Господь любит её

Вся жизнь Джессики напоминает палитру чёрных оттенков. Скудное детство на грани выживания, когда ей приходилось бороться не только с суровым внешним миром, но и с родителями, для которых её рождение было неудачным пятном в и без того не радужной биографии. С матерью её отношения были… сухими. Словно в квартире проживают два незнакомых человека, относящихся к друг другу одинаково плохо. Для той женщины Джессика просто существовала и только этим приносила огромное количество проблем. Да, подобное отношения сильно резало по сердцу, но даже к нему можно было привыкнуть. Стать ядовитой, отрастить шипы и вести себя так же, как ведут с тобой. Платить той же монетой. Подобное постепенно вклинивается в норму поведения, становясь неотъемлемой частью её жизни. Однако была ещё одна постоянная величина, к которой Джессика не могла привыкнуть, как не пыталась. Отец. В её глазах он был монстром. Нет, не так. Намного ужаснее, чем монстром. Настолько, что она даже не могла придумать существительное, которым можно было бы его охарактеризовать. Отец был всегда пьян. Недоволен. И жесток. Его жестокость не знала границ в изощрённости своего проявления. Если он оскорблял, то попадал в цель, оставаясь болезненным осадном в глубинах искалеченной души. Если бил, то увесисто и беспощадно. До фиолетовых синяков, трещин в костях и кровавой мочи по утрам. Говорят, что человек способен привыкнуть ко всему, но разве можно привыкнуть к подобному? Джессика не могла. Каждый блядский день она почти страдала и молилась о смерти, чтобы на следующий день ощутить себя до ужаса живой. Иногда мысли о самоубийстве звучали в голове столь громко, что она хваталась за нож или лезла в петлю, но всегда передумывала. В последний момент. И ненавидела себя из-за этого лишь сильнее. Слишком слабая. Безвольная. Идиотина. Не способна даже на что-то столь элементарное. Её жизнь изменилась немного только в тот момент, когда кто-то из соседей взял яйца в руки и всё же сообщил органам опеки о том, что творится в их «доме». Да, её забрали от родителей и определили в приют. Но было ли это концом страданий? О, нет, это было только началом. Ужасным подавляющим началом, которое, впрочем, всё же заставило её обрасти панцирем из желчи и злобы, но вместе с этим поселило внутри жажду яростной справедливости, что заставляла её двигаться дальше, несмотря ни на что. Таким образом Джессика нашла в себе силы, чтобы отучиться в школе, подать документы в полицейский колледж и, наконец, начать работу в полицейском участке по окончанию учёбы. Конечно, после столь долгого пути её жизнь не стала внезапно счастливой и лёгкой. В полицейском участке поджидали свои проблемы, но всё же. Она была свободна. Независима. Одинока. И разве это не повод того, чтобы радоваться? Да, блять, это лучшее, что с ней вообще происходило за последние двадцать четыре года! До тех пор, пока их не отправили в округ Хоуп, чтобы арестовать руководителя секты «Врата Эдема». До тех пор, пока план не пошёл к херам. До тех пор, пока она не проснулась в бункере Джона Сида. Ебучий Сид. — Как настроение? Джон врывается в её жизнь подобно дикому урагану с этой своей непосредственной улыбкой, синющими глазами, настолько глубокими, что в них можно утонуть, и широким разворотом плеч. Джессика упрямо поджимает губы и пилит его взглядом. Впрочем, не сказать, что мужчина так уж и сильно огорчён её молчанием. Он с небывалой лёгкостью подхватывает спинку стула, чтобы пододвинуть ближе к её койке, и садится. Они пялятся друг на другу с минуту точно. А может и с две. — Ещё не передумала? — вновь спрашивает он. — Что? — Упрямиться. — Я стану послушной девочкой только после того, как ты перестанешь быть чертовым садистом, — хмыкает Джессика. Джон сужает глаза в неком хищном жесте, и она ощущает, как внутри всё переворачивается в нарастающем приступе страха и слабого, но стремительно нарастающего интереса. Для неё Креститель — минное поле, по границе которого она то и дело кружится, постепенно подкрадываясь ближе, проверяя его на прочность. Когда он взорвётся в очередной раз? Насколько глубоко его терпение? Каковы его пределы? Наконец, Джон хмыкает. — Что? — хмуро повторяет Джессика, стараясь не показывать