Господь любит её

Для Джозефа Сида Джон всегда был паршивой овцой в стаде. Паршивой, но любимой. В семье всегда был тот, кто, по мнению остальных, как-либо выделяется на фоне. Неважно в хорошую или плохую сторону. Среди братьев Джон был самым удачливым. Относительно. По крайней мере, он смог ненадолго выбраться из ада под названием «детство», чтобы попытаться построить собственную жизнь на пепелище прошлых мечтаний и надежд. И в какой-то момент у него даже начало что-то получаться. Он действительно пытался быть правильным. Тот, кто ходит на работу. Тот, кто платит налоги. Тот, у кого есть женщина и планы на совместную жизнь. Кто-то, кто не отличался бы от остальных сотен гражданских. И Джон натягивал на лицо маску добродетеля и пытался соответствовать образцовому поведения, совсем не догадываясь, что монстр, тщательно взращенный его родителями в далёком прошлом, не исчезнет сам по себе. Он будет сидеть внутри и поглощать кости его неудач, небрежно брошенные к границах импровизированной тюрьмы, названной «правильным поведением». Он будет обрастать ненавистью, завистью и страхом. Будет накапливать тьму. Пока не поглотит самого Джона. Пока Джон не поймёт, что он и есть монстр. Только Джозеф видел его вторую сущность. Только он мог понять и принять то, во что превратился его младший брат. И только он мог действительно вернуть его в прежнее состояние. На правильный путь. С которого Джон сбился. В выгоревшем поле из золы появился новый колос надежды. И имя этой надежде было «Джозеф Сид». — Господь ниспослал мне видения не так давно, — плавный голос врывается в сознание Джона мягко, словно тупой нож разрезает сливочное масло. — Я не сказал тебе сразу, потому что долго думал об этом. Пытался понять, как лучше исполнить его волю. — Это долгожданное чудо. — Верно. За окном расплавленным золотом сияет солнце. Едва различимо слышатся голоса верующих, что дружно трудятся над восстановлением ранчо. И всё это дарит его душе покой. Ровно до тех пор, пока Джон не вспоминает о человеке, выбивающемся из столь мирной картины. Джессика — шторм в его океане. Беспощадная волна, смывающая все песочные замки, которые он с таким кропотливым трудом пытался возвести всё это время. Рядом с ней Джон чувствует себя до ужаса эмоциональным. И ему кажется это отвратительным. Потому что все его эмоции, проявляемые рядом с ней, построены лишь на разрушении и боли, что не слишком уж нравится брату. — Что? — он осекается, прочищая горло. — Что ты видел? — Коллапс неминуем. Грядёт закат мира, но вместе с ним следует и новый рассвет. Я знаю, насколько ты винишь себя, — Джозеф смотрит на него, но видит намного глубже. Даже то, что Джон неосознанно хочет скрыть. — Не стоит. Самоистязанием ты не добьёшься ничего, кроме презрения. Направь силы в нужное русло. Позволь Господу вести тебя. Джон рассеяно качает головой, упираясь взглядом в стол. — Мне кажется, я иду по неправильному пути, — каждое слово-признание даётся ему с великим трудом. — После того, что случилось… после того, как я едва не умер, в моей душе поселилось смятение. И я не знаю, как мне с этим справиться. На несколько томительно долгих мгновений над братьями виснет неудобное молчание. В отличие от безмятежного Джозефа, взирающего на мир через призму всепоглощающей любви и принятия, Джон продолжал чувствовать себя неправильным. Недостойным. — Страх смерти понятен. Только неблагодарный не будет бояться, но, Джон, взгляни на этих людей за окном. Они трудятся и молятся. Они верят в тебя, своего покровителя и защитника. Они открыты для твоей любви и любви Господне. Не отказывай им в этом. Не забирай то, что они так желали заполучить. — Я понимаю. — Чтобы перестать бояться, тебе нужно взглянуть в глаза той, кто причинила тебе больше всего боли. Взглянуть и простить. Осознай, что даже такие заблудшие души достойны верного пути. Прими это, пропусти сквозь себя и помоги. Когда Джон всё же находит в себе силы, чтобы поднять голову и взглянуть на Отца, то видит лишь открытую полуулыбку, теплящуюся в уголках его губ. Это невольно успокаивает. Ведь больше всего Креститель боится когда-либо лишится этой безопасности. Лишиться понятия и принятия. Для него семья была сразу всем. И он тщательно оберегал её. — Джессика упряма, но сейчас это только мешает. В первую очередь ей самой. Попробуй мягко направить её в нужном направлении. — Я уже начал давать ей блаж. — Увеличивай понемногу дозировку. Не давай ей сойти с верного пути. Я уже вижу, что она начинает сомневаться. — Благодарю, Отец. Они ещё немного разговаривают. Одновременно обо всём, но вместе с этим ни о чём конкретном. Однако благодаря этим разговорам Джон возвращает себе душевное спокойствие и благодушие. Поэтому когда Отец поднимается из-за стола, вынужденный уехать по делам, единственное, что может сам Креститель, это проводить его до автомобиля и крепко обнять напоследок, наслаждаясь теплом тела. Он ещё долго всматривается вслед уезжающей машине, прежде чем приветственно улыбнуться подошедшим к нему верующим. На некоторое время он задерживается на улице, выслушивая просьбы и рассказы. Работа по отстройке ранчо продвигается хорошо, и Джон обещает, что не оставит этот факт без внимания. Конечно же, он предпочитает делать вид, что не замечает, как шторка на втором этаже едва заметно дёргается. И уж точно он не замечает силуэт Джессики. В итоге и самому Джону приходится отъехать по делам, чтобы проверить состояние водонапорной башни. У них будет ещё много времени, чтобы выполнить все настояния Отца. Он в этом не сомневается.