин запутался слишком сильно. Эта паутина покрыла его с головой, заставляя забыть, что когда-то он даже пытался не допустить этого и отчаянно старался выбраться. Так же отчаянно он потом хотел переспать с Хосоком. Первого раза Чимин не боялся. Страшно было только за то, как тело, каждая его молекула, подписывает дарственную, отдаваясь Хосоку целиком, без остатка, не оставляя ничего себе. Всё ему, всё этому человеку — такому заботливому, чуткому, внимательному. И, чёрт побери, умелому. От каждого движения Чимин почти кричал. Пытался сдерживаться, но от того, каким тяжёлым, сдавленным становится дыхание, ему становилось смешно, и он решил, что лучше стонать. — Я буду осторожен, но ты можешь остановить меня в любой… — лишь раз шепнул Хосок, когда они дошли до главного действа. Чимин уже смог пережить несколько почти полученных оргазмов, ощутил на своём члене самый горячий из всех, принадлежащих человечеству, язык, продать душу дьяволу (про себя Чимин давно дал ему имя Хосока) и выкупить её, чтобы чуть позже продать снова. — Трахни меня, даже если я буду угрожать тебе тюрьмой, — выдохнул Чимин, хватая чужую руку, остановившуюся рядом с поясницей, и спуская её ниже, туда, где уже многообещающе поблёскивала смазка. Никогда он бы не подумал, что она пригодится ему для таких целей. — Всё, что ты должен воспринимать от меня сейчас — мои стоны. Постарайся так, чтобы ни на что другое меня не хватало, — дерзко продолжил Чимин, помогая пальцу Хосока сделать первый шаг. Вспомнив этот эпизод, Чимин смущённо прочистил горло. Насколько же диким, исступлённым было его желание, что он сделал это сам, забыв обо всех приличиях. «Боги. Как он может спрашивать, понравилось ли мне, если всё написано у меня на лбу? Я весь в его поцелуях, как в печатях, поставленных на мне, как на его собственности». — Да, — коротко ответил он, и Хосок поцеловал его в шею, вызывая волну мурашек. — И это самое главное, — он отпустил его, хотя Чимин уже думал о том, что впервые не хочет расставаться с тем, кто забрал его ночь, его мысли — его всего. — Ты нервничаешь делить со мной постель, даже несмотря на то, как хорошо тебе было, — он встал и оделся. — Я это понимаю, — спокойно, как при гипнозе, говорил Хосок. — Но я вернусь. Буду возвращаться снова и снова, пока ты не отдашь мне не только своё тело, но и свою душу. «Я отдал её тебе с первым поцелуем, демон Чон Хосок», — чуть ли не в слух подумал Чимин, вспоминая эту сценку, случившуюся жалкие четыре недели назад. Под тяжестью профессиональной деформации, Чимин рассуждал об их отношениях с точки зрения работы. Месяц — серьезный срок. Это уже не обезьянник, куда отправляют не больше, чем на две недели. Тут уже что-то посерьёзнее. Какое-то серьёзное преступление, за которым непременно последует жестокое наказание. «Значит ли это, что я должен сделать что-то особенное сегодня? Может, сходить в бар, где всё началось? Хотя началось всё тут… Ладно, это глупости. И вообще я отдаю ему свою задницу — что более особенное может он получить от вселенной?» Он невольно вспомнил один из последних визитов Хосока. Продолжая завоевание Чимина, которое осложнялось его упрямством, он, уходя, сказал: — Мне грустно, что ты так напряжён. Может, придётся подпоить тебя? Правда, пьяный разум мутится и делает глупости. Не хочу, чтобы ты сделал что-то такое, за что тебе будет стыдно. Ты же меня не простишь за это. «Бл, бл, бл, — помотал головой Чимин, отгоняя образ закусывающего губу Хосока. — Как он невообразимо горяч. Как сопротивляться, когда не хочется?» Но, когда они встретились тем вечером, Хосок вёл себя так, будто сегодня совершенно обычный день. Правда, он часто повторял, что любой день с Чимином необычный, но этот, судя по всему, был таким же необычным, как и все предыдущие. «Я дурак. Столько думал об этом, а ему всё равно, — разочаровался Чимин. — Точно влюблённая девчонка». Но для Хосока срок в месяц был не менее серьёзным, чем для него. И он показал это тогда, когда настал момент. Для начала он не позволил Чимину заказать еду. — Я приготовлю тебе сам. Хочу приготовить для тебя кое-что, — тихо сказал он, сворачивая по пути домой к Чимину в магазин. Сердце от этого почему-то забилось быстрее. «Кто бы мог