Господь любит её

Первое, что видит Джессика, открыв глаза, лицо Джона. Ей требуется долгие секунды, чтобы окончательно прийти в себя, попытавшись восстановить хронологию недавних событий. Те проносятся ярким калейдоскопом перед глазами, обрушивая физическую боль словно поток ледяной воды. Хочется провалиться обратно в сон. Отказаться от реальности, в которой она живёт последние месяцы, всё больше утопая в этой ядовито-сладкой патоке. Когда Джессика пошла не по тому пути? Когда взвалила на себя больше, чем сможет унести? Когда начала принимать всё то, что происходит с ней, как данность? В голове судорожными обрывками порхали отрывки разговора с Мэри Мэй. Как лоскутное одеяло, сшитое из неподходящих кусков, что в свою очередь создают единую картину. Только от этого не легче. — Сколько пальцев я показываю? — мужской голос врывается в сознание дуновением ледяного ветра. Джессика рассеяно моргает и фокусирует внимание не на его руках, а на лице. Слишком серьёзное и сосредоточенное. Слишком неподходящее. — Какая разница? — Не заставляй меня повторять. Она хочет засмеяться, но смешок встаёт поперёк горла хриплым кашлем. Джон нависает над ней гильотиной, смотрит так внимательно и проникновенно, словно видит в ней нечто большее, чем морально разлагающегося человека, неспособного и дальше бороться за место под солнцем. И от этого взгляда становится тошно. Джессика ненавидела младшего Сида. Она могла поклясться, что ненавидела его. За всё то, что он делал и говорил. И за то, как он смотрел на неё. Последнее она ненавидела особенно сильно. Потому что Джон должен был ненавидеть её так же ярко, как она его. Однако в его глазах она всегда находит намного больше, чем ожидает. Он терзает её душу и тело. Выворачивает наизнанку мысли, чтобы после сшить обратно неровным стежком. Он пользуется ею, заставляет быть там и делать то, что она не хочет, и упивается этим зрелищем, как каким-то спектаклем в театре. Она раздражала его, вытаскивала ржавыми щипцами все те эмоции, что младший Сид так старательно подавлял под чутким присмотром брата. Тогда почему? Почему после того, что он сделал с ней, после всего того, что она увидела в нём, Джессика продолжает чувствовать себя так, будто она единственная — кто делает всё неправильно? — Джессика. — Три. Ты показываешь мне три пальца. На лице Джона мелькает раздражение и что-то ещё, но он всё же выпрямляется, отстраняясь от неё. Джесс невольно следит за ним взглядом, пытаясь уловить малейшие изменения в языке его тела. Мэри Мэй сказала, что ей нужно втереться в доверие и выведать информацию. Стать шпионом в лагере эдемщиков. Неужели сопротивление не допускает мысли о том, что Джессика может провалиться? Не выдержать напора крестителя и сдаться? Как многие до этого. Что было в ней такого, что порождало в них надежду? В конце концов, она ни чем не отличалась от десятков других людей. Да, внутри неё был огонь сокрушительной ярости, питающийся от её давних и горьких обид. Однако как сильно этот огонь подпитывал её, так же сильно он и разрушал, оставляя после себя всё меньше искренности. Кажется, будто душа помощницы шерифа — это пепел и тлеющие угли, на которых она работает, как старый разваливающийся паровоз. — У тебя много ушибов, но это не смертельно, — Джон говорит ровным тоном, не смотря в её сторону, — и скорее всего сотрясение мозга. — Вот как. — Твои друзья из сопротивления приходили за тобой, — скупая констатация факта, — так почему ты всё ещё здесь? Вот он. Переломный момент. Джессика медленно садится, морщась от ноющей боли, разливающейся по телу. Она не так легко отделалась, как предполагала изначально, но, по крайней мере, жива. Поднимает голову и смотрит на профиль Джона, хмурясь. Тот не давит, но она кожей чувствует