Господь любит её

В Джессики чуть больше ста семидесяти сантиметров агрессии. Она горит подобно маленькой, но стойкой походной спичке, которую невозможно ни задуть, ни утопить. Вот только ярость её крайне непоследовательное явление. Можно сказать, отчасти очень странное. Потому что она не направлена на её врагов, скорее, больше на саму себя. Особенно в подобной ситуации. На Джесс обычное платье до колен с рукавами по локоть и сектантским крестом на груди. Она долго хмурится, испепеляя этот нечастный крест взглядом, словно тот в действительности мог исчезнуть, но нет. Выхода ей не оставляют, как и старую одежду. Бери, что дают. Она и берёт. Стараясь не вспоминать о том, что произошло в ванной. Стараясь не думать в целом. Кажется, что как только Джессика начнёт анализировать ситуацию, искать в ней здравый смысл и крупицы логики, как её тщательно выстроенные барьеры падут, обнажая нежное нутро. Надави на него немного, и изнутри потечёт нечто склизко розовое, некогда пахнущее цветами и сладостями, но ныне подгнивающе противное. У неё сейчас настолько подвешенное состояние, что аж тошно становится. Что будет дальше? Что ей делать? Джесс пытается собрать себя воедино, впихнуть невпихуемые кусочки разлетевшегося пазла на свои места, чтобы делать вид целостности картины. Будто у неё всё до сих пор под контролем. И когда она практически верит в то, что сможет пережить очередной пиздец, то натыкается на внимательный взгляд синих глаз. В глазах Джона заключён океан, скованный под безграничными слоями изумительного прозрачного льда. А подо льдом скрываются опаснейшие монстры, которых не видел мир. Те пока качаются в нежной колыбели ледяного сна, но стоит лишь первым лучам солнца просочиться через кристаллические глубины, тронув их крепкие панцири, как на землю обрушится настоящий ад. Джессика дёргает плечами, резко отворачиваясь, словно пытается скинуть с себя чужое внимание. Вот только… — Рад видеть тебя в добром здравии. У Джозефа улыбка переполненная блаженством и чем-то ещё неясным, но неизменно опасным. Бритвенно острым. Ей кажется, что если она протянет руку, то обязательно порежется о воздух, клубящийся рядом с ним в неясном разрываемом напряжении. Джесс поджимает губы и молчит. Внутри ранчо изумительно пусто. Если прислушаться, то можно расслышать голоса эдемщиков, но это там, снаружи. Будто совсем в другой вселенной. Здесь же царит тишина и покой. Здесь у них есть крепкий овальный стол, накрытый на трёх персон, словно они какая-то долбанутая семейка из американского сериала. И от комичности этой картины хочется смеяться. Только вот ей совсем не смешно. Ей страшно. — Избранный тобою путь оставил неизгладимый след, — продолжает говорить он, — но то, что ты одумалась и встала на путь исправления, заслуживает поощрения. Среди всей семейки Сид: Джозеф — самый опасный. Хотя поначалу так совершенно не кажется. Джозеф таскает на лице маску обманчиво нежной вежливости и понимания. Вместо пистолета у него проникновенные речи и выжидающий взгляд бирюзовых глаз, которыми он, кажется, способен прожечь душу насквозь. Джессика чувствует перед ним некий внутренний трепет, хотя и старается его скрывать. Она ещё в церкви поняла, что Отец — не тот противник, с которым они способны справиться. И он не так прост. Находиться рядом с ним то же самое, что стоять рядом с бомбой времён второй мировой, которую кто-то случайно откопал в лесу. Рванёт или нет? — Поблагодарим Господа за еду, — Джозеф протягиваем им руки. Нет, не рванёт. Не сейчас уж точно. Джон послушно вкладывает ладонь в руку Отца, прежде чем с явной неохотой протянуть свободную руку уже к ней. В присутствии Джозефа Креститель всегда изумительно послушен. Словно надрессированная собака в цирке. Обманчиво спокоен и умиротворён. Настолько, что вовсе напоминает другого человека. Какую-то улучшенную версию себя. Её промедление стоит лишнего внимания. — Джессика? — настойчиво тянет её имя Джозеф, сверля её светло-голубыми глазами. — Простите. Прикусив внутреннюю сторону щеки, она слушается. Выбора всё равно нет. У Джозефа ладонь тёплая и немного шершавая. Хватка лёгкая, практически невесомая, но вместе с этим до странности уютная. Если это вообще можно назвать уютом. У Джона кончики пальцев ледяные, словно сотканы из зимы. Хватка цепкая. До боли. Словно он боится, что если даст ей хоть немного свободы, то