Скучный ром с колой

Хосок почти бесшумно прокрутил ключ в замке и приоткрыл входную дверь, проскальзывая внутрь, но не включая свет. Ему это было не нужно. Несмотря на то, что в последнее время он редко бывал в своей квартире, каждый её сантиметр был ему хорошо известен. Даже если бы он потерял зрение, он передвигался бы по ней как зрячий. «Кажется, его квартиру я уже знаю не хуже своей», — мелькнуло в голове. От этой мысли бросило в жар; Хосок криво улыбнулся и, смотря прямо перед собой, в темноту, пошёл к ванной, чтобы вымыть руки. Каждое возвращение к себе превращалось в сравнение своей прошлой жизни с тем, что было у него сейчас. Например, пришлось попрощаться с личным пространством, но отказ от него помог приобрести что-то другое, что-то, чему Хосок не мог дать названия, только зная, что это непонятное что-то позволило узнать, что сердце в груди создано не только для того, чтобы перегонять кровь по телу. Ещё оно показывает, что ты взволнован, счастлив, напуган, потрясён. Это не просто орган, это сигнализатор, что ты что-то чувствуешь, что ты не просто пустая оболочка с именем. «Мне нужно что-то делать с этим… Он делает меня слабым, таким же мягким, как он сам». Замочив незавёрнутые рукава, Хосок небрежно умылся и склонился над раковиной. Будь Чимин рядом, он бы непременно уткнулся в спину, заботливо спросил, что случилось и почему его солнце скрылось за тучами мрачного настроения. Хосок знал, что всё было бы именно так, хоть таким он предстал перед Паком всего раз, когда не смог сдержать слабый ужас от одной неприятной для себя новости. Тогда Чимин даже не смог связать свои слова с тем, как он напрягся, но Хосок понял, что в его броне пробита брешь, страшная дыра, которая будет становиться только больше. Кто-то увидел на его лице что-то, кроме обольстительного дружелюбия; он не представлял, что делать с проблемой такого масштаба, потому что столкнулся с ней впервые. «Он всегда был особенным. С самой первой встречи, ещё когда я только пришёл, когда проходил мимо их отдела и, с любопытством молодой стажёрки, попавшей в рай, заглядывал во все кабинеты. Он сразу бросился в глаза, стал для меня пугающей красной тряпкой, которая снится по ночами и не даёт покоя даже тут, на моей территории». По инерции Хосок посмотрел в зеркало, но темнота не показывала ничего. Впрочем, он и так знал, каким предстало бы его лицо сейчас: напряжённым, задумчивым, потерянным, будто ему пришло осознание чего-то непоправимого. Умывшись снова, он пошёл на кухню и налил себе немного вина, чтобы расслабиться. Но это не получалось ни с алкоголем, ни без него. Растекаясь по мягкой кровати, которая так и манила, обещая умиротворение, Хосок думал. Думал о проклятом Чимине, который никак не соглашался отпустить его мысли хотя бы в этот вечер. Чимин никогда не спрашивал, что делает Хосок, уходя от него. Несколько раз в месяц Чон ссылался на понятную лишь ему одному потребность в одиночестве, целовал Чимина особенно нежно и уходил, зная, что подступающий страх от ласки другого человека, готового ради тебя, кажется, на всё, рассеивается только тут, в его квартире. Так бывало всегда, но привычка руководила им первые полчаса. Он думал о Чимине, о том, как всё изменилось, как иногда тяжело, и ещё миллион тех мыслей, который крутятся вокруг любимого человека, когда он не рядом. Но потом, через пару бокалов дорогого вина, всё приходило в норму, и тогда Хосок занимался собой. Он просто существовал в тишине своего жилища, или читал, или готовил то, что любит он, или учил языки, или… Нет, для последнего «или» пока было рано. Рука сама собой нащупала лежащий рядом телефон и машинально набрала выученный наизусть номер. — Уже соскучился? — быстро спросил голос, и Хосок слабо улыбнулся. — Уже, — легко ответил он своим обычным голосом. Чимину не нужно знать, каких трудов ему стоило первое признание. Ему не нужно знать, как часто Хосок проходил мимо их отдела, пытаясь придумать, как заманить светловолосую макушку в сети архива, не нужно знать, как Хосок, не понимая, почему какой-то человек занимает все его мысли, даже пытался бороться с этим настигнувшим его так внезапно чувством. Всё это Хосок унесёт с собой в могилу, не разрушая образ сильного и уверенного в себе человека. Никому не нужно знать об этой слабости, которая непременно испортит ему жизнь. «У таких, как я, — думал он, — не может быть семьи. Я одиночка, я