подумать, что такой волнительной может быть банальная забота? Или всё дело в том, что забота не банальная. Слишком сложно, непонятно и хочется секса». Даже в беседах с внутренним голосом Чимин пытался отшучиваться, но смеяться уже давно не получалось. Особенно когда Хосок стал готовить, принимая помощь со стороны, но только чтобы подчеркнуть, что этот ужин готовится для Чимина. — Милый моти любит курочку, я запомнил это. — Не называй меня моти, — фыркнул Чимин, открывая упаковку куриного филе. — Это слишком мило. — Это тебе подходит, — раздалось позади, и Чимин обернулся. — И я, — зашептал Хосок, легонько прикасаясь к губам Чимина, — буду называть тебя так, как захочу. Потому что я знаю, что тебе это нравится, каким бы брутальным ты не пытался казаться, — он отошёл, возвращаясь к готовке. — Со мной этот трюк не пройдёт, милый моти. Я раскусил тебя. Ты — очаровательная плюшка, способная быть чертовски горячей, когда это выгодно. «Дьявол, Сатана во плоти. Хотелось бы и мне понять, что в твоей грешной голове». Дальше не было ничего интересного. Они беседовали на отвлечённые темы, обоим было комфортно, и у Чимина мелькнула короткая мысль, что так, должно быть, выглядят счастливые семьи. «Может, когда-нибудь я это узнаю? Может, я узнаю это с ним?» Ужин определённо удался. Только последние минуты трапезы Чимин думал лишь о том, что будет дальше. «Ужин, забота — только начало. Наверняка для секса он тоже придумал что-то особенное. Трахнет меня трёхметровым фаллоимитатором? Двумя фаллоимитаторами? Ох, я буду сопротивляться. Столько, сколько смогу. Я, я…» — О чём задумался? — улыбнулся Хосок. — О твоей заднице, — наобум ответил Чимин, чувствуя, что краснеет. Вопрос о том, кто будет сверху, никогда не вставал, всё получалось само собой, и никто не был против, но, если уж вечер такой особенный, почему бы не нарушить традиции? — Она всегда принадлежала тебе так же, как и мне твоя, — спокойно сказал Хосок, и у Чимина снова затрепетала душа от того, как и что говорит ему тихий голос напротив. «Я омерзительно слаб в его присутствии. Как глина, из которой можно слепить что угодно. Несправедливо, что он сделал меня таким, а я даже не понимаю, что он хочет со мной сделать». — Хочешь попробовать? — Хосок отставил тарелку и посмотрел на Чимина насмешливо. — Думаешь, не справлюсь? — оскорбился его усмешке Пак. — Думаю, тебе стоит попробовать. Мне бы этого хотелось. «Никто и никогда не предлагал мне трахнуть себя так красиво и так соблазнительно. Да, пожалуйста, я очень хочу сделать это, хотя ещё пять минут назад говорил об этом в шутку». Чимин сглотнул. — Не волнуйся, — сказал Хосок. — Мы всегда можем прекратить, если тебе что-то не понравится. Сердце ёкнуло. Снова это «мы сделаем так, как хочется тебе». «Мы» всегда подчинялось Чимину, и от этого он терял голову. Он решительно встал и подошёл к Хосоку, смотрящего все ещё с улыбкой. «Всё бы отдал за эту улыбку. Неужели это и есть любовь? Я никогда не был сентиментальным и не раскидывался пафосными обещаниями, а тут это выходит само собой. Просто от того, как мне тепло рядом с ним». — Это ужасно, — Чимин, как побеждённый рыцарь, опустился на колени. — Я влюбился в тебя так сильно, что мне жутко от этого. — Пусть тебя утешит то, — Хосок взял его за подбородок и неглубоко поцеловал, — что это взаимно. Ни один человек на земле не любил никого так сильно, как я тебя. — Хах, — Чимин поднялся, протягивая руку и уводя Хосока в спальню. — Надеюсь, мы не дойдём до того, чтобы начать мериться тем, у кого любовь сильнее? Хосок коротко мотнул головой, посмотрев невероятно обречённо. — Когда-нибудь ты поймёшь мою любовь и узнаешь, чего она мне стоит. Прозвучало жутковато, но Чимин не хотел думать о плохом, поэтому закончил беседу поцелуем. Он впервые целовал Хосока так: серьёзно, глубоко, страстно. Обычно Чимин отдавался его языку, позволял делать ему что угодно и где угодно, а теперь собственная инициативность пьянила и делала горячее и безумнее. Теперь его рабом, повинующимся каждому приказу и движению, был Хосок. Но даже в подчинительной позиции он умудрялся вести, советуя и направляя, как будет лучше для них обоих. Особенно для чёртова Чимина, который чувствовал себя принцессой в