то, насколько сильно она напряжена. — Ты забавная. — Серьёзно? — Абсолютно. — Знаешь, что по мне намного забавнее? — интересуется она у него. Лучше уж она умрёт здесь из-за острого языка и собственной глупости, чем в приступе всепоглощающего ужаса, что заставляет чувствовать себя ничтожным созданием. Коим Джесс и являлась всю свою жизнь. — Что же? — Ты. И ужас в твоих глазах, когда я собиралась тебя пристрелить, — и она усмехается. Широко и чуточку безумно. Совсем немножечко. Однако этого хватает, чтобы перевернуть нечто во взгляде Сида, превращая его из игривого в бритвенно острый. Он поднимается со стула столь резко, что Джессика толком не успевает испугаться, только замирает в растерянности, широко распахнутыми глазами взирая на ожесточившееся лицо Сида, находящегося от её в непосредственной близости. Джон нависает над ней сверкающей гильотиной, готовой сорваться в любое мгновение. От осознания этого она ощущает безумную волну панического страха и вместе с этим нечто… Его тело слишком близко. Настолько, что её нервно вздымающаяся грудь при каждом глубоком вдохе практически касается чужой рубашки. В то время как Джон обхватывает широкой ладонью её тонкую шейку, пригвождая к постели, частично лишая доступа к кислороду. Осознание встаёт поперёк горла. — Я дал тебе совет, — обманчиво ласково тянет Джон. — Помнишь? — она молчит, и это лишь сильнее распыляет его ярость, заставляя сжимать пальцы. — Ты помнишь? — Да-а. — Неужели я так многого прошу? Отец говорит, что видит в тебе спасение, но, знаешь, что вижу я? — он наклоняется ещё ближе, почти не оставляя между ними расстояния, шепча в её бледные губы. — Погибель. Ты не способна спасти никого, потому что никто не спасал тебя. Ты на глубине выгребной ямы, и единственное, что можешь, так это смотреть вверх и ждать. — Замолчи. — Ждать, когда кто-то всё-таки вспомнит о твоём существовании и протянет руку. — Заткнись! — хрипит Джессика, брыкаясь в слепой попытке сбросить мужчину с себя, но получает абсолютно противоположное. Чужие слова проникает в разум, отравляя. Она не хочет думать о том, что он говорит. Не хочет слышать. Не хочет понимать. Но проблема в том, что она уже поддалась этим чарам, как только решила не выбираться в округе Хоуп. Легко принять решение о том, что необходимо бороться, но сложно понять то, ради кого или чего ты борешься. — Бедная никем нелюбимая помощница. Злость и страх перемешиваются в причудливый сочный коктейль, когда чужие горячие губы врезаются в её собственные в сокрушительном поцелуе. Джон подавляющий. Вжимает женское тело в постель, продолжая держать тонкую шею в железных тисках, играя ножом похоти и жестокости на её рёбрах. Джессике не хватает дыхания. Перед глазами яркими вспышками проносятся чёрные разводы. В голове ни одной дельной мысли, только желание сделать один маленький вдох, чтобы продлить собственную жизнь на пару мгновений. Её горло болит и жжётся, пока во рту хозяйничает чужой горячий язык. И она чертовски сильно хочет его оттолкнуть, но вместо этого лишь сильнее выгибается на встречу, неловко потираясь об него. В уголках глаз появляются непрошенные слёзы. Слабость разливается по мышцам вместе с отвратительно ускользающим сознанием, когда на последних крохах разума Джессика осознаёт, что чувствует горячую мужскую ладонь под футболкой. Слишком близко к груди. Слишком близко к сердцу. Это действует не хуже отрезвляющей пощёчине, заставляя её вынырнуть из зыбучих песков, смыкая зубы на чужом языке. Джон отшатывается моментально, убирая руки. И Джессика скручивается, ощущая волну боли из-за большого потока воздуха, что резко наполнил её лёгкие, позволяя свободно дышать. Она боится смотреть в его сторону. Боится увидеть жестокие красивые глаза. И вместе с этим боится, что ей будет достаточно одного лишь взгляда, чтобы осознать то, что она чувствовала минуту назад. То, как она жаждала его, пока умирала. Её натянутые до предела нервы разбиваются о стук по железной двери, что вынуждает Джона подняться на ноги. Тот покидает её небольшую комнату, и Джесс слышит приглушенные голоса со стороны коридора, но нихера не понимает, о чем они говорят. Чуть погодя она понимает, что Джон не вернётся. И это приносит в её душу смятение.