Господь любит её

Комната встречает её свежестью улицы, деревянной мебелью и относительным простором. Совсем не похожа на тот металлический гроб, в котором Креститель прятал помощницу те несколько дней. Джессика на мгновение чувствует захлестнувшую её волну растерянности. Она медленно проходит в середину помещения, оглядывая кровать, мощный шкаф, письменный стол и стул. Здесь не было излишка, но комната не выглядит пустой. Отчасти её можно было назвать уютной. По крайней мере, это лучше, чем всё то, где ей доводилось жить всё это время. Даже когда Джессика стала достаточно взрослой, чтобы обеспечивать себя самостоятельно, ей едва хватало сил и денег, чтобы превратить ту противную каморку, в которой она спала, в нечто приятное. Позабыв о всё ещё присутствующей позади сектантке, Джесс делает несколько шагов к окну, отодвигая пальцами тонкую белую занавеску. Ранчо раскидывается среди бескрайних зелёных полей, вдалеке виднеются дороги и леса. Если постараться и прижаться к стеклу поплотнее, то можно разглядеть блестящую в солнечном свете полосу воды. Однако взгляд карих глаз едва ли охватывает все красоты округа, направленный вниз. Туда, где прощаются два брата. Если не знать подробностей их взаимоотношений, то кажется, будто Джессика подглядывает за семейной идиллией. Увиденное вызывает странное чувство: нечто среднее между отвращением и завистью. Впрочем, она достаточно быстро отскакивает от окна, едва ли Джон, словно почувствовал её пристальный взгляд, оборачивается к дому. Подумать только, она подглядывает за ним, будто её действительно волнует то, чем он занят. Фыркнув, Джесс оборачивается к молчаливой женщине, понимая, что за всё это время так и не спросила её имени. — Как тебя зовут? — Клер. — Хм. Теперь я буду заперта здесь? — наигранно скучающе интересуется Джессика, бросая ещё один взгляд в сторону окна. — Это не слишком рационально, только если тебе не приказали меня связать. — Никто не говорил тебя связывать или как-либо ограничивать перемещение. Ты можешь делать то, что хочешь. — Что? Ей кажется, что всё это слуховые галлюцинации, однако лицо Клер не выражает ни грамма насмешки. — Ты не пленница. И никто из нас не пленник. Ты можешь осмотреть дом и территорию. Если хочешь, я покажу тебе окрестности, чтобы потом тебе было легче ориентироваться. Джессика замирает. Мысли судорожно роятся в её голове потревоженным ульем. Она пытается уловить подвох. Не может быть всё так просто. Не после того, что Джон делал с ней в бункере. Не тогда, когда он буквально всем своим видом обещал, что не отпустит её так просто. Но теперь… она была свободна? Эта информация никак не могла найти приемлемый уголок в сознании, чтобы как следует там закрепиться. Слова Клер кажутся издёвкой. — Я хочу. — Хорошо. Пойдём сейчас или тебе нужно время, чтобы отдохнуть? Боясь передумать, Джесс решительно говорит: — Сейчас. При неторопливом осмотре ранчо выглядит как загородная резиденция какого-нибудь зажиточного богатея, не особо любящего роскошь. Джессика рассматривает деревянные стены и висевшие на них картины, трогает пальцами перила, взирает на оленьи головы, мебель и все эти милые украшения, по типу цветов в горшках и статуэтках, призванных создавать уют. Общую картину даже не портят религиозные надписи или кресты, периодически попадающиеся на глаза. Клер в действительности показывает ей всё, что есть внутри, словно не боится, что когда Джесс сбежит, то воспользуется информацией против них. Они прогуливаются по второму этажу, выходят на широкий балкон и наблюдает за мирной жизнью, что кажется одной большой подделкой. В дальнее крыло они не попадают. Клер говорит, что