может произойти нечто непоправимое. В голове Джессики творится полный кавардак с тех пор, как задержание лидера культа провалилось, а она оказалась заперта в округе Хоуп. И с каждым новым днём ситуация становится лишь хуже. Порой и вовсе складывается впечатление, что каждое её действие, независимо от того, считает она его правильным или нет, влечёт лишь к худшим последствиям. Джозеф начинает молиться. И Джон следует его примеру. В то время как Джесс безмолвно упирается взглядом в стол, пытаясь понять, что ей делать дальше. Пусть стены бункера и остались позади, что несколько улучшает её положение, на пути всё ещё находится охрененное количество препятствий. И она не уверена, что сможет с ними справиться. Неудачное покушение на жизнь Джона надломило нечто внутри неё. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы Джесс начала сомневаться. А сомнения всегда вели её к краху. — Спасибо за участие, — наконец, выдыхает Джозеф, позволяя разомкнуть ладони, — а теперь приятного аппетита. Первые несколько минут проходят чуть ли не в идеальной тишине, только и слышится, что лёгкий стул приборов о поверхность посуды. Джессике кусок в горло не лезет, но вариантов немного. Неизвестно, когда она сможет нормально поесть в следующий раз. Несмотря на её периодами вспыльчивый характер, она всё ещё ставит выживание на первую ступень. А чтобы выжить, ей нужно хвататься за любую возможность. Вскоре Джозеф и Джон начинают негромко переговариваться. Ничего серьёзного, но Джессика внимает каждому их слову, при этом делая вид, будто слишком увлечена тушёными овощами. Возможно, они заговорят о сопротивлении? Об её пленение должно быть известно, и она надеется, что повстанцы не оставят её в логове хищника. — Прекрасно, Джон, — Джозеф мягко улыбается, прежде чем обратиться к ней, словно только вспоминая, что они с братом не одни. — Как тебе еда? — Вкусно. — Как удивителен Господь. Недавно ты уничтожала всё, что мы так долго строили, и чуть не лишила жизни моего брата, а сейчас сидишь с нами за одним столом и ешь то, что не успела уничтожить. Это ли не доказательство милосердия господня? Не находишь? Джесс молчит. Слова встают поперёк горла. И чувство собственной ничтожности затапливает её до самых краёв. Она могла грубить Джону, играть на грани его самообладания, а после падать, упиваясь собственной правотой, что он — не более, чем слепое животное. Но с Отцов всё было иначе. Джозеф вызывал в ней некий внутренний трепет. Словно Джесс — бабочка, запутавшаяся в липкой паутине, и приближение паука неизбежно. — Я рад, что у нас появился шанс всё исправить. Господь ниспослал его вам обоим. Джон, исправь ошибки, что терзают твой разум, возложи всю любовь и веру Господа в эту заблудшую душу, верни её на путь истинный, позволь взглянуть на правду, что ослепляет неверующих, приводя тех в неистовство. — Отец, я… — Я верю, что это под силам только тебе, — мягко продолжает вещать Джозеф, при этом не сводя с неё глаз. — Это испытание. Твоя вера и её заблуждения. — Я сделаю всё возможное, чтобы пройти его. — Да благословит тебя Господь. Джесс чувствует, как внутренности скручиваются в жгут. Она украдкой косится на Джона, но тот полностью обращён к Отцу. Внимает каждому его слову. А в глазах плещется лишь покорность и обожание. И её погибель. Остаток обеда проходит смутно. Джессика пытается вслушиваться в дальнейшие разговоры, но мысленно постоянно возвращается обратно. Почему Джозеф так зациклен на ней? Почему до сих пор не убил? Разве после всего, что она сделала, смерть — не единственный выход? Джесс чувствует, что не слишком нравится лидеру культа. Улавливает это каким-то внутренним чутьём. И именно поэтому всякий раз теряется, когда взгляд небесно-голубых глаз касается её скованного в напряжении тела. Кажется, что мысли в голове готовы взорваться. Поэтому когда за ней приходит незнакомая сектантка, что по приказу Джона должна сопроводить её прочь, Джессика чувствует лишь облегчение. Куда угодно, лишь бы подальше от этого обеденного стола. Подальше от Джона и Джозефа. Туда, где можно перевести дыхание и немного подумать. — Джессика, — голос ударяет в спину, подобно кнуту. Она молча оборачивается, смотря в лицо Отца. — Надеюсь, при нашей следующей встрече, в твоих глазах я найду больше понимания и меньше гнева. Джон не смотрит в её сторону. И Джесс ничего не отвечает.