вибрирующий интерес, растекающийся по полу подобно дыму. Сердце ускоряет бег. Кажется, она слышит эхо барабанного боя в ушах, оттого собственные слова кажутся совсем тихими: — Приходили, но не для того, чтобы забрать, и они не мои друзья. Атмосфера в комнате неуловимо меняется, будто кто-то щелкает переключателем. Джон оборачивается к ней, впиваясь в женскую фигуру, силясь разглядеть малейшие намёки на ложь, но лишь сталкивается с хмурым уставшим взглядом. Джессика чувствует дрожь, прокатившуюся вдоль позвоночника, но никак себя не выдаёт. С Сидами так нельзя. Едва покажешь им собственные слабости, как они моментально вцепятся в них, как чёртовы стервятники. — Что же заставило тебя так считать? — Они мне это сказали. — Сказали что? Джессика морщится. — Они думают, что ты успел залезть мне в голову за то время, что я нахожусь здесь. Боятся, что я встала на твою сторону и могу рассказать то, что знаю. — А ты многое знаешь? — Не уверена. — Значит… они попытались тебя устранить? — Джон перекатывает слова на языке, словно пробует на вкус. Он не выглядит убеждённым, однако и не показывает признаков доверия. — Все те, ради кого ты жертвовала всем? Джессика пожимает плечами, опуская голову, разглядывая подрагивающие руки. Словно она какой-то невротик на приёме у врача. — Их намерения были более чем прозрачны. — Тогда почему ты сидишь здесь, а не мертва как те, кто был рядом с тобой? — Они хотели поговорить, а после… их спугнули звуки подъезжающей машины. Я не могу вспомнить точно. Джон молчит. Он не верит ей. Не может поймать на лжи, но и не складывает в голове убогий пазл, который помощница рассыпает перед ним разноцветными фрагментами. Конечно, едва ли его можно убедить чем-то столь поверхностным. Ей хочется поморщиться. Эта идея была отвратительной, и Мэри Мэй вместе с Джеромом должна была это понимать. Однако они всё же решили попытаться проиграть её, и теперь Джессика ходит по натянутому канату перед Джоном, мать его, Сидом, пытаясь доказать ему то, что она не лжёт. Дерьмо. Ей нужно что-то, что могло бы убедить его, проникнуться её ситуацией и понять, почему она говорит именно так… почему. Еле слышный выдох рвётся из приоткрытых губ. Джессика собирается с силами, чтобы поднять голову, взглянув в его сторону. — Я ведь тоже росла в приюте, — она замечает как его глаза непроизвольно расширяются. — Что? Не успел узнать об этом? У неё нет другого выбора, кроме как прибегнуть к козырям, что она столь бережно прятала до этого момента. И лучше бы Джону как следует оценить этот широкий жест с её стороны. — Не было времени, а после связь с внешним миром оборвалась. — Вот как… мой биологический отец избивал меня и мать каждый день, — она говорит чуть торопливо, словно боится, что может в любой момент передумать и замолчать. — Поводом могло стать всё, что угодно, либо его вовсе могло и не быть. Он знал, что никто не даст ему сдачи, что всё, что он делал в стенах его собственного дома с нами, останется безнаказанным. Я думаю, он любил это… знаешь, чувствовать власть над чужими жизнями. Джон молчит и слушает, смотрит так внимательно, словно проникает в самую душу, желая разглядеть каждый потаённый клочок. И это помогает ей продолжить, несмотря на то, что поначалу Джесс предполагала, будто собственное откровение перед врагом будет даваться ей намного сложнее. Однако младший Сид выглядел благородно в роли невольного слушателя. — Моя мать, мне кажется, она давно смирилась со своей участью. Она не пыталась бороться или сбежать. Она терпела. Иногда мне казалось, будто она давно исчезла, оставив после себя лишь оболочку, в то время как её разум прибывал где-то глубоко в её сознании, огороженный от внешнего мира какими-то своими иллюзиями. В отличие от неё я всё ещё была