оно пострадало намного сильнее, чем всё остальное, и им требуется время, чтобы восстановить разрушения. В глубинах души Джессика чувствует укол совести, но внешне едва ли показывает это. После они покидают пределы ранчо, чтобы оказаться на улице. К тому моменту Джесс узнаёт, что Джон вместе с несколькими сектантами уехал по делам, и теперь она может не опасаться их неожиданной встречи. Это приносит долю спокойствия, хотя помощница всё ещё чувствует себя до ужаса собранной, готовой в любой момент сражаться или же бежать. Снаружи людей намного больше, чем в доме. Это объясняется тем, что пока в день в разгаре, они трудятся для восстановления ранчо. Клер приветливо здоровается с каждым, называя их по имени. И Джесс ничего не остаётся, как следовать за ней послушной тенью. Она рассматривает обуглившие стены и разбитые окна, к разрушениям которых она была причастна. Ожидает упрёков, но встречает лишь приветствия. Нельзя сказать, что абсолютно все сектанты относятся к ней дружелюбно, есть и те, кто предпочитают игнорировать её существование, а едва ли она отходит в сторону, кидать вслед хмурые взгляды. Однако их не так много, как ожидала сама Джессика. И это лишь больше путает. Когда она была среди сопротивленцев, то часто сталкивалась с неприязнью, но и иной раз с открытой ненавистью не только по отношениям к братьям Сид, но и к тем, кто за ними следовал. Поэтому было логично ожидать подобного отношения от тех, кого Джессика считала врагом. Она буквально уничтожала их инфраструктуру, убивала отцов и сыновей. Несла только боль и разрушения. — Почему вы ко мне так добры? — не выдержав, спрашивает Джесс, когда они отходят от остальных на достаточное расстояние. — Вы должны ненавидеть меня. Я уничтожала всё, что вам дорого, и чуть не убила Джона. Это… — Мы не забыли твоего гнева, но Отец говорит, что каждый достоин прощения, независимо от того, сколько зла он причинил, — Клер указывает рукой на неглубокий вырез, через которые можно рассмотреть рваную, едва заживающую татуировку. — Разве он не помог тебе обнажить грех? Ты уже на пути к исцелению. Джесс дёргается в попытке прикрыть татуировку, но в последний момент останавливается, хмуро произнося: — Это ничего не значит. — Для нас это значит многое. — Джозеф просто забивает ваши головы религиозной чушью. Он преступник, как и остальные Сиды. — Не говори так! Ты не понимаешь, что несёшь. — Я говорю правду. — До прихода Отца мы страдали! Жили во лжи и не видели дальше собственного носа. Мы были брошены страной и политиками, запершимися в золотой клетке и считающими, что везде также хорошо, как у них. Отец открыл нам глаза, показал, что мы способны на большее, чем жалко догнивать свой век. Мы многим обязаны им, поэтому не смей! Не смей говорить, что мы слепы. Джессика открывает рот, но натыкается на яростный взгляд Клер. Та искренне верила в то, что говорила, и встречала чужую точку зрения отчаянным протестом. Спорить с ней то же самое, что пытаться поговорить со стеной. У неё будет шанс спасти их, но не сейчас. Сейчас ей нужно смотреть и запомнить. Искать подходящий момент, чтобы сбежать. Джесс уверена, что сопротивление уже ищет её и разрабатывает планы, как вытащить из логова врага. Ей же нужно воспользоваться случаем и узнать как можно больше слабых мест. Та битва была проиграна, но война ещё не окончена. Пока что Джессика натягивает на лицо примирительную улыбку, выдавливая из себя слова: — Прости. — Тебе не стоит извиняться, — качает головой Клер, несколько расслабляясь. — Давай я покажу тебе реку? — Хорошо. Остаток дня они проводят в нерасторопных прогулках, осмотре ближайших к ранчу территорий и