сказке. Представляя, сколько раз в той или иной позе был он сам, Чимин возбуждался ещё сильнее. В голове мутилось от того, что они поменялись ролями. Он волновался только за то, что не сможет продержаться достаточно долго, чтобы было не стыдно, но дьявол Хосок позаботился и об этом: он успел узнать Чимина достаточно хорошо, чтобы растянуть процесс достаточно надолго. Когда они закончили, Хосок привычно поцеловал Чимина в плечо и собрался вставать с кровати. — Останься, — прохрипел Чимин, нервничавший так сильно, что голос стал подводить. Он прокашлялся. — Не уходи. Хочу, чтобы ты остался. Хосок откинулся на подушку, и его губы растянула самодовольная улыбка, будто он и так знал, что этим и кончится. «Знаешь меня слишком хорошо, засранец? Хочется тебя треснуть, но я слишком сильно хочу, чтобы ты остался. Слишком сильно хочу узнать, каково это — просыпаться с кем-то, видеть его сонным и помятым и предстать таким же перед ним». — Говорят, я храплю, — предупредил Хосок. — Кто говорит? — привстал Чимин, вызывая у него смешок. — Родители. Я, знаешь ли, тоже не люблю с кем-то ночевать. «Как блдские соулмейты. Он идеал, который я не мог представить, потому что тяжело было даже допустить, что такие люди могут существовать». — Что ж, — Чимин опустил Хосока и уложил его так, чтобы лечь на плечо, — я слышал, что храпящего можно пнуть, чтобы он хотя бы ненадолго перестал. Придётся тебя пинать. Но сегодня ты останешься тут. — Как пожелает мой милый моти. Надеюсь, утром ты не пожалеешь. «Даже если пожалею, ты об этом не узнаешь. Пак Чимин не признаётся в своих ошибках без необходимости. А тут её точно нет». После всего этого Чимин предчувствовал, что не сможет заснуть и всю ночь будет тупым взглядом сверлить стену, но ему было так уютно, что он вырубился так же быстро, как захрапел Хосок, который на самом деле не храпел, а лишь невинно посапывал. Проснувшийся Чимин увидел рядом того же мирного Хосока, который был из всех ипостасей этого демона самым притягательным. Простое прекрасное лицо и продолжающая манить харизма, не оставлявшая его даже во сне. «В этом нет ничего плохого. Он приятный наркотик». Чимин прикрыл глаза и с замирающим сердцем поцеловал его в лоб. Это был новый и совершенно неожиданный для него день. Особенное утро, встреченное с кем-то. «Любить не так уж и страшно, если это взаимно». — Доброе утро, — проговорил Хосок, и Чимин чуть отпрянул. — Переезжай ко мне, — неожиданно выпалил он, чувствуя, как расширяются его глаза. «Нет, он злой волшебник, имеющий надо мной слишком много власти. Но я не могу сопротивляться. Я не должен. Добби выбросит любой носок, подаренный ему беспощадным хозяином». — Это глупо, я понимаю, но… — затараторил Чимин, и Хосок перебил его поцелуем, а потом оторвался, смеясь. — Ты настоящий ангел, — он уткнулся ему в грудь. — Будь моя воля, я бы присосался к тебе, как клещ, и скорее лишился головы, чем возможности находиться рядом. — Так в чём проблема? — Пак поднял его, чтобы заглянуть в лицо. — Почему нет? Почему хотя бы не начать жить вместе? — Как на счёт того, что ты даже боишься спать вместе? — Больше не боюсь! — импульсивно заявил Чимин. — Теперь я хочу спать с тобой каждую ночь. «Это так сентиментально, что даже у меня уши вянут. Это точно говорю я, а не остатки недотраха?» — Я не могу жить с кем-то, — печально проговорил Хосок. — Мне тяжело с людьми. Я могу общаться с ними, когда необходимо, но… — Я понял, — перебил его Чимин. — Проваливай. Он даже по-детски зло пнул его ногой. Потому что в груди так отвратительно ныло разочарование, что ему показалось, будто это сон. Это было так не похоже на реальность, разукрашенную мягкими тёплыми тонами, радующими глаз. Он утопал в умиротворении ещё секунду назад, а теперь мир вернул себе грубые цвета реализма. «Было бессмысленно думать, что он не из тех, кто может… Нет, я не понимаю. Он же сказал, что любит. Почему же?» Чимин тоже не любил людей, но этого единственного любил так сильно, что готов был не только жить с ним до конца жизни, но и озвучить эти самые стыдные для него мысли. Ещё паршивее и больнее становилось от того, что Хосок не только не пытается оправдаться, но и послушно одевается и уходит, не говоря больше ни слова.