не знаю любви и привязанности. Никогда, никогда. Моя эмоция — логика. Она заменяет мне все чувства. Она лучше их всех, она сильнее». Но что-то, чёрт подери, пошло не по плану. — Чем ты занят? — поинтересовался Хосок, ложась на бок и рассматривая стену, по которой расползлись длинные следы проехавшей мимо машины. Обычно он не звонил Чимину, ограничиваясь малодушным сообщением с лаконичным «сегодня я у себя». Тот и так всё понимал, зачем звонить и снова слышать голос, вызывающий сожаление о чём-то неуловимом? — Думаю о тебе, — помолчав, ответил Пак. — Знаешь, это странно. — Что? — он привстал, забывая о вине, которое беззвучно упало, оставляя на покрывале крупное пятно. Хосок вздохнул, но только переставил бокал на тумбочку и лёг от того места подальше. — Как быстро мы стали встречаться, как быстро стали жить вместе. Так не бывает, так не должно быть. — Ты себя накручиваешь, — медленно проговорил Чон, жалея, что сейчас он не рядом и не может обнять Чимина, который всегда так забавно млеет в его объятиях, забывая обо всём на свете, ради него, ради Хосока. Он и сам не понимал, что нравится ему больше: Чимин или то, какое влияние он имеет на него? Или всё вместе? Или что-то ещё, что-то более важное, чем удовлетворение своего эго? — А чем занят ты? — спросил Чимин. — Я могу это спрашивать, или это тоже относится к тому, что мне не понять? Кажется, в его голосе была обида, но Хосок боролся с жалостью и с желанием вернуться. Этот вечер слабости настойчиво спорил с истинной натурой, но одиночество всегда было ему нужнее. — Лежу на кровати, смотрю в потолок, — он лёг на спину. — Всё скучно. Ты-то, наверно, думал, что я кого-нибудь убиваю? — Это немного облегчило бы нашу жизнь, — невесело пошутил собеседник. — Кровать классная, кстати. — Да, я вспоминаю тебя на ней и люблю её ещё сильнее, чем раньше, — серьёзно сказал Хосок, гладя шёлковую ткань покрывала и прикрывая глаза. В тот единственный раз, когда Чимин был тут, они, конечно, не смогли обойтись без секса, следы которого остались не только на кровати, но и на всех остальных любимых местах хозяина. А их было немало. — Чонгук, мой напарник, заболел, — вдруг сказал Чимин. — Дело кажется таким мутным, всё выглядит так, будто убийца знает его и пытается подставить. Вставая с кровати, Хосок пошёл на кухню, чтобы хотя бы попробовать избавиться от пятна. У него даже было специальное средство для такой грязи, потому что он часто проливал то, что тяжело отстирывалось. — А что думаешь ты? — Что всё это глупость. Не верю, что он может кого-то убить. — Самые безобидные обычно самые опасные, — сказал Чон, возвращаясь в комнату, садясь на кровать и опуская руки. В груди жгло вино (или нет), будто это был первый в его жизни бокал спиртного, и он положил на ноющее место руку, чувствуя ещё больший жар. «Я схожу с ума. Хочу, чтобы он приехал ко мне. Прямо сейчас. Чтобы кровать пропахла его телом, чтобы он ходил тут, смотрел дерзко и вместе с тем нежно, так, чтобы у меня в безысходности потряхивались руки, которыми хочется то ли обнять, то ли задушить». — Вы найдёте его, Чимини, — спокойным голосом, удивившим его самого, продолжил Хосок. — Я в тебе не сомневаюсь. — Мне бы твою уверенность, — вздохнул Пак. — Почему ты позвонил? Что-то случилось? Ты никогда не звонишь. — Хотелось услышать твой голос, — с пустым взглядом человека, понявшего тщетность бытия, ответил Хосок, а потом проморгался и оглядел комнату, слабо освещённую огнями города. — Рад, что мне это удалось. — Ты говоришь, как суицидник, — сглотнув, заметил Чимин. — Всё в порядке? — Я просто выпил, вино делает меня глупым и болтливым, — отмахнулся Хосок. — Ладно, но ты же знаешь… — Знаю, — грубо перебил он. — Спасибо. Собеседник молчал; на фоне не было слышно никаких звуков, способных подсказать, чем он занят, о чём думает — хоть что-то. Но потом послышался тяжёлый вздох. — Ты привык быть сильным, я знаю. Я такой же. Но ты можешь поделиться. — Мне это не нужно, — раздражённо ответил Хосок, едва не добавив бессмысленное «и ты не нужен», но потом взял себя в руки. — Я готов простить тебе всё. Любые слова. Моя любовь слепа и стерпит что угодно. Кроме указания на мои ошибки и слабости. Спокойной ночи. Делиться ничем не хотелось, но маленькая злая исповедь у него всё-таки получилась. «Я зол на себя, а не на него. Нельзя позволять себе такое поведение», — признал Хосок, смотря на ещё горящий