разговорах. К последнему Джесс поначалу отнеслась с долей скептицизма, но, оказывается, Клер была неплохим собеседником, когда не задевала тему религии и всеобъемлющей любви к братьям Сид. Едва закатное солнце трогает первыми лучами линию горизонта, как присутствующие на улице женщины спешат в дом. И Клер стремиться за ними, подхватив под локоть растерянную Джессику. — Куда все идут? — Нужно приготовить ужин, — улыбается женщина, оглянувшись на неё. — После тяжёлого дня у нас принято ужинать всем вместе. Кухня на ранчо кажется поистине огромной. Она вмещает в себя десять женщин, да так хорошо, что те не сталкиваются локтями, когда пользуются одним столом, стоящим посредине помещения. Клер моментально присоединяется к остальным, встречая одобрительные выкрики и улыбки. Джесс предпочитает остаться в дверях молчаливым наблюдателем. Несмотря на то, что в тёмной и холодной камере бункера она провела не так много времени, чтобы начать сходить с ума, Джессика чувствует, что нечто внутри неё в тот момент надломилось. И когда Джон вновь вывел её на свет, который она сама уже не надеялась увидеть, всё, кажется, предстало в совершенно ином свете. Всё тот же мир. Те же проблемы. Те же люди. Но помощница словно вынуждена смотреть на это под другим углом. Будто едва не наступившая смерть Джона, когда она смотрела в его глубокие синие глаза и упиралась дулом пистолета в дрогнувшее в испуге тело, изменила нечто в ней самой. — Не стой там, — неожиданно обращается к ней одна из женщин, проходя мимо с большой кастрюлей. — Помоги нам. — Да! Я бы не отказалась от лишней пары рук. — Мясо требует разделки. — С мясом мы справимся, лучше пусть нарежет овощи. — Не лезьте к ней, — не слишком рьяно откликается Клер, поднимая голову от разделки птицы. — Лучше займитесь делом. — Не будь такой строгой, — улыбается светловолосая девушка, совсем юная. — Помоги нам, пожалуйста, — а это уже обращение к самой Джессике. — Я не… — Да, один раз. — Именно. — Хорошо, — неожиданно для себя идёт на попятную Джесс, отлипая от дверного косяка, чтобы сделать несколько шагов внутрь кухни, закатывая рукава платья. — Что конкретно мне нужно делать? Работу ей находят быстро. Джессика встаёт за один из свободных столов, получает в руки разделочную доску и средних размеров нож. Рядом с ней ставят тарелку с вымытыми овощами и миску. Нужно было нарезать салат. Нож ложится в руку не так, как нужно. Джесс несколько секунд прикидывает, как удобнее с ним обращаться и поможет ли он в побеге, но потом откидывает идею прочь. Не тогда, когда снаружи остаются больше двух десятков мужчин, большая часть из которых вооружены огнестрельным оружием. Нож против них напоминает шутку. Поначалу она нарезает овощи, прислушиваясь к общим разговор, в попытках вынести нечто полезное, но быстро понимает, что вряд ли получит какую-то ценную информацию. Женщины обсуждают насущные проблемы, семью, детей, мужей и то, чем будут заниматься в ближайшие дни. Ничего, что можно было использовать для атаки. Так проходит несколько минут. В какой-то момент Джессика погружается в мысли слишком сильно, обдумывая сложившуюся ситуацию. Она методично нарезает овощи, не особо следя за тем, что ей их постоянно подсовывают. По крайней мере, Джесс хочется верить в то, что освобождённая Хадсон вписалась в ряды сопротивления и идёт на поправку после всего, что успел с ней сотворить Джон. Ей даже не хочется думать, мог ли креститель совершить с заместительницей шерифа то же самое, что сделал с самой помощницей, пока та «гостила» в его бункере. За нерадужными мыслями Джессика едва ли замечает воцарившую на кухне тишину, словно некто внезапно выключил