там. Я смотрела. Я чувствовала. И это разрывало меня изнутри. С каждой грёбаной секундой. Каждый раз, когда я выходила на улицу и видела жалостливые взгляды соседей. Каждый раз, когда они ничего не делали, а просто смотрели. Это продолжалось так долго, что я начала терять счёт времени. Желание сбежать было сильным, но страх был намного сильнее. Мне казалось, что если я уйду, то он найдёт меня и убьёт. Хах. Да я и сама хотела себя убить. Так много раз хотела, но всегда останавливалась. Понимаешь? — Почему? — Я думала, что смерть избавит меня от боли, но проблема заключалась в том, что я никогда не хотела умирать, — Джессика натянуто усмехается и отворачивается, делает ещё один судорожный вздох, желая свернуть неприятную тему. — Спустя несколько лет кто-то из соседей всё же забил тревогу, и меня забрали в приют. Я побывала в трёх семьях, прежде чем стала слишком взрослой для этого дерьма… к чему я это всё виду? Я могу сколько угодно верить в людей, но это не значит, что я им доверяю. Не после произошедшего. В сопротивлении много хороших ребят, но не все они готовы жертвовать стабильностью ради того, кого знают лишь пару месяцев. В комнате ненадолго виснет неуютная пауза. Скомканный рассказ получается коротким и не слишком последовательным, но Джесс слишком опустошена и морально уничтожена, чтобы углубляться в события прошлого. Она и так приоткрыла слишком много для того, кого не считала близким. Джон был единственным, не считая когда-то там работающего с ней психолога, кому она решилась рассказать о взаимоотношениях в её биологической семье. И, на удивление, она практически не жалела об этом, будто этот разговор был искренним, а не с целью завладеть кусочком доверия крестителя. — Тогда почему ты решила стать полицейским? — неожиданно интересуется Джон, склонив голову на бок. — Я ловлю кайф, когда бью моральных уродов, — Джессика отвечает не задумываясь, скользя взглядом по его внимательному лицу. — Мне нравится превращать жизни виновных в ад. Такой ответ тебя устроит? — Ты не была до конца честна со мной. — Разумеется нет, но не считаешь ли ты, что на сегодня между нами достаточно честности? Джон качает голову и делает несколько шагов к ней, чтобы не прерывать зрительного контакта, Джессике приходится запрокинуть голову. — Ты когда-нибудь хотела убить биологического отца? — Каждый раз, когда смотрела на него. — И ты… — Я не сделала этого, потому что к тому моменту, как я поступила на службу, он сдох от цирроза печени. И это его спасло. Джон растягивает губы в улыбке, понятной лишь ему одному, и протягивает руку. Джессика невольно напрягается, ожидая чего угодно, но вместо этого мужчина лишь проводит кончиками пальцев по ссадине на её скуле. И есть в этом жесте нечто столь нежное и понимающее, что на мгновение она забывает, как дышать. — Настоящая леди гнев. — Тебе ведь это и нравится. Он не отрицает. Смотрит на неё нечитаемым взглядом, в котором отражается она самая: избитая, беззащитная и такая манящая, а после наклоняется, прикасаясь к тёплым обкусанным губам. Джессика замирает, запирая в лёгких кислород, закрывает глаза и позволяет себе раствориться в моменте столь необходимой близости, цепляясь пальцами за голубую рубашку. Это настолько неправильно и отвратительно, что её должно тошнить от самой себя. Но не сейчас. Не тогда, когда Джон, находящийся рядом с ней, кажется единственным правильным человеком на всей этой дерьмовой планете, который может понять её без слов. Который чувствует то же, что и она. Который разделяет её боль и злость. И это подкупает намного лучше, чем сотни и сотни слов невысказанного утешения и жалости. Их поцелуй отдаёт привкусом железа. В голове Джессики мелькает мысль о том, что она никогда не ощущала ничего более искреннего.