экран с изображением фотографии улыбчивого Чимина со взглядом, полным обожания. Телефон зазвонил, высвечивая имя без картинки. — Я же просил не звонить мне по вечерам, — вместо приветствия отчитал звонящего Чон. — Я знал, что сегодня ты пошёл к себе, — недовольно сообщил голос в трубке. — Откуда? — У меня свои источники. Но я звоню не для этого. — Не хочу знать, для чего ты звонишь, — устало сказал Хосок. — Свои розовые сопли оставь кому-то другому. У меня никогда не было настроения это слушать. А сейчас — особенно. — Я рад, если тебе хреново, потому что ты это заслужил. — Иди к чёрту! Снова поддаваясь бессильной ярости, он нажал на сброс и кинул телефон на кровать. Соскользнув с покрывала, тот упал на пол, тихо ударившись о мягкий коврик. — Только тебя мне сейчас не хватало, — выдохнул Хосок, ставя у кровати странное приспособление для пятен. — Мне нужно ещё немного вина. Постояв секунду, размышляя, нужен ли ему бокал, он всё-таки пошёл на кухню с пустыми руками, а вернулся с бутылкой. Теперь наслаждаться живительной влагой можно прямо из горла. «Кажется, так выглядит отчаяние», — с усмешкой, подумал он, делая крупный глоток и закрывая глаза. Вино заменило ему самоубеждение. Необъяснимая тревога, с которой он сбежал в свой дом, отступала под напором опьянения, и Хосок благодарно улыбнулся тому, какое воздействие имеет на него алкоголь. Он сел за стол и, оставляя бутылку почти на край, будто хотел разлить остатки, включил лампу и достал с первой полки толстую папку и положил её перед собой. «Чимин всё время спрашивает, интересно ли мне слушать о расследованиях, как будто пытается в чём-то уличить», — подумал он, проводя рукой по пустой обложке. Помедлив ещё мгновение, он открыл первую страницу и улыбнулся опять. Но улыбка вышла измученной, будто ему стыдно за то, как учащается его пульс от взгляда на эти копии фотографий, проходивших через архив. Трупы, аккуратно посаженные на скамейки, выглядели присевшими отдохнуть путниками, и это почему-то тоже успокаивало. Пожирая глазами каждую деталь, он долго рассматривал каждую фотографию. В тысячный раз. Потом Хосок медленно, словно в его руках было бесценное богатство, листал страницы, так же внимательно вчитываясь в слова отчётов, и хмурился так, будто пытался решить нерешаемую задачу. Остановившись на одном особенно надолго, он просветлел и провёл пальцами по буквам. Это отчёт Чимина. Тот редко писал, обычно нагружая этой работой Чонгука, но он заболел, так что отдел впервые увидел сжатый, стройный текст Пака. Ни единого лишнего слова, никаких художественных отступлений — не то, что у Чонгука, рапорт которого иногда был похож на сценарий к драматическому сериалу. «В этом он весь — коротко и по делу. Убийства такого человека были бы маленькими шедеврами. Идеальные во всех отношениях». Хосок выключил свет и вернул папку на место. «Даже тут ты меня не отпускаешь, маленький беспощадный дьявол, моё самое страшное проклятье, от которого невозможно избавиться». Он вдруг вспомнил о стоявшей рядом бутылке и сделал несколько крупных глотков, не получая никакого удовольствия от напитка. Телефон, которым он почти не пользовался, оставаясь в одиночестве, снова пригодился — Хосок набрал номер последнего абонента. — Ты же один? — спросил он, едва прекратились гудки. — Ты сам знаешь, — фыркнули в ответ. — Приедешь?.. — последовало дальше, и от этого вопроса волосы встали дыбом, но Хосок сразу же успокоил себя ещё парой глотков. Ему было тошно от себя и от того, что он делает, но в последнее время всё и так было слишком страшно и непонятно, так какая разница? Тяжело сглотнув, он прислушался к голосу собеседника. — Твой сладкий пирожочек простит тебя за измену? — злорадно спросил он. — Тебе не стоит заботиться об этом. Это только моя проблема. — Главное, чтобы так и было, — какой-то трудно распознаваемый шум подсказал, что говорящий включил свет. — Не хочу утром получить от тебя нагоняй за то, что я не отказал. — Может, я просто хочу поговорить. — Со мной? — усмехнулся человек на том конце провода. — Мы слишком давно не говорим ни о чём, кроме… Кроме ничего. Это пройдённый этап, оставшийся далеко в прошлом. — Ты должен быть тут через полчаса. Сам знаешь, чем тебе грозит ослушание, — помолчав, твёрдо сказал Хосок, отключая звонок и доливая в себя остаток вина. В последнее время всё и так было слишком страшно и непонятно, так какая разница?..