звук. — Смотрю, ты уже освоилась? — мужской голос ударяет безжалостной плетью меж лопаток. От неожиданности Джесс подпрыгивает на месте, резко оборачиваясь и выставляя нож, чей тупой конец упирается в светло-голубую рубашку. Джон усмехается, впиваясь в её лицо цепким взглядом. — Очень грозно. — Ты напугал меня, — шипит Джессика, чувствуя себя в клетке, несмотря на то, что по бокам всё ещё присутствуют пути к отступлению. — Не знал, что бравую помощницу так легко испугать, — Джон цепляет пальцем нож, отводя в сторону, словно совсем не боится, что Джесс может резко податься вперёд и вонзить остриё в его грудь. — Прости. В его исполнении извинения звучат ядовитой смесью. Ей требуется всё обладание, чтобы посмотреть в синие глаза, при этом выдержав на лице спокойное выражение. Джон Сид был одной из опухолей, пожирающих округ. Один из тех, кого ей следовало убить, чтобы освободить эти земли. Но не сейчас. Вместо этого Джессика разворачивается к столу, предпочитая делать вид, что слишком занята нарезкой овощей. Хотя внутри она обмирает от осознания того, что Креститель стоит за её спиной. Так близко, что сделай она полтора шага назад, и уткнётся в его грудь. Перед глазами невольно мелькает сцена в душе. Сердце сжимается. — Мне нужно закончить. — Теперь я вижу, что твоё мастерство распространяется не только на убийства, — Джон даже не думает уходить, хотя она буквально намекает ему всем своим видом. Вместо этого Сид пристраивается сбоку от неё, прислоняясь к гарнитуру, и запускает пальцы в тарелку, вытаскивая кусок огурца, чтобы закинуть себе в рот. Джессике хочется послать его нахер. — Ты пришёл действовать мне на нервы? — Хочу узнать тебя получше. — Обычно это говорят до того, как похищают друзей и пытают. — М-м. Ну, это ведь не я вторгся в твой дом и начал убивать тех, кто тебе дорог, — Джона не слишком трогают её слова. — Я только защищался, вместе с этим пытаясь показать тебе, что ты поступаешь неправильно. — Ты так благороден. — Благодарю, приятно слышать это из твоих уст. Не выдержав, Джессика со стуком откладывает нож в сторону, разворачиваясь к Джону, что насмешливо склонил голову к плечу, поглядывая на неё с высоты своего огромного роста. По сравнению с ним Джесс выглядела как та раздражающая мелкая собака, лающая на всех подряд. — Какую игру ты ведёшь? — Игру? Я не играю с тобой. И мне кажется, что всё это время, что мы знакомы, я продолжал быть с тобой предельно честным, что не скажешь о тебе. — Ты — преступник. Я не обязана быть с тобой честной. Неожиданно Джон смеётся, закидывая голову назад, словно то, что сказала Джессика, самое смешное, что ему когда-либо доводилось слышать. Это несколько выбивает её из колеи. — Разве я перестаю быть человеком? — Что? — Ты приехала сюда и начала убивать всех без разбору, совсем не задумываясь, что у них есть семьи и мечты. Ты обрывала их жизни, как какой-то палач, и твердила, что это правильно. Так чем ты лучше меня? — Я действую в рамках закона. — Ты — преступница, и когда ты пересечёшь округ Хоуп, чтобы вернуться домой, то твоя обожаемая власть будет судить тебя как преступницу. Джессика осекается. Джон говорит спокойно, можно сказать размеренно и певуче, но в его глазах железная решимость. Она могла бы возразить ему, сказав, что он лжёт. Но проблема состояла в том, что всё, что он озвучил, когда-то были мыслями самой Джессики. Теми, что она предпочитала спрятать и не вытаскивать на протяжении всех дней, что провела на этой земле. Ей не хотелось думать о том, что она убивает, хотя до этого ни разу этого не делала. Она просто позволила сделать из себя машину, затолкав собственные чувства как можно дальше. Но чёртов Креститель умудрился залезть ледяными пальцами ей под кожу, распотрошив всё то, что она столь тщательно оберегала. За это она ненавидит его ещё больше. Однако вместо того, чтобы продолжить словесную баталию, Джессика отступает. Она едва ли смотрит на Джона, цепляясь краем глаза за фигуру Клер, мелькнувшую в аркообразном проёме, и мгновенно устремляется к ней. Нет, она не бежит. Не бежит. Ей просто требуется время, чтобы прийти в себя. Зализать раны и дать Джону достойный бой. К тому же провоцировать его в его же доме было глупо. Они могли играть в препирательства, но Джесс должна была знать, когда ей следует остановиться. Джон был бомбой. И каждое её слово резало один из проводов, тянувшихся к нему. Рванёт или нет? Сможет ли она пережить взрыв или будет разорвана на части и похоронена под обломками? — Вы накрываете на стол? — спрашивает Джесс, замечая в руках Клер тарелку. — Я помогу. — Разве ты не говорила с, — Клер оборачивается к кухни и осекается, — да, хорошо, твоя помощь была бы кстати. Возьми вон те тарелки и пошли со мной. Джессика старается не задумываться над тем, что помогает накрыть на стол в доме своего врага. Она вообще старается не думать о том, что делает сейчас. В первую очередь ей нужно выжить и сбежать. Всё остальное было неважно. Неважно и то, что Джесс постоянно чувствует внимательный взгляд синих глаз, прожигающих спину. Хотя самого обладателя она не замечает, сколько бы не оборачивалась. Чёртов Сид! Закончив помогать расставлять тарелки на длинном деревянном столе, за которым не так давно она обедала с двумя братьями Сид, Джессика спешит вернуться в комнату. Однако Клер и ещё одна девушка, имя которой она не запомнила, ловят её, упрашивая присоединиться к ним. — Ты тоже готовила, — говорит светловолосая юная сектантка. Кажется, её зовут Мэри. — Будет справедливо, если ты поешь с нами. — Я поем в комнате. — Пожалуйста. Отведай с нами еды. — Не будь упрямой. В итогу её сажают за стол. Джессика чувствует ком тошноты, подкатывающий к горлу, когда видит Джона, сидящего во главе стола. Такого благодушного и улыбчивого. Словно и нет того безумца, что сдирает с людей кожу и упивается этим. Вокруг шумно и весело. Сектанты разговаривают, смеются и улыбаются. Если на мгновение абстрагироваться от действительности, то сама Джесс выглядит им подстать. В платье с религиозной тематикой Врат Эдема, сидящая за одним столом с врагом. Что сказал бы Датч, если бы увидел эту картину? — Прошу минуту тишины и вашего внимания, — негромкий голос Джона пронзает гул, моментально заставляя всех замолчать. — Давайте помолимся Господу нашему за еду, воздадим благодарность и Отцу, что помогает поддерживать веру в наших сердцах. Сектанты берётся за руки. Джессика следует их примеру, не желая привлекать к себе лишнее внимание. Пусть думают, что она смирилась. Пока все молятся, закрыв глаза, Джесс смотрит вниз. На стол и белую тарелку. И думает. ДумаетДумаетДумает. Ужин проходит в относительном спокойствии, несмотря на то, что ей в горло не лезет ни кусочка. После трапезы, пока женщины поднимаются из-за столов, чтобы отнести посуду на кухню, мужчины выходят на улицу, разжигая большой костёр. Спустя несколько минут оттуда раздаётся звуки игры на гитары и недружный хор песни. Слишком мирно. Слишком неправильно. Не желая и дальше участвовать в этом спектакле, Джессика покидает кухню, стремительно поднимаясь на вверх, в комнату, под прицелом нескольких пар глаз. Прячась в полутьме комнаты, она ещё некоторое время рассматривает царившие в вечернем мраке гуляния, переполненные смехом и жизнью. В её груди всё превращается в кусок ледяной глыбы.